Жанр: Журнал
Тартуский структурализм и формальное ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ.
ВЗАИМООТНОШЕНИЕ БИПОЛЯРНОСТЕЙ
ЯН ЛЕВЧЕНКО (ТАРТУ)
Вопрос о соотношении концепций ОПОЯЗа и тартуско-московской школы
неоднократно поднимался как в исследовательской, так и в автометаописательной
литературе1. Сами участники семиотического движения со всей определенностью
указывают на "напряженный диалог между московской и петербургско-ленинградской
научными тенденциями предшествующего периода"2. Наличие контакта с формалистами
особенно подчеркивается в связи с именами Р. О. Якобсона и П. Г. Богатырева,
принимавших живое участие в формировании специфического тартуско-московского
профиля. Непосредственно стратегии формалистов отразились и в работах Ю. М.
Лотмана, единственного представителя петербургской теоретической традиции,
воспринятой им от университетских учителей - Б. В. Томашевского, Б. М. Эйхенбаума,
В. Я. Проппа. Выступая, с одной стороны, как данность, как opinio communis doctorum,
проблема сходств и различий ОПОЯЗа и тартуско-московской школы нуждается, с другой
стороны, в более детальной разработке. Констатации того, что обе школы занимались
изучением внутренней структуры текста и выявлением механизмов его
функционирования3, явно недостаточно.
В настоящей работе мы ограничимся интерпретацией некоторых черт понятийного
аппарата, использовавшегося в рамках данных направлений. Следует подчеркнуть, что
понятие Школы индуцируется в истории науки главным образом после прохождения
ученым сообществом "нормальной" стадии своего развития4, то есть с наступлением
рефлексивных процессов. Поэтому нельзя не учитывать синхронной гетерогенности и
неравномерности формирования субдисциплин, составляющих универсум Школы: здесь
воплощается непрерывность взаимовлияния при отсутствии единой методологической
доктрины. Школа - это люди, объединенные общей презумпцией рассматривать все с
семиотической точки зрения, что в пределе порождает своего рода "семиотический
тоталитаризм", в терминологии Г. С. Морсона5. Аналогичной точки зрения на выбранную
область исследования придерживался в 20-е гг. Ю. Н. Тынянов: "Нужно заранее
условиться в том, что литературное произведение является системою, и системою
является литература"6. Эксплицирование заданности исходного понятия - в некотором
смысле картезианский ход, связанный с представлением о врожденной структуре (для
семиотики эта точка зрения актуальна в интерпретации Н. Хомского), который выявляет
методологическую рефлексивность, чуждую раннему ОПОЯЗу7 и свойственную тартуской
школе в постструктуралистской фазе ее развития (8).
В целом внешние признаки концептуальных массивов существенно различаются, за
исключением некоторых традиционных для поэтики пересечений (понятия "сюжета" и
"стиля") или прямых заимствований ("прием", "канонизация младшей линии в
искусстве"). Структура означающего в термине раннего формализма в ряде случаев
формировалась под влиянием футуризма ("выголошенный" материал, "разроманивание" у
В. Б. Шкловского) или транслировала "механическую" метафору ("прием", "конструкция",
"установка"). Тартуская же семиотика экстенсивно ориентировалась на логикоматематическую
фразеологию ("дискретность", "сигнал n-местного отношения",
"индуктивное определение"), а на уровне терминов, кодирующих обширные ячейки
понятий, тяготела к лингвоцентричности ("грамматика", "текст", "коммуникация"). В
силу закрепленности за каждым словом теоретической памяти, их сопоставление
продуктивно даже в сфере чистых конструктов: термин, концептуально значимый для
научной школы, является текстом, несущим в себе основные черты "модели мира,
выработанной группой конкретных носителей данного мировоззрения"9. Такой термин
сам моделирует себе контекст. Так, при идентификации приема "остранения"
осуществляется четкий отбор текстов жизнь не текст, то что же она такое?"10.
Прежде всего, формалистов и структуралисто, отклоняющихся от укорененного в
сознании эталона. Что же касается моделирующей способности "текста" в тартускомосковской
школе, то ее универсальность иллюстрируется, в частности известной
репликой Р. Д. Тименчика: "Если наша в объединяет понимание яэыка в ключе
соссюрианской теории. Последняя постулирует условность языка, ставя его в некую
"сверхпозицию": "Язык представляет собой целостность сам по себе, являясь, таким
образом, отправным началом (principe) классификации"11. Устанавливается примат
дифференцирующей формы над субстанцией. У формалистов, в свою очередь, "язык в
эстетической функции" является дефиницией поэзии (Р. О. Якобсон). Здесь концепт
языка только начинает расширяться, закрепляясь в одном - ближайшем - универсуме.
Структуралисты же, исходя из соссю-ровского представления об уровневой системе языка
и презумпции лингвоморфизма человеческой деятельности, выдвигают понятие
"вторичной моделирующей системы", природа которой "неизбежно включает весь
комплекс отношений, присущих лингвистическим структурам, дополняясь более
сложными структурными отношениями второго ряда"12. Для тартуско-московской школы
язык является операциональной абстракцией, а не только совокупностью вербальных
знаков и типов их отношений; на его основе формулируется принцип ступенчатого
построения, где всегда можно разграничить уровни метаязыка и языка-объекта. В
частности, А. М. Пятигорский видит в термине "вторичная моделирующая система"
конкретизацию карнаповского определения объекта философии: "Объект науки - мир,
его события и вещи; объект философии - язык науки, его синтаксис и семантика"13.
Примечательно также, что если заслугой формалистов было утверждение самоценности
выразительной структуры произведения, то структуралисты, перенимая этот опыт,
решительно экстраполируют понятие структуры и на уровень содержания: "В литературе
структура рождается в результате творческого акта и представляет собой содержание
информации"14.
В таком понимании "вторичной моделирующей системы" и "структуры содержания"
можно видеть некоторые переклички с глоссематической теорией Л. Ельмслева, одним из
ярких приверженцев которой внутри школы был Ю. К. Лекомцев. С одной стороны, для
Ельмслева очевидна конвенциональность понятия "язык": "Вообще, язык первично есть
нечто иное, а именно, система элементов, предназначенных для того, чтобы занять
определенные позиции в цепи, установить одни отношения, игнорируя другие. Эти
элементы могут использоваться в соответствии с организующими их правилами в
контексте знаковой деятельности"15. С другой стороны, Ельмслев считает, что лишь
оформление содержания лингвистическими средствами придает ему структурную
специфику, само же содержание внесистемно и несамостоятельно. Тартуский
структурализм "пытается продолжить там, где останавливается Ельмслев, то есть
двигаться от уровней языка к уровням идеологии"(16), или иначе - к иному типу
оппозиций, чем тот, что задан в лингвистике, и только в ней.
Центральной для представителей ОПОЯЗа (хоть и не выраженной терминологически)
оппозицией было традиционное деление на означающее и означаемое. В поэтическом
языке как затрудненном для восприятия доминировала роль означающего, в практическом
- наоборот: "В практическом языковом мышлении внимание говорящего не
сосредоточивается на звуках; звуки не всплывают, в светлое поле сознания. "..." В языке
стихотворном дело обстоит иначе; можно утверждать, что звуки речи в стихотворном
языке всплывают в светлое поле сознания, и внимание сосредоточивается на них"17.
Бинарные отношения такого рода, которые можно условно определить как
инструктурные, организуют - уже эксплицитно - и структуралистские разграничения:
"совокупность текстов / система правил" (Ю. М. Лотман - Б. А. Успенский);
"семантический / синтактический тип кода культуры" (Ю. М. Лотман), из которых первое
находит свое применение не только в трудах тартуско-московской школы, но и далеко за
ее пределами:У. Эко, например, выдвигает идентичную оппозицию:"repertoire of texts /
system of rules"18.
Надлежит подчеркнуть, что данные типы оппозиций проявляются и вовне
культурного'ядра, находящегося в сложных взаимоотношениях со сравнительно
дезорганизованными сферами культуры19. Это предполагает интерструктурные
отношения. Для их оформления требуется наличие текста и не-текста, системы и
внесистемного. Фрагменты такого подхода обнаруживаются и в формальной школе; в
частности, Ю. Н. Тынянов идентифицирует литературный факт "в зависимости от его
дифференциального качества (то есть от соотнесенности либо с литературным, либо с
внелитературным рядом)"20, чем иллюстрирует развитие понятия "отношения" в
концепции В. Б. Шкловского и, соответственно, преодоление "дескриптивного
морфологизма установок раннего ОПОЯЗа".21 Формализм в своем концептуальном
развитии естественно расширился от синтактических построений до моделирования
семантико-синтактиче-ских взаимосвязей. Для тартуско-московской школы и, в
особенности, для Ю. М. Лотмана наличие внетекстовой реальности есть условие
выделения текста и, наоборот, текст нуждается в своем отрицательном корреляте. К типу
таких оппозиций можно отнести "энтропию/эктропию" (П. А. Флоренский),
"сырое/вареное" (К. Леви-Строс), наконец, контрадикцию "не-культуры/культуры" (Ю. М.
Лотман, Б. А. Успенский). Если вернуться к вопросу надстраивания вторичной системы
над первичной, то такой тип отношений можно определить как метаструкшурный.
Предложенный В. А. Успенским как "развлекательно-хулиганский"22, термин "вторичная
моделирующая система" оказался первой концептуальнольной новацией, внесенной
тартускими структуралистами в научный оборот.
Вторичная моделирующая система как объект семиотики последовательно
манифестируется в двух тематических блоках - искусстве и мифологии, по отношению к
которым культура выступает как метапонятие. Искусство в трудах Ю. М. Лотмана, Б. А.
Успенского, Вяч. Вс. Иванова и др. принципиально рассматривается как модель культуры,
"поскольку в нем наиболее четко проявляются все основные черты функционирования
механизма культуры, которая эффективно отражает смену основных культурологических
универсалий"23. В свою очередь, литература как вид искусства занимает в этой иерархии
особо маркированное место, так как ее материалом является язык, "в котором
конденсированы итоги многовековой деятельности человека, направленной на познание
жизни"24. Мифология и религия, история архаических семиотических систем - область
иных, особых отношений, в которых номинативная функция знака отчетливо доминирует
над сигнификативной, а "расчленению на дифференциальные признаки здесь
соответствует расчленение на части"25. Статика и повышенная кодифицированность
мифологического пространства обусловили особый интерес к последнему именно на
начальном этапе истории тартуско-московской школы, поскольку являлись наиболее
подходящими признаками для представления в семиотической перспективе. Для религии,
непосредственно связанной с мифологией и поначалу также рассматривавшейся в ряду
других моделирующих систем, разделение языка на первичный и вторичный в
дальнейшем подвергается сомнению: "Ритуал диктует правила употребления языка в
религии. "..." Религия всегда "первично" моделируется по ритуалу (то есть по себе как по
ритуалу), в отношениях которого ее естественный язык - дело судьбы и случая"(26) .
Таким образом, в области описания языка и/или языков методом выявления оппозиции,
отношение русского формализма к тартуско-московской школе может быть
интерпретировано как отношение части к целому.
1)Инструктурная бинарность характеризует в равной степени подходы обоих
направлений, отличаясь при этом по шкале учета составляющих: ОПОЯЗ интересуется
синтактикой, структуралисты - семантико-синтактическим целым.
2) Интерструктурная бинарность, чья концептуальная "завязь" обозначается в поздних
работах Тынянова, формулируется в тартуско-московских публикациях как заданная
(хрестоматийный пример - глава "Текст и внетекстовые структуры" в "Лекциях по
структуральной поэтике" Ю. М. Лотмана).
3) Наконец, метаструктурность выражается не в бинарных, но в ступенчатых отношениях,
описание которых предлагает уже только тартуско-московская ветвь.
Для наглядности представим вышеуказанные данные в графическом виде:
"" =/= L1
"" =/= Ln
~L""
-
формализм
L'
СТРУКТУРАЛИЗМ
Здесь L (lingua) - общий конструкт языка; ~L - "неязык"; =/= L1. ...=/= Ln... -
"вторичные моделирующие системы". 1-ое отношение - внутри L (инструктурный тип);
2-ое отношение - между L и ~L (интерструктурный тип); 3-е отношение - набор
неэквивалентных первичному языку структур ("вторичных моделирующих систем"),
который надстраивается над ним (метаструктурный тип).
Концепция ОПОЯЗа усваивается и прорабатывается тартуско-московской школой. "То,
что претендовало быть моделью всего объекта, может оказаться плодотворным аспектом
другой, более сложной проблемы"27. Семиотический дискурс генерирует "свое другое" -
отдельную реальность, - причем естественный язык, "источник" обеих традиций,
начинает выступать в виде основы для иных языков, которые тоже, в свою очередь, могут
продуцировать метаструктуры. Следует добавить, что описанную "векторность"
соотношения формализма и структурализма мы рассматриваем как некую выпрямленную
спираль. Новая научная школа возвращается к вопросу о природе искусства, вбирая в себя
прошедший опыт не как онтологическую замкнутость, а как импульс для размышления,
намечающего выход за пределы "привычных" координат культуры.
ПРИМЕЧАНИЯ
1.Тоддес Е.А., Чудаков А. Чудакова М.О. Комментарии // Тынянов Ю.Н. Поэтика.
История литературы. Кино М., 1977;
Успенский Б. А. К проблеме генезиса тартуско-московской семиотической школы //
Юрий Михайлович Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. М., 1994;
Blaim A. Constructivist aspects of cultural semiotics // Poetics of the text. Rodopi, 1992;
Brown E. Soviet structuralism. A semiotic approach // Russian formalism. A retrospective
glance. New Haven, 1985; Segal Dm. Aspects of structuralism in soviet philology. Tel Aviv,
1974; Seiffert P. Soviet literary structuralism. Columbus, Ohio, 1985.
2. Лотман Ю. М. Зимние заметки о летних школах // Юрий Михайлович Лотман и
тартуско-московская семиотическая школа С.93.
3. Reeder R. Art as epistemology // Semiotica. 1981. Vol. 35. № 3/4. P.355
4. Кун Г. С. Структура научных революций. М., 1975.
5. Цит. по Жолковский А. К. Инвенции. М., 1995. С. 10. Нелишне упомянуть и точку
зрения Б. М. Гаспарова, которая получила наиболее радикальное выражение в его
статье. См.: Гаспаров Б. М. В поисках другого // Новое литературное обозрение. № 17.
1995.
6. Тынянов Ю Н. Литературный факт // Тынянов Ю. Н. Архаисты и новаторы. Ann
Arbor, 1985. С. 33.
7. Ср. убеждение В. Б. Шкловского в том, что "выводы должен делать читатель"
(Шкловский В Б. О развертывании сюжета Пг., 1921 С 34).
8. Левченко Я. Постижение текста: к эволюции семиотических понятий Ю М. Лотмана
// Русская филология. 7. Тарту, 1996
9. Парахонский Б. А. Язык культуры и генезис знания. Киев, 1988, С. 78.
10. Цит. по- Кнабе Г. С. Знак. Истина. Круг. // Лотмановский сборник.М,1995. С.275.
11. Соссюр Ф де Труды по языкознанию. М.,-1977. С. 48.
12. Лотман Ю. М. От редакции // Труды по знаковым системам 2. Тарту, 1965. С. 6.
13. Пятигорский А. М Заметки из 90-х о семиотике 60-х // Юрий Михайлович Лотман и
тартуско-московская семиотическая школа. С. 325.
14. Лотман Ю. М. О разграничении лингвистического и литературоведческого понятия
структуры // Вопросы языкознания. 1963 № 3. С 50
15. Hjelmslev L Language. An introduction. Madison, Milwuakee; London, 1970.P.36-37.
16. Shukman A Literature and semiotics. A study of the writings ofYu. M Lotman Amsterdam;
New York; London. 1977. P. 72.
17. Якубинскии Л П. О звуках стихотворного языка // Якубин-ckuu Л П Избранные
работы. Язык и его функционирование. Л., 1986. С. 164.
18. Eco U. A theory of semiotics. Bloomington, 1982. P. 138.
19. Лотман Ю М., Успенский 5 А. О семиотическом механизм? культуры // Труды по
знаковым системам 5. Тарту, 1971. С. 160.
20. Тынянов 10. Н. Архаисты и новаторы. С. 35.
21. Иванов Вяч. Вс. Очерки по истории семиотики в СССР. М. 1976. С. 179.
22. См. Успенский В. А. "Серебряный век" структурной, прикладной и математической
лингвистики в СССР и Ю. В Розен-цвейг // Wiener Slavistischer Almanach, Wien, 1992, Sbd.
33. Прогулки с Аотманом и вторичное моделирование // Лотманов-ский сборник. М.,
1994.
23. Чернов И. А. Из лекций по теоретическому литературоведению. Тарту, 1976. С. 138.
24. Лотман Ю. М Лекции по структуральной поэтике // Юрий Михайлову ч Лотман и
тартуско-московская семиотическая школа. С. 68.
25. Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Миф - имя - культура // Труды по знаковым
системам 6. Тарту, 1973. С. 284.
26. Пятигорский А.М. Несколько слов об изучении религии // Structure and tradition in
Russian society. Slavica Helsingiensia. Helsinki, 1994. P. 119.
27. Лотман Ю.М. Ян Мукаржовский - теоретик искусства // Мукаржовский Я.
Исследования по эстетике и теории искусства. М., 1994. С.13.
28. Сказанное в настоящей статье не постулирует тождества между Школой как
конкретным коллективом и теми дискурсивными стратегиями, которые определили ее
место в науке и служат в настоящий момент поводом к соучастию и материалом для
пересмотра.
Статья напечатана в "Трудах молодых филологов", N9, Тарту, 1997
Публикуется с авторского разрешения
OCR: Илья Васильев
Закладка в соц.сетях
