Жанр: Лирика
Долгое-долгое детство
...оить Вас по таким
пустякам.
Когда пробьет час, я махну Вам с башни белым платком. Следите.
Известная Вам Людсения".
Какая странная шутка! Или она все свои надежды уже растеряла, через все страхи
прошла, или, наоборот, смерть
еще не коснулась ее. Это письмо даже встревожило меня. Может, моя шутка не к
месту пришлась. Вон какие она
невеселые мысли вызвала.
На следующий день я отправил новый весело-невеселый лист магнолии. Сообщил, что
сейчас как раз натачиваю
копье, которым пробью семь железных дверей. Попросил махнуть не белым, а красным
платком. Пояснил:
красный цвет еще прибавит мне сил и страсти. Через день пришел ответ.
"Грустнолицый веселый Капитан!
Ржание Вашего крылатого коня день ото дня доносится все сильней. Порой от него
трясутся и готовы рухнуть
стены моей темницы. Вот кто воистину голосом камни раскалывает! Теперь я верю,
что скоро вырвусь на
свободу. Хорошо бы, если меня встречали барабанами. Я люблю, когда бьют
барабаны..."
Тем временем Первое мая подошло. Мои соседи по палате ушли в город, праздник
смотреть. Они уже на ногах,
выздоравливают. В открытое окно тянет терпким ароматом. Говорили, что еще вчера
зацвела магнолия. Я бы
подошел к окну, взглянул, но нет сил, голова кружится. Когда лежу, вроде сносно
еще... Нет, надо все же
попытаться. Натянул пижамные штаны, рубашку белую надел, волосы расчесал, выпил
полстакана виноградного
сока. Теперь до окна добраться прыти хватит. Только встал и шага два сделал, как
в дверь тихонько постучали.
Откликнулся. Дверь открылась. Сначала показалась рука с красным тюльпаном, потом
вошла Людмила.
- С праздником, Капитан! Вот вам и красный цвет. Пусть прибавит вам сил и
страсти.
Я, кажется, покачнулся. Она подбежала и взяла меня за плечо. Хотела отвести к
кровати.
- Нет, это я так, при виде вас покачнулся, - объяснил я. - Пойдемте лучше к
окну.
Мы подошли и оперлись о подоконник. Она долго смотрела на меня, потом сказала:
- В таком состоянии... А еще бравые письма пишет.
- Да я вроде держусь пока, - пробормотал я, - не поддаюсь...
Я поднял голову и увидел вокруг совсем другой мир - красивый и молодой. За
ветвями, усыпанными белыми
цветами магнолий, синеет море. Где-то внизу раздается песня. Здесь тихо. Только
какая-то птица высвистывает
свое. А мы на мир, из которого еще и кусочка не прожили, смотрим со стороны.
Пока и это хорошо.
- А у меня никакого для вас праздничного подарка нет, - приуныл я. - Вчера мне
ребята бутылку вина
принесли. Давайте выпьем ее. Нам ведь тоже праздник полагается.
- Давайте! - оживилась Людмила. Даже в умные свои ладоши захлопала.
- Потом я вам стихи прочитаю...
- Тогда наше застолье почище царского будет!
Бутылку я открыл довольно ловко. Не пропала еще солдатская сноровка. Людмила тем
временем налила в стакан
воды и поставила в него цветок. Нашла еще два стакана. Я разлил вино.
- Ну, за что мы выпьем? - спросил я.
- За праздник. Праздник - это штука вечная.
- Вечная штука и так проживет, без тостов...
- А что не вечно, тому и тосты жизни не продлят. За праздник! - она вскинула
руку со своим стаканом. Мы
чокнулись.
- За праздник! - повторил я. И мы оба выпили свои стаканы до дна.
По лицу Людмилы пробежал румянец. Из темной глуби глаз пробился свет. А я
чувствую, как возвращается ко
мне очень далекое, драгоценное, почти забытое состояние - я пьянею. В небо ли
взлететь, в землю ли уйти -
мне сейчас все едино.
- А теперь почитайте стихи.
- Нет еще, градусов не хватает, - начал важничать я. И потянулся к бутылке.
Умная Людмилина рука
придержала мою, потерявшую уздечку, руку.
- Хватит, Капитан, - сказала она. - Вы вспугнете нашу маленькую радость. И она
улетит от нас.
Да, в это мгновение я был полон странной отваги. Я не только счастлив сам, я
могу сделать счастливым любого.
Мое могущество беспредельно. Вот качну головой - и по небесам проходит зыбь.
- Тогда извольте, слушайте, милостивая синьора!
- Нет, не надо, Капитан, сегодня не будем стараться шутить. Сегодня мне понастоящему
весело, по-настоящему
хорошо.
Я прочитал стихи о любви. Наверно, не бог весть что это за стихи были. Но,
слушая их, Людмила притихла.
Опустив голову, долго молчала, потом подняла на меня свой бездонный взгляд.
- Женщине возле вас, наверное, укромно, тепло... Наверное, она счастлива...
Будет счастлива...
Я словно очнулся вдруг. Слово "счастье" прозвучало для меня странно и пугающе.
Казалось, что и ко мне, и к
той, которая тоскует и ждет вдалеке, счастье уже и не прикоснется. И в то же
время, сознаюсь, от слов "возле вас
укромно и тепло" я совсем обмяк. Мужскому роду-племени такие слова не часто
достаются.
Пройдет еще много времени, и женщина, идущая рядом со мной, скажет: "И весь этот
город, все эти люди и знать
не знают, какая я счастливая. Если бы знали, не спешили бы, останавливались, на
меня смотрели, удивлялись и
восхищались. Всего только по улице с тобой иду, и уже счастлива..." Вот какие
слова услышу я! Да, счастливыми
не делают, счастливыми бывают. Слишком поздно приходит к нам эта немудреная
премудрость.
- Высокой мерой вы меня смерили, - сказал я, смутившись. - Но смогу ли я сделать
ее счастливой? Это ведь
всей жизни дело. А жизнь-то...
- Для счастья не жизнь нужна, для счастья мгновения хватит... А вы и жить долго
будете, - сказала она
спокойно, как о чем-то давно известном. - У вас ресницы короткие. Из глаз
надежда не ушла. У человека
сначала глаза умирают, потом уже сам. Ну-ка, дайте руку.
Людмила положила мою руку на свою ладонь.
- О-хо! Вот это линия жизни, конца даже нет. Через три пропасти проходит, но не
обрывается. Рука у вас
маленькая, сухая. У моего этого мужа руки большие, мясистые. Он очень сильный. А
тот муж, мой муж, родной,
был на вас похож. Кудрявые волосы, лоб, руки, улыбка... В первый же год войны
погиб. - Она крепко стиснула
мою руку. - А вы живите! Пожалуйста, живите.
Вдруг прямо над нами возникла белая тень. Это была сумасбродная, то и дело
будоражившая весь госпиталь
начмед Мария Аристарховна. Мы ее между собой называем Страховка.
- Госпиталь это, черт возьми, или сад влюбленных? Куда ни пойдешь - сидят
парами, как павлин с павой -
хвосты веером распустили! - увидев бутылку с вином, она еще больше взбеленилась.
- Вино? Ну, конечно, все
как полагается! - И она заорала на Людмилу: - Марш отсюда! Чтоб духу вашего
здесь не было! Муж ее
лечиться послал, а она по чужим палатам вино глушит. Если так пойдет, мы
откажемся вас лечить. Вы почему не
встаете? Что, уже на ногах стоять не можете?
- Вы на меня не кричите. Если отказываетесь, так отказывайтесь. Но не кричите, -
сказала Людмила, не
поднимаясь с места. - Все мои страхи позади остались, Мария Аристарховна, вам
это известно.
От такого внезапного наскока я растерялся. Даже рта раскрыть не могу, ничего не
соображу. Да и всю жизнь так
было, возьмут меня врасплох, и я перед бесстыдством, наглым напором теряюсь.
- Это... Мария Аристарховна... - пробормотал я.
- А с вами разговор особый будет! Марш в постель! Я не шевельнулся. Она опять
набросилась на Людмилу.
- Вы что, карету ждете? Карета подана! Извольте! - она показала на дверь.
Людмила не спеша поднялась с места. Я встал, шагнул к ней:
- Людмила!
- Ну, будь здоров. Я еще приду. - Даже не взглянув на начмеда, она вышла. Тут же
исчезла и Мария
Аристарховна. Праздник наш завершился.
А я-то, я! В каком жалком, беспомощном, глупом виде остался я стоять! А ведь
только эта наглая злая баба
раскрыла рот и сказала первое слово, я должен был закричать: "Вон отсюда, Мария
Аристарховна! Вон! Я не
позволю вам унижать Людмилу и меня. Марш! Марш отсюда, Мария Аристарховна, майор
медицинской
службы!" - должен был заорать я сам. Что есть силы хлопнуть по столу, пнуть
ногой вот эту тумбочку, с
треском разодрать рубаху на груди должен был я. Догнать, наконец, у дверей
Людмилу, взять за руку и снова
посадить на место. Должен был!.. И ничего этого не сделал. Слюнтяй! Трусливая
душонка! А как гордо, как
высоко держала себя Людмила. Вот такие-то люди и должны бы приходить в этот мир
навечно...
Людмила и завтра не пришла, и послезавтра. Не прислала и весточки. Видно,
разочаровалась, крепко
разочаровалась во мне. Да иначе и быть не могло. Она же меня лихим джигитом на
резвом коне представляла, от
меня освобождения ждала, хоть маленькой коротенькой жизни у меня просила. А я,
как мальчишка, свалившийся
с ишака, беспомощно в пыли барахтался. Дескать, спасу, у смерти выкраду. А на
деле от вздорной бабы заслонить
не смог, при мне ей в лицо плюнули. Разве это не предательство?..
Надо сказать, что в будущем жизнь со мной за подобное поквиталась. Квит на квит.
Без обид. А я еще обижался.
Вскоре я поднялся на ноги, стал выходить на улицу, но подойти к Людмилиному
корпусу не хватало духу. Все
время поодаль бродил. Однажды после ужина пришла записка: "Что притихли,
Капитан? Вас видели на улице.
Если можете, приходите!" Я раздумывать не стал, пошел.
Дверь была приоткрыта. Я все же постучал.
- Войдите!
Людмила, прислонившись к подушке, полулежала на кровати. Лицо горело ярким
румянцем. Она выпростала
руку из-под одеяла и поздоровалась. Рука была горячая.
- Я вас ждала. Видите, сама ходить не в силах.
- Мне... было стыдно.
- Забудем. Я так решила, что в ту минуту были не вы, то был кто-то другой. А вот
это вы сами. Возьмите стул,
сядьте рядом.
Я сел. Она протянула руку, длинными пальцами потрогала мои волосы. Да, пальцы
здесь, моих волос касаются, а
неспокойная, неприкаянная душа ее куда-то далеко унеслась. Несколько крупных
слезинок выкатилось из глаз.
- Простите, это я не из-за себя плачу... Из-за него... Из-за вас... Что это,
награда или наказание? - она взяла мои
волосы в горсть и сразу отпустила. Рука тихо соскользнула на одеяло. -
Простите...
Да, сейчас, в эту минуту я кого-то заменяю. И волосы мои, и руки, и лоб, и
улыбка - не только мои. Я ими с тем,
другим, делюсь. Или наоборот? Он, уходя, свою долю мне оставил? Особенно улыбку.
Может, это я за него
улыбаюсь?!
- Хоть бы вы жили! Долго жили...
- И вы, Людмила...
- Сколько причитается, я все проживу. И даже немного больше... А что, на вас
глядя, его вспомнила, не
сердитесь. Он был очень хорошим человеком. Разве вы можете быть похожим на
плохого человека?
Что на это скажешь? Самое лучшее, наверное, промолчать.
- Вот и обиделись, молчите.
- Я и сам не знаю, Людмила, хорошо это или плохо.
- На хорошее истолкуем.
- Так и сделаем.
Только сейчас она рукой вытерла мокрые от слез щеки.
- Давайте поговорим о чем-нибудь повеселее, - сказала она.
- Давайте, если найдется такое.
- Такое - весь белый свет! - Людмила показала в раскрытое окно. Она вдруг
откинула одеяло. -
Отвернитесь, я переоденусь.
- Зачем?
- Пойдем на улицу.
- А температура?
- А температуру здесь оставим. Небось не убежит. Она быстро оделась. Я
отговаривать ее не стал, все
равно бесполезно. Я уже немного разглядел, из какой она породы.
- Дайте руку, грустнолицый Капитан!
- Извольте, синьора!
Она оперлась на мою руку, мы медленно спустились по лестнице и вышли в сад.
Люди спешат в кино. Сегодня показывают трофейный фильм "Девушка моей мечты". Я
его в прошлом году в
Вене видел. Там одна актриса сразу две роли, двух абсолютно похожих друг на
друга женщин играет. Лицом к
лицу сама с собой разговаривает. В кино-то это забавно!..
- Сегодня кино показывают, - сказал я. - "Девушка моей мечты".
- А мы вон на ту скамейку сядем, дождемся вечера и будем смотреть, как
спускаются сумерки.
- А по-моему, так сумерки не сверху спускаются, а снизу, из земли поднимаются.
Она совсем по-детски изумилась:
- Как интересно! Тогда посмотрим, как сумерки поднимаются.
Мы сели на скамью под большой магнолией. Магнолия еще не отцвела, но запах уже
не такой буйный.
Присмирел.
Ходячие больные все ушли в кино. Кругом тихо, пустынно. Солнце скрылось за гору,
но еще светят его так
быстро остывшие рассеянные в небе лучи. А там, из-за моря, уже выкатилась луна.
Красная-красная. Вот с
большой волной столкнулась, вверх подскочила. Но, подскочив, обратно не
опустилась, в небе осталась висеть.
Наверное, думает бедняжка: "А вот и я - солнцу на смену пришла, его место
заняла. Чем я его хуже!" И чего ей с
солнцем состязаться? Пусть свои лунные обязанности хорошенько выполняет, с нее и
хватит.
Иногда наш мир мне кажется невероятных размеров сосудом. И вечером он
вместительней, чем утром или днем.
Особенно летним вечером. Моря, горы, леса, облака теряются в этом сосуде, где-то
затаились в нем надежды,
мечты, радости; на самое дно опустились и там прячутся тайны.
А мы с Людмилой - только два подрагивающих на ветру стебелька травы. Ни солнце,
ни море, ни луна не
замечают нас. Но есть у нас перед ними одно превосходство - мы примечаем и
чувствуем все, весь мир насквозь
видим, всю вселенную можем в своей душе вместить. Вот вам и стебелек травы!
Потому нам хорошо и грустно.
Мы тихо сидим и смотрим, как наступает вечер. Это наш праздник.
Людмила держится молодцом. Свежий вечерний воздух подбодрил ее, прибавил сил. И
кашель поубавился. Она
взяла мою руку и легонько сжала. Ее ладонь уже не была такой горячей. "Спасибо",
- сказала умная рука. А за
что, я не совсем понял.
- Мир совершенен. Взгляните, всего в нем - и запахов, и звуков - ровно столько,
сколько нужно. Только
одного не хватает... - И впервые Людмила рассмеялась.
- Чего же, Людмила?
- Скажу - смеяться будете.
- Скажите, посмеюсь. Вместе посмеемся.
- Моченых яблок.
- А почему не хурма, не изюм, не кишмиш? - начал я перебирать.
- Именно яблоки... Когда душа спокойна и всего вдоволь, тогда мне начинает не
хватать моченых яблок. Только
яблочка. Вот и сейчас...
- Странно.
- Да, странно. А впрочем, и не очень удивительно. Тут есть причина. Рассказать?
- Расскажите.
- Однажды мама, когда меня носила, захотела моченых яблок, ну, прямо до смерти
захотела. Но такое было
время тогда - сколько ни искали, не нашли. Так и не сбылось тогда мамино
желание. Не сбылось, да ко мне
перешло. Когда мне хорошо, хочу моченых яблок. Дурь, знаю, - и она повернула
разговор на другое: - Я
вечером родилась, примерно вот в это время. А вы когда?
- В конце ночи, когда свет с тьмой сходятся. Тогда моя Старшая Мать пеструю
гусыню - по сходству с чернобелым
предрассветным часом - мне предназначила. В тот год гусыня одна проходила,
яиц не клала. Зато
следующей весной, уж такое мое счастье оказалось, полное гнездо яиц снесла и
гусят вывела. Может, вывела,
может, и нет...
- Старшая Мать - это, выходит, бабушка?
- Нет, Старшая Мать. Старшая жена отца. У него две жены было.
- А-а, знаю, - протянула Людмила. - Шариат! И у вас две жены будет? Не надо. Из
двух одна обязательно
будет несчастна. Или обе... Даже все трое будете несчастны... А та пестрая
гусыня, наверное, гусят все же вывела.
В вас удача есть. Я это сразу почувствовала.
Тьма быстро поднялась от земли, но луна ей не дала подняться, разбавила своим
жидким светом. И сама
завладела миром. Свежий вечер перешел в прохладную ночь. Я уговорил Людмилу идти
домой. Она сначала
противилась, но скоро согласилась. Потому что в довод я привел ее же слова:
- Не будем испытывать нашу маленькую радость. Не то она улетит от нас.
Я проводил ее до самой палаты.
- Странно, - сказала она, - я совсем не устала. Наоборот, даже полегчало как-то,
- и протянула руку. "До
свидания, не забывай меня", - сказала рука.
Я лежал долго, не мог уснуть. Вернулись из кино два моих соседа, тихонечко,
чтобы не разбудить меня,
разделись. Вскоре заснули, захрапели в свое удовольствие.
Бесцеремонная луна, забыв о всяком приличии, по комнате слоняется, все углы
обшарила, ошупала все.
Шевельнула пряжку ремня на спинке стула, пуговицы на гимнастерке пересчитала.
Интересно, падает ли так же
свет на Людмилу, на ее лицо, лоб, руки? Блестит ли кольцо на правом безымянном
пальце? Наверное, глаза уже
закрыты, она спит.
Спокойной ночи, Людмила!
А чего это ко мне сон не идет? Интересно, какой у моченых яблок вкус, какой
запах? Я их не то что не ел, в
жизни ни разу не видел. Наверное, очень вкусная вещь... Когда же это было - луна
вот так же мучила меня,
уснуть не давала?.. Когда мы с мальчишками в город калачи есть собрались, она
долго на подоконнике лежала. Но
так вроде не изводила. Может, потом, когда страсти грудь заполнили, сердце ныть
научилось, были такие
свидания с луной. Может, и еще будут...
Утром чуть свет я отправился на базар. Людей на улице еще мало. На пороге
глинобитного дома сидел старик,
трубку курил. Я спросил у него, как пройти к базару. Он вынул изо рта трубку и
весьма охотно принялся
рассказывать. Говорит он неторопливо, обстоятельно и так путано, что чем больше
он объяснял, дальше уходил
от меня базар и непостижимей казалась дорога к нему. Старик, видно, и сам это за
собой знает, начинает сначала.
Наконец я, кажется, что-то понял. Сказал спасибо и пошел, как он учил. На первом
же перекрестке мне попалась
пожилая женщина с большой корзиной. Для верности спросил и у нее.
- Да вот базар, - ткнула подбородком, - под носом у тебя.
И всего-то!
На базаре бабы, старухи солеными огурцами, капустой, чесноком торгуют, сушеным
урюком, картофельными
пирогами, творогом да еще много чем. Только все это мне знакомо, ничего такого,
чего бы раньше не видел, не
примечаю. Сначала я все ряды обошел, глазами перещупал, потом уже спрашивать
начал.
Ответ один - нет. Некоторые торговки, помоложе, подшучивать принялись:
- Что, на соленое потянуло?
- Моченые яблоки, они в этом случае в самую охотку!
- Сама знаю, душа просит, вынь да положь. Так?
- Не то что просит - бунтует, - подтвердил я.
- Ну, жди девочку!
- Что ж, коли суждено, и оглобля, говорят, стрельнет.
С ведрами, мешками, сумками подходили новые торговки. Я уже несколько раз обошел
все ряды:
- Моченых яблок нет ли?
- Нет.
- ...нет ли?
- Нет.
Миловидная женщина, продававшая фасоль, сама заговорила со мной:
- Давно смотрю, солдат, пять раз ты уже базар обошел. Будто не моченые яблоки
ищешь, а от смерти лекарство.
- Кабы не от смерти, не искал бы так. Не для себя, сам я их не пробовал
никогда...
- Кажись, у меня дома на дне кадушки осталось несколько штук. Подожди немного.
Продам вот эти пять
стаканов своего товара и пойдем.
- Мне еще пять-шесть стаканов фасоли нужно было...
- Не хитри, солдат, тебе фасоль ни к чему, куда тебе деньгами сорить, и так шея
с былиночку. Иди, под деревом
в тенечке посиди.
Распродала свой товар, нет ли, но скоро женщина подошла ко мне:
- Пошли.
Я последовал за ней. Немного пройдя, она остановилась.
- Э, дела-то у тебя у самого неходкие, хомут давит. Ладно, потише пойдем.
Узкими улочками, кривыми переулками, заворачивая то вправо, то влево, мы шли
довольно долго. Наконец
остановились перед ветхой скособочившейся хибаркой на уступе горы. Женщина
откинула веревочную петлю на
калитке.
- Вот такой наш хутор.
- Какое ни есть, а свое гнездо.
- Не сама я это гнездо вила, браток, осиротелый был дом, заброшенный, от нужды
поселилась...
На низком стуле возле завалинки сидела старуха. При скрипе калитки она
насторожилась.
- Ты, что ли, Галинка?
- Я, мама.
- Я шаги-то издалека заслышала. Кажется, и гость есть.
- Да, мама.
Когда вошли в дом, Галина объяснила:
- Мама от бомбы ослепла. Там, на Украине, бомба в нашу хату попала. Все добро
враз похоронила. Ладно еще,
мама в огороде была.
Галина вышла и вскоре вернулась с тарелкой, в которой лежали черные сморщенные
комочки, на яблоки и
непохожие.
- Вот все, чем богата. Тарелку дать не могу, с посудой худо.
Достала заткнутую за шкаф желтую плотную бумагу, завернула яблоки. Я хотел
расплатиться, достал деньги.
- За лекарство от смерти денег не берем. Слава богу, мы украинцы, - пристыдила
меня Галина. - Кто есть
будет - на здоровье.
Не три сморщенных яблочка я вынес из этого сиротливого домика, а несчислимые
душевные сокровища.
Эх, люди! Вы - вечная тайна. Никогда не угадаешь, в ком какой скрывается щедрый
дух. Галина! Я снова
обращаю к вам взгляд. После той встречи с вами у меня в жизни было многое - в
больших дворцах мне вручали
подарки, из почтенных, уважаемых рук я принимал награды страны, из уст
благородных, справедливых и
рассудительных мужчин слышал слова похвалы и одобрения. Было. И каждый раз я
искренне радовался. Но эта
радость, Галина, никогда не застилала стойкого света того давнего вашего подарка
и других, схожих с ним, даров.
А если бы вдруг застлала, остался бы я - сам себя обокравший и разоренный дотла.
Прижимая к груди свое богатство, я поспешил к госпиталю. Сбился с пути, нашел
дорогу, снова сбился и наконец
благополучно добрался.
Направился прямо к Людмиле. Сегодня ее дела вроде бы неплохи. Принарядилась,
высоко зачесанные волосы
повязала белой лентой. Она помолодела даже. В припухлых губах было что-то от
девочки-подростки. Она сидела
на табуретке возле окна и вязала. Кажется, детскую шапочку. Вот интересно,
почему детскую шапочку?
Увидев меня, она отложила работу и встала, весь вид ее будто говорил: "А сегодня
я вот какая".
- Если отгадаете, что у меня в руке, - подарок получите, - с порога сказал я,
даже забыв поздороваться.
- Здравствуйте, - сказала она. Я смутился.
- Здравствуйте. Простите.
- А если не отгадаю, - она показала на сверток, - кому подарите?
- Все равно вам.
- Как интересно! - Когда ей весело, она часто это говорит. - Нет, скорей умру,
чем отгадаю. Если хотите,
чтобы я жила, показывайте быстрее.
- Хочу, чтоб вечно жили...
Я не спеша развернул сверток. Показались темные сморщенные три комочка.
- Яблоки? Моченые яблоки?! О господи! Что вы за человек? Я их потом, без вас
съем. - Она снова их
завернула и положила на тумбочку. - Спасибо, Капитан! Такие подарки не
забываются.
Вполне возможно, что этих яблок Людмиле только вчера и хотелось. Быть может,
сегодня она их и не попробует.
Но радость и благодарность ее были искренни. Где и как я их разыскал, она не
допытывалась. И в этом были свои
деликатность и благородство.
- Ну, сядем.
Когда мы сели, она снова взяла в руки свое вязание.
- Решила дочкам своим шапочки связать, - сообщила она. - От первого мужа у меня
девочки-близнецы
остались. Уже четыре им исполнилось. Одна на отца похожа, другая на меня.
Настоящие попрыгуньи.
Людмила сегодня спокойна: не томится, не мечется, и пальцы ходят уверенно,
быстро. В глаза ей заглянуть я не
решаюсь. Но и в них, наверное, сегодня тишь.
- У меня тоже сын четырех лет, - сказал я. Сказал, и будто ожили в ушах слова
сына. Когда я, еще здоровый,
был в отпуске, он крепко обнял меня за шею и воскликнул: "Я больше никогда не
отпущу тебя на войну одного!
Никогда-никогда!"
- Вот интересно! И вашему четыре. Хотите, я ему тоже шапочку свяжу?
- Он парень. Уже кепку носит.
- На кого похож?
Из комсомольского билета, пробитого немецким осколком, я достал карточку, где
были сняты вдвоем - мать и
сын.
- На маму похож. Пригожим будет. Я карточку своих девочек не стала брать, чтобы
душу не травить. А то
каждый раз буду смотреть и плакать. - Она взяла фотографию. - У вашей жены глаза
умные. Зря говорят, что
красивой женщине ума не надо. Самое удручающее зрелище - красивая дурочка.
Ошибка природы, причем
большая...
Мы пошли на поправку, окрепли, на ноги уже встали твердо.
На гору подниматься пока решимости не хватает, но, только спадет дневная жара,
идем к морю. Сидим и
смотрим, как разлетается брызгами разбившаяся волна, как, борясь с прибоем,
купаются здоровые люди. Следим
за дымками проходящих на горизонте пароходов и делим их между собой: один ей,
другой мне, третий ей,
четвертый мне... Столько у нас пароходов, а мы все на берегу сидим.
Но Людмила то ли остыла ко мне, то ли сдержанней стала: и волос моих не гладит,
и руки ее при встречах и
прощаниях молчат. Однако если мы хоть немного не видимся, сама приходит под окно
и выкликает меня. Я все
время стремлюсь к ней. И ее и мои соседи на нас, как на неразлучных влюбленных,
смотрят. Считая, что любовь
- самый тяжелый из недугов, они выказывают свою солидарность, сочувствуют нам.
Даже Мария Аристарховна
решила не обращать на нас внимания. Лишь приехавший из Киева молодой
подполковник очень старательно
начал вокруг Людмилы силки расставлять. Увидит на улице - за ней увяжется, в
кино пойдем - вокруг нас
вьется, меня оттирает. В палату к Людмиле только при мне сколько раз стучался.
Но быстро обжегся. "Видите же,
подполковник, я капитаном увлечена", - наконец сказала она ему, непонятливому.
...Через двадцать пять лет этот подполковник по какому-то делу приехал в Уфу.
Расспросил людей, разыскал
меня, был у нас дома, пили чай. Рассказал, что Людмилой он тогда не просто
увлечен был, а влюбился сильно,
по-настоящему, не мог забыть всю жизнь. "Я тогда увидел, что душа у нее
небывалая, волшебная душа. Вы
счастливый. Вы с ней рядом были... Той весной я ненавидел вас через край. А
теперь сам вас разыскал. Какая-то
сила сама привела. Душа утешение получила..." Он давно уже не военный. На слова
и жесты сдержан, человек,
видать, мягкий. А тогда таким решительным и хватким его, вероятно, сделала
любовь...
Теперь я Людмиле никого не заменяю, сам собой хожу. Потому и отношения ровные,
спокойные. К тому же я ее,
как видите, от натиска других мужчин защищаю, от страстных взглядов заслоняю.
Погоди-ка! Вот чудеса!.. Опять
я кого-то заменяю, чьи-то обязанности исполняю: вот сейчас я в должности щита...
Пришло время уезжать. Мы должны ехать вместе. Вечером долго сидели на улице. Та
луна уже кончилась,
народился новый месяц, маленький, горбатенький. Он даже не на небе, а рядом,
уцепившись за ветку магнолии,
висит. Дотянись и возьми. Но мне сейчас не до него. Людмила не в себе. Все
нужные слова заблудились где-то.
Воспоминаниям рановато, а обещаниям... Любые обещания были бы ложью. Первой
заговорила она:
- Спасибо вам, Капитан.
- За что?
- Не знаю, не умею сказать, по полочкам не разложу, - она взяла мою руку в
ладонь, пожала, но не отпустила.
"Ни за что. Просто ты сам по себе дорог мне. А больше сказать боюсь..." -
говорила ее рука. Потом еще что-то
добавила, но я не понял.
Выехали рано, по утренней прохладе. Хотя автобус был набит битком, до
Симферо
...Закладка в соц.сетях
