Жанр: Журнал
Бойцы
...мерно
сказать в эту самую Пермь, надо делать рабочим окончательный расчет: тому
недодал полтинника, с другого штраф вычел, третьего совсем не рассчитал - опять
тебе прибыль... Так? А разе бурлак может что с приказчика искать, когда они за
лишние дни рядились в лесу, без всякой бумаги?
Савоська сильно захмелел. Свою сожительницу он послал на рынок за какими-то
покупками, а сам все пил стакан за стаканом невообразимую бурду, которую
ярославец подавал за настоящую вишневую наливку.
- Ты бы уж лучше водку пил! - посоветовал я ему.
- Всему свое время: и водка от нас не уйдет... Гуляй, душа! Ха-ха... А ты
помнишь, как меня Осип Иваныч тогда взашей с лестницы спустил? Я ведь тебя видел
тогда, и совестно мне было такой срам принимать при чужом человеке... А Осип
Иваныч такой же пьяница, как и мы, грешные. Небойсь ничего не останется, все
пропьет дочиста. У других дома как грибы растут, а он только опухнет от
сплаву... Ей-богу!..
- Зачем же ты пьешь-то, Савоська?
- Я-то?..
Савоська опустил свою кудрявую голову и задумался. Сквозь запыленные стекла
лезли в комнату ласковые весенние лучи, делая грязь обстановки харчевни еще
грязнее. Где-то катилась бесшабашная бурлацкая песня. Муха билась о стекло
головой и звенела, как слабо натянутая струна. Около сплавщиков на столиках
появились бутылки с разноцветными наливками, лица сделались еще краснее и
покрылись точно жирным лаком. От разговоров стоял в комнате громкий бессвязный
гул. Делалось невыносимо жарко и душно, точно в жарко натопленной бане. Я хотел
уже уходить, но Савоська удержал, упрашивая остаться еще на минуточку.
- А ты любишь песни, барин?.. - неожиданно спросил Савоська, точно просыпаясь.
- Люблю. А что?
- Да так... Я одну тебе спою, нашу пристанскую. Мастак[21 - Мастак - мастер.
(Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)] я песни-то был петь прежде, вся пристань наша
слушает, бывало, как Савоська поет...
Приложив руку к щеке. Савоська затянул богатейшим грудным тенором:
Ох, с по горам-горам,
Да с по высокием -
Там молодец гулял...
Все, что было в комнате, сразу затихло и затаилось. Проголосная песня полилась
хватающими за душу переливами, как та река, по которой мы еще недавно плыли с
Савоськой. Она, эта песня, так же естественно вылилась из мужицкой души, как
льются с гор весенние ручьи. Простором, волей, молодецкой удалью веяло от этих
бесхитростных, но глубоко поэтических строф, и, вместе, в них сказывалось такое
подавленное горе, та тоска, которая подколодной змеей сосет сердце. Вся эта
окружающая нас грязь, эти потные пьяные лица - все на время исчезло, точно в
комнату ворвался луч яркого света...
- Да откудова ты, леший тебя задери? - спрашивал мужик с встрепанной головой,
начиная трясти Савоську за плечо. - Этакой черт... А?..
- Нет, не могу больше... - глухо проговорил Савоська, обрывая свою песню. - А
прежде хорошо певал...
Сплавщики начали приставать к нему с угощением. Савоська не отказывался и залпом
выпил несколько стаканчиков отчаянной сандальной наливки.
- А ведь прежде Савоська не был пьяницей, барин... - заговорил он, точно
стараясь что-то припомнить. - Нет, не был... Справный был мужик, одно слово:
чистяк-парень, хошь куды поверни. Да...
После короткой паузы Савоська, пододвинувшись ко мне, проговорил сдержанным
полушепотом:
- А знаешь, барин, отчего Савоська пьяницей сделался?
- Нет.
- Да, пьяница, сам вижу, самому совестно, а не могу удержаться: душеньку из меня
тянет, барин... Все видят, как Савоська пьет, а никто не видит, зачем Савоська
пьет. У меня, может, на душе-то каменная гора лежит... Да!.. Ох, как мне тяжело
бывает: жизни своей постылой не рад. Хоть камень да в воду... Я ведь человека
порешил, барин! - тихо прибавил Савоська и точно сам испугался собственных слов.
- Как порешил?
- Да так: взял обух, да живого человека и давай крошить... Верно!.. Только давно
это было, годов с двадцать тому времю быть. В те поры я еще совсем молодой
парень был, хоть из подростков и вышел. Ну, было этак по двадцатому году, надо
полагать. Не упомню хорошенько-то. Больно давно!.. Ну, у меня отец сплавщиком
был на Каменке и меня выучил плавать на барке. У нас весь род сплавщики. Хорошо.
Пониже Каменки есть пристань Утка, на ней жил у меня дядя, Селифоном звали. Тоже
сплавщиком был. Только карахтером этот Селифон был оченно уж строг: как огня его
все боялись в нашей-то родне. Ну, вот этак перед пасхой, значит, самой дело
было, отец мне и говорит, чтобы я съездил на Утку к дяде. Делишко маленькое
было. У нас в допрежние времена насчет родительской воли была строжина: как
сказал, все равно, что отрубил. Поехал я на Утку, приезжаю, сделал, что
наказывал отец, - надо домой ехать. А Селифон и говорит: "Савоська, оставайся у
нас на пасху..." Ну, я было туда-сюда, - нет, дядя и слышать ничего не хочет.
Видишь, тетка его подбила удержать-то меня, потому у них свадьба затевалась,
дочь выдавать хотели. А мне не хотелось тогда на этой Утке оставаться, до смерти
не хотелось - дядю-то Селифона я очень любил, да на Каменку меня уж больно
тянуло: зазноба у меня там осталась. Хорошо. Перечить дяде не смею, остался.
Пришла пасха. А надо тебе сказать, что в нашем роду все по старой вере, по
беспоповщине. Старики да старушки у нас все справляют, что следовает. Хорошо.
Вот на первый день пасхи собралось много наших староверов у дяди, старики
отслужили свою службу, а когда лишний народ разошелся, сели мы разговляться: я,
дядя Селифон, два старца, которые служили за попов, да тетка с дочерью. Сидим,
разговляемся, все как следовает по порядку, а тетка наливает мне стакан водки и
подносит: "Поздравь, говорит, дядю с праздником..." А я в те поры насчет этой
водки ни-ни, ни единой капли в рот не брал. Ну, зачал я отпираться от водки, а
тетка давай меня стыдить. Известно, старуха сама пропустила стаканчик и
разгулялась... Дядя-то тоже смеется надо мной, что какой из меня сплавщик будет,
коли я водки не умею пить. Ну, я и ожег первый стаканчик, а потом, как забрало,
другой. С непривычки-то у меня так столбы в башке и заходили, весело таково
сделалось. Только сидим мы этак, разговляемся, а дядя-то Селифон и говорит
тетке: "Мать, где у нас Федор?" А тетка этак ему сердито ответила: "Где ему,
Федьке, быть, на сарае дрыхнет..." Дяде теткины-то слова и не поглянись, взбурил
он на нее, как матерый волчище, а сам опять свое: "Надо позвать Федьку
разговляться, а то нехорошо: сегодня всем праздник". А надо тебе сказать, что
этот самый Федька был первый разбойник в наших местах, - продолжал Савоська. - Я
о нем раньше-то слыхивал много, а видать не видывал. Федька-то был с ...
заводов, из мастеровых. Ну, тогда еще все за барином жили, Федька и угодил в
разбойники. Случай такой у него вышел с одним приказчиком... Полюбилась Федьке
одна девка, а приказчик взял ее себе в плехи силком. Тогда ведь этакие дела
просто делались: подневольный был народ... Обнаковенно, Федьке это не по нутру
пришлось, он и полыхнул приказчика ножом, а сам в лес, да в лесу и проживал, а
по зимам у знакомых раскольников перебивался. Вот у дяди-то Селифона он
частенько бывал... А в те времена за пристаносодержательство страсть как
доставалось: в остроге сгноят. Ну, Федька попервоначалу жил, как следовает, не
обижал своих, а потом, как изварначился, и зачал шутки шутить над знакомыми
раскольниками: приедет ночью, прямо в ворота: "Отворяй ворота!" Отворили. "Не
хочу, разбирай забор!" Помнутся, помнутся, поругаются, а делать нечего - и забор
разберут, потому с Федькой шутки плохие. Так Федька-то и галеганился над
мужиками с год, этак сказать, ну и над дядей тоже, над Селифоном. А тут еще
статья особенная подошла: у дяди, значит, у Селифона, дочь у его была, Матреной
звали, красивая девка из себя, вот она возьми да с Федькой и сживись... Ну,
дяде-то Селифону это уж нож вострый: Федьку-то он примал из милости, а уж дочь
отдавать за разбойника - это другой разговор. Крут был дядя-то, вот он и удумал
штуку над Федькой сделать...
Только я про эти самые дела в долгом времени узнал, после уж, когда Матрена-то
замужем была. Ее и замуж поскорее отдали, чтобы прикрыть Федькин грех, так, за
пропащего парня и отдали. Ну, так сидим это мы за столом, а в избу и входит
Федька... В красной рубахе, в бархатных шароварах - чистяк-парень, одно слово.
Высокий, в крыльцах широкой, из себя молодчина, хоть куды повернуть. Было ему
тогда лет за тридцать с небольшим. Ну, усадила тетка этого Федьку за стол, а
дядя принялся его накачивать водкой: и ему подносит и сам пьет, и я, глядя на
них, хлещу тоже водку. Хорошо... А потом, мало за малым, и зачался промежду них
разговор... Дядя-то Селифон и давай корить Федьку за все про все, так напрямки
ему и катит. Федька сидит и все молчит, а дядя отчитывал-отчитывал ему, а потом
как схватится да как полыхнет Федьку по уху!.. Здоров был этот Селифон, как
медведь, лошадь кулаком с ног сшибал. Ну, как Федьке прилетело в ухо, он
соскочил, сгреб со стола нож да с ножом на дядю... Тут и пошла кутерьма!.. Один
старичонко ухватился Федьке за руку, а дядя опять в другое ухо. И схватились они
втроем за Федьку, а Федька - куды тебе! - как зачал стариками поворачивать, у
Селифона-то только седая борода мелькает. Ведь совсем зачал Федька одолевать
стариков, могутный из себя парень, ну куда с ним старикам справиться. А тетка
сперва убежала из избы, а потом, как увидела, что Федька насел совсем на
стариков, как закричит: "Савоська, ты чего глядишь... Бей Федьку!.." А я все
время дураком сидел и рукой не касался, а тут сразу расстервенился, да как
брошусь в кучу к старикам. Уж хорошенько и не помню, как мне топор в руки попал,
надо полагать, тетка же и подсунула, я и давай благословлять обухом Федьку...
Увидал он, что дело плохо, - в окошко, а старики уцепились за него, как клещи,
ну он и их за собой в окошко вытащил. Ну, тут уж за окошком-то я его, Федьку, и
прикончил... После положили на дровни да в лес. Так я и порешил Федьку, барин!
Как теперь вижу: прямо по затылку как пластнул обухом - так Федька и покатился
по земле... Воротился я после этого самого случая домой, - продолжал Савоська. -
Ну, сперва-то немножко сумлительно было, блазнило Федькой, а потом все прошло.
Даже ведь и забыл об ем, точно не я его и порешил. Хорошо. А тут меня женили на
зазнобе на моей, на Аннушке. Эх, хороша была девушка Аннушка, барин, а вышла -
еще стала краше да лучше. Вся пристань на нас, бывало, любуется... Хорошо ведь и
со стороны глядеть, как люди душа в душу живут, как два голубя. Отец у меня
скоро помер, остался я в дому полным хозяином, все у нас есть с Аннушкой, все
спорится: живем да радуемся. Этак годов с восемь мы прожили, уж мальчонка
сынишка у меня стал подрастать... Тут вот моей Аннушке что-то и попритчилось:
сглазили ее, что ли, только стала она сохнуть - как все равно свеча тает. Уж
лечили-лечили мою Аннушку - и лекарки, и знахарки, и старики знающие: нет ей
легче, и шабаш! И взяло тогда меня горе, барин, такое горе, хоть руки на себя
наложить: больно я любил мою Аннушку... Чтобы там пальцем ее пошевелить, как
другие-прочие делают, - ни боже мой! Год она, сердечная, маялась... Спросишь:
"Где болит, Аннушка?" - "Нигде у меня не болит", - ответит, а сама так ласковоласково
смотрит. Глаза-то у ней стали большие-большие; взглянет ими, вот как
обожгет по сердцу... Пошло дело к весне, заиграла вода, начала совсем чахнуть
моя Аннушка... Только однажды она мне и говорит: "Савося, не жилица я на белом
свете, не топтать мне, видно, зеленой травушки, помру я скоро... Скажи мне одно,
Савося, нет ли у тебя на душе какого греха?" Как она это самое слово промолвила,
у меня точно что оборвалось: Федька-то мне тогда и вспал на ум... Ну, покаялся я
Аннушке в своем грехе, усмехнулась она и говорит: "Это за него меня господь
наказал..." Тут подошел сплав, я убежал с караваном, а Аннушка без меня и душу
богу отдала. Остался я один-одинешенек, и так-то мне сделалось тошнехонько, что
и сказать тебе не умею. Ну, а тут уж нашлись дружки-приятели, давай утешать, а
какое у нас утешение: кабак... Стал я похаживать в кабак, отбился от работы,
люди дивуются, как я дом свой зорю, меня бранят да ругают. А на что мне дом,
когда я и жизни своей постылой не рад? И чем дальше я пью, тем Федька предо мной
неотступнее: вижу его, как живого вижу, вот как теперь вижу тебя. Сначала все по
ночам он приходил ко мне, а потом и днем... И молиться я принимался, и на скиты
старицам подаяние посылал, и эпитимию на себя накладывал: не идет Федька у меня
с ума, и шабаш! Жену у меня бог отнял из-за него, сынишка ушел за матерью, а
теперь он за мной пришел... Только мне и легче, когда я песни пою! Может, это и
грешно, да уж на сердце-то тошнехонько... Хорошо я певал, когда молодым был, а
тут как выпью, пойду по улице и зальюсь: вся улица слушает, по которой иду.
Старики-то которые да старухи и осудят меня за мои песни: "Вино в Савоське
поет!", а того не подумают, что не вино во мне, а мое горе-горькое поет... И
тяжело мне и хорошо, когда пою!
Савоська задумался и опустил голову. По лицу у него катились пьяные слезы.
- Ходил я к одному старцу, советовался с ним... - глухо заговорил Савоська. -
Как, значит, моему горю пособить. Древний этот старец, пожелтел даже весь от
старости... Он мне и сказал слово: "Потуда тебя Федька будет мучить, покуда ты
наказание не примешь... Ступай, говорит, в суд и объявись: отбудешь свою казнь и
совесть найдешь". Я так и думал сделать, да боюсь одного: суды боле милостивы
стали - пожалуй, без наказания меня совсем оставят... Куда я тогда денусь?
Через полгода я прочел в газетах заметку о крестьянине Севастьяне Кожине,
который сам явился в ...ской суд и сознался в убийстве. Это был Савоська.
Присяжные вынесли ему оправдательный вердикт.
Компания "Нептун" через год ликвидировала свои дела, заплатив своим акционерам
по пять копеек за рубль.
ПРИМЕЧАНИЯ
БОЙЦЫ
Очерки сплава по реке Чусовой
Впервые напечатаны в "Отечественных записках", 1883, Э 7, 8. Автор работал над
"Бойцами" в течение многих лет. В Свердловском областном архиве сохраняется
рукопись под названием "Легкая рука". На первом листе рукописи надпись-автограф:
"Первоначальная редакция "Бойцы" - писана в 1874-1875 гг.". Это одна из самых
ранних среди дошедших до нас рукописей Д.Н.Мамина-Сибиряка. Тема сплава по
Чусовой разрабатывалась в ранних редакциях романа "Приваловские миллионы". В
одном из вариантов романа (он назывался "Каменный пояс") сохранился план главы,
воссоздающей острый конфликт между богатством и бедностью:
"Вот эта знаменитая пристань, с которой народ отправляет свое богатство и
остается голодать, вот изнанка Ирбитской ярмарки, ее подкладка, вот источник
богатств Архарова, благодетеля.
Толпы бурлаков - перекатная голь, захудалые, обросшие, грязные, голые, беднее
самой бедности: вогулы, остяки, черемисы, татары, вотяки... Наступает день (1
мая) Еремея Запрягальника, и это море крестьянское заволновалось. Им снятся
горы, леса, нивы... Голод, нищета, дети, жены.
Обед бурлаков: заплесненный, черствый, как камень, хлеб опускается в бурак и
приправляется горячей молитвой... Пьют воду из бурака, а хлеб вытаскивают
лучинками.
Пьянство этой голи напомнило Прив(алову) Ирбитскую ярмарку. Только там от
избытка, здесь от горя...
А эти песни - эти поминки по живым, отпевание самих себя на родной кормилицереке,
и Привалов плакал, как ребенок, от этих картин - перед его глазами
происходил страшный акт борьбы за существование.
Какие лица б(ыли) у бурлаков.
В чем они б(ыли) одеты.
Вот фундамент богатств Ляховского, Архарова и других..." (В сб. Урал.
Екатеринбург, 1913, с. 86.)
Очерки "Бойцы" написаны в большей своей части на основе личных впечатлений. В
юношеские годы Мамину неоднократно приходилось совершать поездки по Чусовой от
Висимо-Уткинской пристани до Перми. Сберегая скудные свои средства, родители
были вынуждены отравлять сына в Пермскую духовную семинарию с попутным караваном
барок, подвергая его всем превратностям такого рискованного путешествия. Сплав
барок, как видно из очерков "Бойцы", был смертельно опасен для сплавщиков,
бурлаков и "пассажиров". Юношеские впечатления оставили глубокий след в памяти
Мамина и дали материал для ряда его очерков: "В камнях", "Бойцы", "На реке
Чусовой", "Вольный человек Яшка" и др.
С. 31. Мыслете - старинное название буквы "м". Писать мыслете - идти нетвердым
шагом.
...подпер руки фертом. - Ферт - старинное название буквы "ф".
С. 32. Азям - крестьянская верхняя длиннополая одежда.
С. 35. ...с печами Сименса. - Сименс Фридрих, немецкий инженер, усовершенствовал
процесс варки стали.
С. 50. Помните евангельского ленивого раба, который закопал свой талант в
землю? - Талант - древняя денежная единица; в евангелии рассказывается о рабе,
который закопал в землю деньги, оставленные ему господином во время его
отсутствия; по возвращении хозяина раб выкопал деньги и возвратил их полностью;
другой раб пустил оставленные деньги в оборот и вернул их с процентами.
Закопать, зарыть талант - оставить знания, способности, средства без развития и
приумножения.
С. 53. Потеси - большие весла, служащие для управления барками. Лоты - приборы
для измерения глубины воды, состоящие из троса с грузом на конце.
С. 64. Голутвенные - здесь: в смысле "бедные", "обнищавшие".
Ушкуйники (от "ушкуй" - плоскодонная ладья с парусами и веслами) - дружины
новгородцев в XI-XV вв., отправлявшиеся по речным и североморским путям с
торговыми и военными целями. Ушкуйники принимали участие в освоении новых земель
в северном поморье, Приуралье и Поволжье.
Преображенский приказ - основанная Петром I канцелярия, в ведение которой
вначале входило заведование регулярным войском и розыск по преступлениям против
царской власти ("Государево слово и дело"). Впоследствии приказу были поручены
почти исключительно следствия по политическим делам. Приказ находился под
управлением князя Федора Юрьевича Ромодановского (у Мамина-Сибиряка ошибочно -
Ивана Федоровича).
С. 69. Шугай - здесь: род кофты; обычно с ленточной оторочкой кругом.
С. 73. Суводь - круговая струя над омутом, водоворот.
С. 76. Глаголь - старинное название буквы "г".
Спишка - спуск барок на воду (от слова "спихнуть").
С. 77. Пиканное брюхо. - Пиканники - прозвище жителей Кунгура (города Пермской
губернии).
С. 98. Невьянские заводы - металлургические заводы на Урале, принадлежавшие
заводчикам Демидовым.
С. 102. Мурчисон Родерик Импий (1792-1871) - английский геолог, автор
капитального труда по геологии России "Геологическое описание Европейской России
и хребта Уральского". Эйхвальд Эдуард Иванович (1795-1876) - русский ученыйестествоиспытатель.
Ему принадлежит капитальный труд "Палеонтология России".
С. 119. Лычага - веревка, свитая из лыка.
С. 126. Пониток - здесь: верхняя одежда из полушерстяного домотканого сукна.
С. 139. ...сирены... которых слушал привязанный к корабельной мачте Одиссей. -
Сирены - мифологические полуптицы-полуженщины. Своим волшебным пением они
увлекали мореходов, которые становились добычей хищных сирен. Одиссей, герой
поэмы Гомера "Одиссея", залепил своим спутникам уши воском, чтобы они не
услышали пения сирен, а себя велел привязать к мачте и, хотя слышал пение сирен,
остался жив.
С. 146. Стефан Великопермский (1340-1396) - проповедник христианского учения
среди народов Севера.
С. 153. В крыльцах - в плечах.
С. 154. Блазнило - мерещилось, казалось.
А.Груздев
notes
Сноски
1
Шары - глаза. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
Кислы - проквашенная мелкая капуста. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
Лопотина - верхняя одежда, вообще платье. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
Обуй - обувь. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
Настоящий очерк относится ко времени, предшествовавшему открытию Уральской
горнозаводской железной дороги. - Автор.
Черепом называется тонкий слой льда, который весной остается на дороге; днем он
тает, а ночью замерзает в тонкую ледяную корку, которая хрустит и ломается под
ногами. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
Дело о Солнышкине нами заимствовано у Есипова из его раскольничьих дел XVIII
века. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
Из сплавщиков на пристанях особенно ценятся меженные, то есть те, которые
плавают по Чусовой летом, - по межени, когда река стоит крайне мелко и нужно
знать до мельчайших подробностей каждый вершок ее течения. (Прим. Д.Н.МаминаСибиряка.)
Огрудки - мели в середине реки, где сгруживается речной хрящ. (Прим. Д.Н.МаминаСибиряка.)
Таши - подводные камни. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
Четь - четверть. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
Вачеги - рукавицы, подшитые кожей. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
Залобует - убьет. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
Порубень - борт. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
Названия вымерших пород моллюсков (лат.).
На Урале раскольников иногда называют двоеданами. Это название, по всей
вероятности, обязано своим происхождением тому времени, когда раскольники,
согласно указам Петра Великого, должны были платить двойную подать. Раскольников
также называют и кержаками, как выходцев с реки Керженца. (Прим. Д.Н.МаминаСибиряка.)
Раскольники называют картофель земляным горохом. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
Оклематься - поправиться. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
бойцового мяса...
Остожьем называется загородка из жердей вокруг стога сена. (Прим. Д.Н.МаминаСибиряка.)
Мастак - мастер. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
Закладка в соц.сетях
