Жанр: Лирика
Богатый бедуин и Танька
...представляет, как завтра она попросит его закрыть глаза, поцелует и
исчезнет, а он еще целый год будет просыпаться с ее именем на губах и
гадать, увидит ли он ее следующим летом.
- Когда я думаю о твоей больнице в Бруклине... - со смешком говорит она, -
- В Бронксе. Наши евреи называют его Брянском.
- В Бронксе... Я сразу вспоминаю, каким я тебя встретила в первый раз. Ты
был таким смешным в ушанке и тулупе. И шел с вызова. Или на вызов.
Скорее всего, это тоже игра, и она его не видела ни в какой ушанке, но
слова ее можно не слушать, а только следить, как двигаются тонкие нервные
пальцы. У нее никогда не бывает длинных ногтей, но все равно пальцы
кажутся удлиненными и очень подвижными. Ильину кажется, что в отношениях с
ним ей все время чего-то не хватает. "Как придешь куда-нибудь поесть, а
вся еда оказывается холодной. И остается крохотное чувство мести. Вот
такое чувство мести ею движет, - думает про себя Ильин. - Наверное, у нее
кто-то появился. Постоянный мужчина".
Ее мужа Ильин никогда серьезно в расчет не принимает. О муже она всегда
говорит слишком уважительно. Называет его утесом. Или скалой. Раз
"скалой", значит сексом не пахнет. И за мужа она держится не слишком
сильно. Поэтому Ильина раздражает, что она отвела ему всего один день в
году и есть уже чувство пропущенного и выброшенного года. И опять в
постели с женой он будет вспоминать эти пятнадцать-двадцать ночей, которые
они накопили за все эти восемь лет. Но времени остается так мало, что даже
рассердиться на нее за это Ильин себе позволить не может. Она готовит на
стол как-то очень привычно, как будто накрывает для него каждый день, и
это не забирает ее сил и внимания.
А позже она также привычно кладет ему голову на руку, когда он уже
начинает сокрушаться, что все было так бездарно и неловко, и уже почти
утро. Она что-то мурлычет в ответ на это и говорит: "Да, действительно,
было ужасно много комаров". И еще, повернувшись на живот, она шепчет в
подушку: "Мы едем в Нью-Йорк на два года. Ты рад?"
Ильин слушает в пол-уха, но когда до него доходит смысл ее слов, приходит
в себя и холодеет. Он даже приподнимается и садится. Это, конечно, очень
здорово, что она будет жить с ним в одном городе, но более неподходящего
года нельзя себе представить. В этом году решается его врачебная судьба, и
будет черт знает что: работать по-человечески он, конечно, не сможет, и
постоянно одну из двух женщин придется предавать, чем он и так постоянно
занимается, но теперь это придется делать намного чаще. Ильин все еще
продолжает гладить ее спину и плечи, тянуть в голове ставшую неуместной
мысль о ее коже и показывать рукой, как он счастлив ее касаться. Все-таки
он немного смутился, и самое противное, что она знала, что это произойдет,
и поэтому лежит на животе и на него не смотрит.
- Очень испугался?
- Ну что ты, дурочка, я очень счастлив! - говорит Ильин. И это тоже
является частичной правдой. Их слишком много, этих правд.
Пока Ильин сидит, ему грезится, что он идет на баскетбол. На свою любимую
команду Бостон Селтик, смотреть, как его темные кельты дерут всех подряд,
или куда-нибудь на концерт и там встречает ее с мужем. И жена Ильина все
видит и понимает. И понимает, что это и есть "она", хоть все это было
ужасными глупостями, потому что Ильин очень много работал и выбираться на
баскетбол или в театр у них никогда не было времени.
Проснулся Ильин довольно поздно и сразу потрогал рукой, на месте ли Васька
и дышит ли он. Ильину всегда становилось жутко, когда он видел неподвижно
спящего ребенка. Васька был на месте. И дышал. И больше в их хижине никого
не было. У костра на корточках сидел бедуин Мухамед и терпеливо ждал, пока
Ильин проснется, чтобы вырыть у него из-под головы мешок с пшеничной мукой.
Отвратительный ленивый ум.
Половину досок, из расчета полдоллара за доску, мы обменяли у кривого
арабского рыбака на продукты, и он привез нам из Газы машину муки, сахара
и совершенно царских фруктов. А половина так и осталась зарытой на пляже:
там, где кончаются владения кибуца "Ницаним", есть небольшой холмик,
опутанный колючей проволокой. Это они. Там всего один такой холмик. Когда
доски уже исчезли, выяснилось, что мы кормились милостью Муамара Кадафи,
потопившего в открытом море большой египетский лесовоз.
Остальные доски я не смог продать, потому что кривой рыбак немедленно
разнес по всему побережью, что я торгую лесом, и это добавило некоторой
остроты нашей тяжбе с кибуцем "Ницаним ": нам дали последнюю неделю, за
которую мы должны были убраться "во несуществующие свояси", нам запретили
пользоваться любой питьевой водой в радиусе три километра. И мы стали
медитировать на тему: является ли плавающая в море египетская доска -
кибуцной доской и в какой именно момент доска становится кибуцной.
НАЭФ
На куче разбросанных матрасов лежит молодой обиженный араб и недовольно
надувает щеки. Щеки подтягиваются к глазам, и поперек его мясистого лба
вырастают три глубокие недоброжелательные складки. Его зовут Наэф. Наэф -
бригадир арабских плотников из Газы. Он строит бревенчатый ресторан для
кибуца "Ницаним". Кибуц купил себе участок взморья и хочет построить там
фешенебельный курорт. И кибуц может себе это позволить. Потому что есть
Наэф. Наэф умеет строить бревенчатые рестораны и покрывать их пальмовыми
ветвями. Вон их сколько, пальм! Почти все похожи на девушек с красивой
грудью и крепкой ногой! Но есть еще несколько пальм, которые толще и
сильнее всех, и эти пальмы тоже умеют подтягивать щеки к глазам и ко лбу,
пересеченному колючими молодыми ветками. Ноги Наэфа небрежно лежат на
горке простыней и подушек. И это неслучайно. Наэф наказывает семью
русских, которым он протянул от всего сердца руку дружбы, а они
недостаточно ее ценят и считают, что Наэф может их бросить. А на Наэфа
можно рассчитывать днем и ночью. Попробуй, найди во всем Израиле хоть
одного еврея, которого можно разбудить ночью и попросить о бесплатной
помощи. Нет такого еврея. Да и араба не каждого можно попросить. Может
быть, двадцать пять процентов можно попросить. От силы - тридцать. А Наэфа
можно просить всегда. Русских разморило от жары и болезни живота. Они
думают, что это произошло от воды, которую Наэф привез им с бензоколонки.
С арабской бензоколонки, которая стоит на границе Израиля и района Газы.
"Собственноручно наливал". Они едят жуткую пищу и теперь думают, что
виновата вода Наэфа. Откроют консервы и держат их открытыми по половине
дня. Наэф не ест консервы. Идет Рамадан, и Наэф думает, как правильно
устроена религия мусульман, что в такую жару целый месяц до заката солнца
нельзя пить и есть и иметь проблемы с животом от открытых консервов.
Три дня назад его жена вернулась из больницы с новорожденной, и поэтому
Наэф не торопится домой. "Тяжелая религия у мусульман, - думает он. -
Целый месяц не пить и не есть, пока не скроется солнце. Жесткая религия.
Жестче всех на свете. Какой еврей это может выдержать? Они не могут
выдержать одного дня в году, а тут целый месяц. Евреи тоже не все
одинаковые, как пальцы на руке, - думает он и рассматривает свою руку. -
Нет одинаковых пальцев".
Пальцы у Наэфа широкие и жесткие, на запястье выколото три точки, как над
арабской буквой "эш", но они ничего не значат, эти три точки. Наэфу начали
накалывать букву "эш", но татуироваться дальше он раздумал. Ему еще
двадцать шесть лет, и он - высокий сильный парень с копной рыжеватых
курчавых волос. В последние два года у него обозначился красивый круглый
животик, и он рассматривает, как мышцы прокатываются под слоем нежного
жира.
Наэф тоже не служит весь Рамадан, только первый и последний дни, когда он
ездит к своему отцу. Но сегодня, назло русским, он целый день отказывается
от чая и кофе, чтобы русские видели, что не так обращаются с друзьями.
Каждые двадцать минут русские, и взрослые, и дети, убегают в кусты,
возвращаются уставшими и в глаза не смотрят.
"Нужно есть, как едят арабы в Газе, - думает Наэф, - только здоровую
пищу". А эти люди, которым он бескорыстно вызвался помогать, разрешают у
себя на костре готовить бедуину. Наэф не любит бедуинов. "Грязное племя, -
думает Наэф, - король Хусейн тоже из бедуинов". Наэф не любит короля
Хусейна.
"Ле-а". "Нет". Наэф не хочет чая. Русская женщина предлагает ему чай, но
сегодня в этом доме, который Наэф недовольно оглядывает, он не притронется
ни к чему. Дом построен из старого шкафа: четыре стенки по углам, вместо
крыши - две просмоленные доски, и снизу - две тяжелые деревянные шпалы,
которые русский украл на железной дороге. У них есть израильские
документы, они могут позволить себе взять шпалу на железной дороге. Но
Наэф никогда бы не нагородил такого уродства. Наэф все делает лучше
других. Этот маленький дом на море он бы тоже сделал лучше всех, прежде
всего, он бы сломал эти шкафные стены... "Почему люди в жизни не умеют
ничего делать?" Наэф может приготовить пищу лучше русской женщины. Когда
он достроит рыбный ресторан, он хочет остаться в нем поваром. Он умеет
готовить из рыбы пятьдесят четыре блюда. Он даже несколько раз спорил об
этом со своим дружком, Абурафи, и каждый раз побеждал. Он всегда побеждает
в спорах с Абурафи. Вчера он приглашал русскую женщину с детьми в Газе.
Было приготовлено два стола, у Абурафи и у него. Так Наэф сделал так, что
они вообще не поехали к Абурафи. Абурафи явился к нему поздно вечером,
белый от злости, но Наэф его утихомирил. Наэф тоже умеет делать лицо так,
что кажется, что он белый от злости. Но он добродушный человек, который
никому не делает зла. Если вам нужна помощь, то он разобьется и сделает.
Он отвез машину русского в гараж посреди глубокой ночи. Теперь, если
русских куда-нибудь нужно отвезти, то пожалуйста. Если нужно, Наэф может
вас отвезти на собственном глазу. Но Наэф не любит, когда делают не по
его, не по Наэфу. Тогда глазки у него совсем западают, а щеки и нос
становятся еще мясистее, и он тяжело сводит челюсти. Потому что если люди
делают по-своему, это кончается неправильно.
Наэф лениво поднимается с подушек, стряхивает песок с брюк и, не
оглядываясь, уходит на пляж. Он - высокий красавец, Наэф, бригадир
плотников.
Когда Наэф уходит, русские провожают его взглядом и со вздохом садятся к
костру.
- Я больше не могу. Я уже физически не могу его больше видеть. Я уже
неделю не работаю, только обслуживаю твоих феллахов. Я больше ничего не
хочу. Пусть он не ремонтирует машину, пусть он не привозит воду... только
бы я его больше никогда не видел.
- Для такого малоизвестного писателя у тебя слишком много капризов, -
говорит его жена и опять, морщась, отправляется в дюны.
- К чертовой матери эту заграницу, - говорит она, вернувшись.
- На что он обиделся в этот раз? - спрашивает ее мужчина.
- Он говорит, что раз вы друзья, то ты не можешь просить других людей
привозить тебе продукты.
- Он же опять нас вчера оставил без воды?
- Не обижайся, они как дети. Да, ты знаешь, к этому американцу, что стоит
внизу, приезжала женщина и пробыла у него ночь...
Русский в это время уже устроился за столом и затравленно пытается
сосредоточиться. Время от времени он оглядывается на пляж, смотрит, как
Наэф пересекает дорогу. "Хоть бы ты никогда не возвращался, отвратительный
наглый самец", - думает он.
- Дай мне пять минут спокойно поработать. Это все очень интересно. Но я
тоже видел, что к Но я тоже видел, что к нему приезжала женщина. Если у
него есть ребенок, то у него должна быть женщина. Или ты думаешь, что он
как те петушки, которых ты видела в Газе, которые сами кладут яйца...
- Это абсолютно точно, они наполовину петушки и наполовину курочки.
- Неужели ты, действительно, такая идиотка? Ты же кончила вуз. Когда я
слышу эти твои биологические сведения, я начинаю сходить с ума. Не могут
быть все курицы одного пола.
- Это не курицы, это тарниголет. Они кладут крошечные белые яички без
желтка. В общем, это не ее ребенок, не этой женщины. Но самое интересное,
что привез ее сюда собственный муж... Что? Это я-то не знаю, как выглядит
собственный муж? Когда я подумаю, что я ухлопала на тебя уже почти десять
лет жизни...
- Посмотри, Наэф идет?
Но жена его не слышит, она рассказывает о том, как ее возили в арабский
дом: "...недалеко от города, мулла прокричал в восемь часов, и в вечернем
воздухе было замечательно слышно..."
"В громкоговоритель прокричал он, твой мулла", - с ненавистью думает
русский, каждое слово жены вызывает в нем злобный кровавый резонанс.
- ...в трех одеялах и теплых пеленочках... такая распаренная... как
воробышек... несколько дней всего - нарисованы черные брови и раскрашены
губки, представляешь? ...он говорит, что арабы, как пальцы на руке, нет
одинаковых...
Русский затыкает себе уши пеленкой. Он ничего не хочет представлять. А про
пальцы он больше ничего не может слышать. Так он сидит несколько минут. Но
сидеть с заткнутыми ушами очень неудобно: уши через несколько секунд
привыкают, и, чтобы по-честному не слышать ни одного звука, приходится
похлопывать по ушам и гудеть "у-у".
"Что за жизнь, - думает русский, - почему каждый раз мне так неловко
удается собой распорядиться? Только что ты был свободным человеком... и
вдруг является куча арабов и помогает тебе ночью сдвинуть с места
покалеченный драндулет... и ты перестаешь себе принадлежать: каждый день и
час становится пыткой, уже шагу нельзя ступить, чтобы на тебя не смотрели
подозрительно мнительные глаза и брезгливые губы. И ты сам себе уже так
противен, 1 Боже мой... и хлопочешь, чтобы, не приведи Господи, его не
обидеть, чтобы эти лучшие чувства, которые давно тебя держат за горло и
подбираются к самому дорогому, не задеть и чтобы в лице Наэфа не
потревожить всю мировую гуманность, рассеянную по эфиру и вот по таким
скотинам, чтобы не разочаровался этот Наэф в людях, в евреях, русских, во
мне, в жизни... О-о-о, - стонет он. - Весь мир населен Наэфами".
Когда русский разнимает ладони, он слышит, что жена продолжает
рассказывать, ни капельки не меняя тембра голоса: "...снаружи все
земляное, жуткая бедность, а изнутри, ты знаешь, совсем неплохо,
инкрустированная мебель... Потолок кажется недостроенным, из таких
цинковых досочек... жена его боится, смотрит с испугом и сразу все
делает..."
В этом месте русский мечтательно поводит плечами.
- ...батистовое платье, чуть ниже колен...
- А что на голове?
- На голове? На голове ничего. На голове волосы... гирлянды всюду и
пихточки, апельсиновые деревья с плодами... и фарфоровый лебедь...
Посмотрела девочку четырнадцати лет, неделю назад был выкидыш... не
скажешь, что четырнадцать... рыхловатая бело-розовая арабка... упала,
стукнулась лбом... всех выгнали... муж повернулся спиной и переводил... а
на дворе цемент кругом и на нем шесть рядов белоснежных пит... а в
середине сидит женщина с раскрывающимся громадным арбузом... она убирает
руки, и он одним движением...
- А невеста?
- ...школьница-переросток, носатенькая, с маникюром... и обручальное
кольцо, а полкольца замазано воском... жених не из их семьи...
- Да нет, Наэфа невеста?
- Той тоже тринадцать. Замуж не хочет... верещит, дерется... а он ее
подкусывает, пощипывает, подкалывает... смуглая, как жена его брата...
блестящие, чуть навыкате глаза... налитая, как груша... села к нам в
машину... потом пулей вылетела... дверь выломала, все хохочут, до колик...
но ты знаешь, мне иногда кажется, что она...
"Когда спускаешься с холма, - думает Наэф, - кажется, что ты очень
большой, можно встать одной ногой на холм, а вторая дотянется до самого
моря. В Газа тоже можно днем ходить на море, пока нет комендантского часа.
Но в Газа море хуже, грязь и купаться не хочется..."
Сорок дней после родов жены Наэф у себя дома почти не появляется, заезжает
на несколько минут, но есть дома он ни за что не соглашается. Наэфа даже
от мысли о крови начинает тошнить, так он устроен. Может даже вырвать.
Некоторые мужчины после родов не заходят домой даже больше, чем сорок
дней, а некоторые - меньше, чем сорок, а Наэф - ровно сорок.
"Много народа на пляже. Шабат. Два города приехало. У каждого есть свой
грибок или зонтик. А вот это - люди из кибуца". Наэф сразу узнает людей из
кибуцов: он всю жизнь работает для кибуцов. Очень упрямые люди из кибуцов.
Кибуц - это как Россия. Для арабов это не идет. На пляже люди из кибуца
сразу ограждают свою зону и никогда ни с кем не разговаривают. "Но очень
есть богатые кибуцы, - с уважением думает Наэф. - Купальники в этом году
еще прекраснее прошлогодних. Молодые еврейки в них с открытыми бедрами
похожи на арабок. Одна, в розовом купальнике, даже лучше, чем американки в
телевизоре". Вот на этой, в розовом купальнике, Наэф мог бы жениться,
стоит на коленях и одно бедро отвела в сторону, как волна разбилась о
скалу. Трое парней ее фотографируют. Все худые и согнутые. Все хуже, чем
Наэф. Но много есть крепких парней, после армии. Наэф тоже хотел бы быть в
армии. "Подумать только, в армию они приходят - ничего не знают, как
телята. За три года узнают всю жизнь, до самого дна". В израильскую армию
Наэф бы не пошел. "Когда в Газа будет палестинское государство, - думает
Наэф, - тоже, как евреи, все арабы будут служить в армии". Но Наэф не
вполне уверен, что в Газа нужна армия. Вот Абурафи ждет, пока в Газа будет
отдельное государство и будет армия. "Так, как решили по Бальфурскому
миру..." - говорит Абурафи. Наэфу и так хорошо. Ему интереснее работать с
евреями. Думаете, он не нашел бы работы в Газа? Такой плотник, как Наэф,
везде найдет работу. Но ему интереснее работать с евреями.
Абурафи он это не говорит. Хоть Абурафи Наэфу как брат. Они всю жизнь
прожили в соседних дворах. Но вы же знаете, что все люди разные.
Абурафи тоже работает с евреями, но он не любит евреев. Отцы им говорили:
"Не любите евреев, нехорошие евреи", матери им говорили: "Не любите
евреев". Теперь они сами видят, чего можно ждать от евреев. Один
сумасшедший человек сделает плохо, а остальным говорит: "Сидите вдоль
обочины и ждите, пока проверят документы..."
Абурафи это бесит. А Наэфу это все равно. Наэф умеет скрывать свою силу.
Наэф говорит с евреями, как сонный ленивый тигр, которого чешут палкой. Он
чуть пригибает шею и слушает, как с ним покровительственно говорят евреи.
Некоторые говорят почти как с равным, но никто не забывает, что араб - вот
здесь, а еврей - вот здесь, чуточку повыше. В жизни ни один еврей не сядет
в арабское такси. Боятся. А Наэф никого не боится. Но умный человек не
должен показывать людям свои мысли. Еще Наэф вспоминает Абурафи и
улыбается. Абурафи больше не хочет жениться. Он уже почти десять лет женат
и говорит, что очень все дорого: свет - дорого, вода - дорого, за жену
нужно отдать четыре тысячи.
Но Наэф не жалеет денег. По арабскому закону можно жениться на
племянницах, и его брат не станет брать четыре тысячи. Три возьмет.
Девчонке тринадцать лет, но ей уже пришла пора. Скажет "да", и в тот же
день Наэф согласен жениться. Нужно сказать брату, пусть пошлет ее к врачу,
за справкой, что ей можно замуж. Пусть имеет про запас такую справку.
-... ты понимаешь, - продолжает говорить русская, -иногда мне кажется, что
эта девочка может неожиданно согласиться...
- У нас - не как у евреев, - думает Наэф, - если мужчина говорит последнее
слово, то это - последнее слово...
- ...сначала я немного нервничала... но ты понимаешь, они очень сильно
взвинчивают себя... и это выливается в самые неожиданные предложения...
друг Наэфа просил разрешения поцеловать руку... хоть один пальчик... самый
малюсенький... очень расстроился, когда я ему отказала... очень
благородный человек... голодает весь месяц...
Наэф обходит весь пляж, мимо своего сруба он идет небрежно и смотрит
боковым зрением, как люди восхищаются его постройкой. Пусть подождут
неделю, они еще увидят, как все сделано изнутри. Наэф спускается к воде и
долго, как дельфин, с наслаждением купается. Он не умеет плавать, но умеет
прыгать в любую волну и быть под водой очень долго. Потом он сохнет на
берегу и смотрит на часы. До вечера еще очень долго. И в голове у Наэфа
зреет план, но сначала он хочет поучить русскую арабскому языку. Говорить
можно научить. Писать ей тяжело будет научиться. Русские даже на иврите
говорят хуже Наэфа, хоть Наэф не так долго был в школе, три года. Но он
умеет читать и писать даже на иврите. На энглезе не умеет. Абурафи умеет
на энглезе, Абурафи был в школе на пять лет дольше Наэфа.
И вот что Наэф решил: не исключено, что он на свои деньги починит русским
машину. Не точно еще, но если они его попросят, то может починить. Когда
появятся деньги, тогда отдадут, а пока пусть ездят на машине.
Наэф небрежно подходит к этому уродливому домику русских. Дети бегут к
нему на руки, а взрослые притворяются, что заняты своим делом.
- ...я тебе еще не рассказала: иду сегодня ночью из палатки, а на меня
едет танк...
- Послушайте, - примирительно говорит Наэф, - люди все, как пальцы на
руке...
Дом шелестел и рос. Керосиновая лампа постукивала по столбу, создавая
иллюзию товарного вагона. Часов в одиннадцать вечера дул сильный ветер, и
комаров совсем не было. Мы стояли в очень болотистом месте. Сами эти
турецкие болота засыпали еще при Бен-Гурионе, тогда многие люди болели
малярией, и было время решительных действий. Сейчас бывшие болота остались
только около богатого бедуина, и в них кибуц "Ницаним" разводил себе
мальков. Может быть, комары прилетали оттуда, а если им что-нибудь мешало,
то ночью можно было развернуться, положить ноги на песок и так спать. До
четырех часов. Можно было вообще спать на песке. В четыре часа прилетали
мухи.
ТАРГИЛЬ
У кибуца "Ницаним" очень славный консультант-архитектор Ицхаки. Он сабра,
а родители его из России. И это он разрешил нам поселиться под пальмами в
первый день, и он отстаивал нас, когда началась война с кибуцом "Ницаним"
и раз за разом кибуцники ломали наши стены, несколько досок, обшитых
простынями. У Ицхаки моложавая сорокапятилетняя жена. Высокая женщина с
крупными бедрами и немного вбок приподнятым уголком рта. Она ходит в
красивых черных очках и заезжает к нам по шабатам, чтобы поговорить об
Израиле. "Вы не умеете находить правильных людей, - говорит она, - хоть в
Израиле их мало, и в правительстве сидят неправильные люди". Каждое утро
Ицхаки приезжает первым на соломенном джипе - он живет в двенадцати
километрах, в Ашкелоне, - и привозит с собой соломенного пятнадцатилетнего
мальчика. С просвечивающими ребрами и приподнятым кверху уголком тонкого
рта.
Без четверти три в йом-шлиши он приехал к Таньке на джипе вместе с
мальчиком и сказал, что на сутки зона пляжа закрывается: будут учения со
стрельбой боевыми снарядами, и они на ночь отпускают даже всех
бедуинов-сторожей, и если Танька может забрать детей и ей есть куда
уехать, то он может довезти ее до шоссе. Если она решит уезжать, то пусть
ему помашет. Меня не было, я уходил в магазин за молоком и хлебом. Ехать
Таньке было некуда, и, когда в три часа архитектор проезжал мимо нашей
хижины, она решила его не останавливать, а дождаться меня. Идти было
некуда. Мы решили остаться и всю ночь жечь высокий костер. Десантников
было больше тысячи, но не менее двухсот пили у нас в свободные часы чай и
кофе, и у них в части не было уже ни одного человека, который бы не знал,
что здесь стоит семья русских, чего они станут стрелять именно в нашу
дюну...
В пять часов, когда жара стала спадать, два смуглых лейтенанта привезли к
нам командира части в мокрых плавках. Командир части меньше всех был похож
на десантника. Это был невысокий толстенький человек с длинными мощными
руками. Он походил по нашему лагерю и все потрогал. Пока он ходил, мы
решали, где мы будем ночевать, если они нас отсюда вывезут. Но полковник
ничего не говорил. Он показал на Танькин аппендикулярный шрам и сказал
лейтенанту: "Херния". На латыни. Но это была не херния, это была
аппендэктомия. "У меня тоже была херния", - сказал он и спустил плавки
книзу, до того места, где у него была паховая грыжа. Потом он увидел на
моем столе машинку с русским шрифтом и сказал: "Машинка с русским
шрифтом". - "Наполовину латинский, наполовину греческий", - очень вежливо
объяснил я. Но он только потрогал стрелочку возврата каретки и объяснил
мне, что если я пробью не ту букву, то можно нажать на стрелочку и потом
пробить нужную букву. И уехал. Стрельба началась в два часа ночи. Мы,
собственно, проснулись не от стрельбы. Татьяна снимала с уха комара и
наткнулась на длинную мохнатую ленту, которая ползла по подушке. И так
испугалась, что первый раз в жизни не завизжала, а разбудила меня.
Я зажег сигнальный американский фонарик, который нам подарили
десантники, и увидел длиннющую сороконожку. Или не сороконожку, но я не
знаю никаких других названий. "Сороконожка" ушла под матрасы и, пока я
перекладывал детей и пытался выковырять ее фонариком, исчезла.
И в этот момент стало светло, и земля дрогнула. И мы пожалели, что не ушли
к шоссе. Костер почти догорел, и мы сразу бросили туда все дрова, так что
в небо ушел высокий столб огня. А в это время сбоку от нас, метрах в
трехстах или ближе, над нашими головами в море уходили красные головни,
бились об землю, отскакивали, свечкой уходили в небо. Почти все снаряды
гасли в море, но, когда они стали расходиться веером, мы подняли детей и
сели под высокой отвесной дюной. "Мне не нравится, что они стреляют во все
стороны", - сказала Танька. Я подумал, что, наверное, все должны стрелять
в море, но всегда кто-нибудь стреляет зажмурившись, и поэтому получается
этот веер. Потом стрельба стихла, и вдруг со всех сторон вспыхнули фары, и
пошли бронетранспортеры и танки. И все танки стягивались на огонь нашего
костра. "Они, наверное, оставили нас себе как русских, - сказала Танька, -
дожили, уже детей не уносим из-под обстрела".
А я ничего не ответил, потому что гла
...Закладка в соц.сетях
