Литературный дебют

Морис Леблан
Литературный дебют

---

Леблан Морис. Сочинения: В 3 т. Т. 3:
Остров Тридцати Гробов; Графиня Калиостро: Романы;
Необычайные приключения Арсена Люпена: Рассказы.
Пер. с фр.; Сост. Т.Прокопов. - М.: ТЕРРА, 1996. - 672 с.
(Большая библиотека приключений и научной фантастики).
ISBN 5-300-00217-8 (т. 3). ISBN 5-300-00216-Х. Художник А.Астрецов.
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru, http://zmiy.da.ru), 25.01.2005

---

В нашей прекрасной профессии литератора есть один вопрос, который мне
всегда казался достойным особого внимания и по поводу которого я часто
расспрашивал своих коллег: "Как и вследствие чего вы осознали, что вам
предназначен жребий журналиста или писателя?"
Ведь не садятся же в момент внезапного вдохновения за стол, говоря:
- А ну-ка, не написать ли мне статью, или повесть, или роман?
Нет, сначала все пачкают много бумаги, прежде чем поймут, что это
попытки писательства. Все те, кто не жил в особой среде журналистов и
литераторов, кто не испытал с детства чувство, которое можно назвать
профессиональной заразой, переживают долгий и смутный период высиживания,
которого не замечают самые проницательные глаза. Не осознавший себя
проделывает скучную работу, которая выражается сперва в школьных
упражнениях, а затем прерывается, исчезает в массе житейских потребностей и,
через много-много лет, заставляет какого-нибудь студента-юриста,
какого-нибудь молодого коммерсанта, политехника или клерка у присяжного
поверенного бросить нелюбимое ремесло и сесть за стол, говоря:
- А ну-ка, я столько напачкал бумаги за все время... А что, если
случайно?..
Когда я покончил с военной службой и провел полтора года за границей,
мой отец, которому я предоставил полную свободу в выборе мне занятия, сам не
чувствуя никакого определенного призвания, сказал мне:
- Ну, вот. Дело сделано. Ты знаешь наших дорогих друзей Мируд-Пишаров?
Ты поступаешь к ним на будущей неделе. Это одна из первых фирм в Руане по
изготовлению кард. Сначала ты будешь проходить стаж, потом будешь пайщиком,
потом компаньоном. Дорога открыта.
Я не имел ни малейшего понятия о том, что такое карды, и должен
признаться, что мой стаж меня мало просветил в этом отношении.
В громадных мастерских маленькие шумные и быстрые машины грызли длинные
кожаные ремни, которые выходили дальше унизанные тоненькими уголками.
Операция, которая сразу же мне показалась непонятной. Тайна, которую я
никогда не смог разгадать, как это происходило? Для чего это было нужно?
При всем моем желании я никак не мог ни заинтересоваться этими
вопросами, ни возбудить в себе малейший интерес к ним. И я сохранил бы от
моих технических занятий далеко не радостное воспоминание, если бы не было в
одном из закоулков фабрики, на чердаке, уединенной мансарды, в которой для
меня устроили умывальную. Я там проводил большую часть времени. Кресло.
Бумага. Карандаши.
Вместо стола собственные колени. Вместо горизонта квадратный кусок
неба, очерченный слуховым окном. И вот полился поток поэм, новелл,
литературных опытов, анекдотов, исповедей, описаний. Я не замечал больше
быстрого щелканья маленьких машин, хотя они были совсем близко. Фабрика с ее
шумом исчезла куда-то. Маленькая группа рабочих рассеивалась как пустые
призраки. Я был счастлив. Я писал... писал...
Один-единственный звук стряхивал с меня это опьянение, возбуждавшее
меня, как вино, которое я как будто бы пил, сам не зная, что пью: это
происходило, когда Мируд-Пишар показывался у входа во двор, который вел от
его квартиры к мастерским. Один из мастеров издавал тогда легкий свист,
чтобы молодой подмастерье и будущий хозяин успел вовремя спуститься с
лестницы и чтобы патрон мог его застать наблюдающим и склоненным над
какой-нибудь страшной механической загадкой.
Я прилагал не больше усердия и при посещении клиентов фирмы.
Застенчивый, незнакомый с делами, как осмелился бы я наступать на директоров
ткацких фабрик, хвалить предлагаемый товар и спорить о себестоимости? Куда
проще было пойти гулять. Сколько я делал приятных прогулок по изрытым
нормандским дорогам! Сколько очаровательных грез пережил я на берегу Андели
или в маленьких долинах Орны! А сколько листков я там исписал карандашом!
И все же, несмотря на весь этот ворох рукописей, на все эти
ожесточенные попытки писательства, благодаря которым во мне понемногу
вырабатывалось сознание необходимости в более прилежном труде, в более
медленной работе, мне ни одного раза не пришло в голову, что именно там,
среди этих выбеленных известкой стен или на больших дорогах, я проходил мой
настоящий стаж и подчинялся приказаниям, дававшим моей жизни совсем
непредвиденное направление. Я писал без всякого повода и не говорил себе: "Я
пишу. А раз я пишу, не следует ли предположить, что в один прекрасный день я
сделаюсь писателем".

Один маленький случай пролил некоторый свет на мое сознание, один из
тех маленьких случаев, которые таятся всегда в корне самых важных событий
нашей жизни.
Я не стану припоминать дату, - это было в день открытия памятника в
Руане, в сквере Сольферино. В этот день чествовали память Густава Флобера.
Насколько я припоминаю, шел дождь. Но воспоминания, сохранившиеся у меня с
того вечера, так смутны!
Я помню маленькую трибуну, сооруженную около музея, который примыкает к
саду. Помню ряды стульев, толпу мужчин в черном, городских властей,
парижских и других гостей. Я смутно улавливал звуки речей, в которых
прославляли великого писателя. И, в действительности, в моей памяти
сохранилась отчетливо только группа из четырех лиц, которые в моих глазах
являлись полубогами.
Я знал их по их произведениям, читанным и перечитанным. И вот они
передо мной. Вот они, четверо: Гонкур, Золя, Мопассан и Мирбо, четыре
колосса, маршалы и генералы французской литературы. Я смотрю на них. Я
дивлюсь на них. Когда церемония кончилась и их повели в сад или в музей, я
вертелся вокруг них, прикасался к ним, вмешивался в группы людей, окружавших
каждого из них, слушал разговоры, запоминал решительные слова, срывавшиеся с
их уст. Шейный платок Гонкура, пенсне Золя, усы Мопассана, - сколько
предметов для наблюдения, сколько тем для размышления!
Меня все удивляет в этих лицах. Как это может быть, что они ходят как
все другие, что они изъясняются не особыми, отличными от прочих,
выражениями, с большей изысканностью и тонкостью? Я выискиваю на их лицах
маленькую черточку, указывающую на гений, в их глазах - тот огонек, который
теплится на очаге столь пламенных умов. Гонкур, Мопассан... Как ваши силуэты
оживляют милый провинциальный сад, где протекли прекраснейшие годы моей
жизни!
Что они делали до отъезда, я не могу сказать. Там был устроен большой
официальный завтрак. На обеды их, конечно, приглашали направо и налево. Но я
знал, что они уедут с вечерним поездом.
Я сообразил, что они поедут все вместе. Это было совершенно ясно. И не
подлежало сомнению. А если они поедут вчетвером в одном купе, то там
найдется местечко и для маленького молодого человека, который окажется
случайно там же, не показывая вида, что он что-нибудь знает, и который в
течение двух с половиной часов будет наслаждаться их божественным
присутствием.
Привести замысел в исполнение было трудно. Отец строго следил за тем,
когда я возвращался ночью. Я имел разрешение только на посещение театра.
Возвращаясь же из столицы с ночным поездом, я приеду только утром.
Ну так что ж! Ключ у меня в кармане. Никто ничего не узнает.
И таким образом я покинул потихоньку отчий дом. На вокзале я слежу за
прибытием полубогов и останавливаюсь около их группы. Поезд из Гавра
подходит. Перед ними как раз пустое купе: они входят в него все четверо. Я
пятым.
Напротив меня Золя, сбоку Мопассан, затем Гонкур, четвертый Густав
Тудуз, вместо Мирбо. Поезд тронулся. Я был в тесной компании полубогов. Я
узнаю их мысли. Я услышу их рассуждения о церемонии, их скрытое мнение о
Флобере, о Руане, о моих согражданах.
Разумеется, я собирался принять участие в разговоре. Будучи руанцем, я
принадлежал к числу тех, которые часто ездили на пароходе и видели Густава
Флобера, в халате, в саду в Круассе. Меня лечил его брат, доктор. Но про
запас у меня была еще одна совсем особенная и, как мне казалось, чрезвычайно
интересная подробность. Жена нашего аптекаря была дочерью мадам Бовари или,
вернее, красивой дамы, жившей в окрестностях, которую Флобер взял за
прототип своей героини.
Я сам, в свою очередь, воспользовавшись этим родством жены моего
аптекаря и мадам Бовари, сочинил повесть, озаглавленную "Лаборатория
господина Омэ".
В один миг я стал бы на одну ступень с моими полубогами. Мы
разговаривали бы, как товарищи по перу, имеющие одинаковые занятия,
одинаковые причины для восхищения и волнения. Ах, я не напрасно поехал с
ними!
Увы, события не всегда отвечают желаниям молодых провинциалов, и
полубоги литературы подчиняются естественным законам, уничтожающим все, что
ожидают от их близости. При выходе из туннеля святой Катерины, в то время
как Мопассан ворчал не знаю на что, а Золя заявил, что они наелись как
свиньи, Гонкур закричал:
- Милые мои друзья, надеюсь, что вы не собираетесь болтать до самого
Парижа. А? Я подыхаю от усталости. Все эти фокусы с открытием памятника
свалили меня с ног. Я сплю. Кто из вас будет настолько любезен и задернет
штору?
Я поспешил избавить одного из моих учителей от этой несколько низменной
обязанности, а также в надежде, что заслуженное мною изъявление
благодарности завяжет желанный разговор. Никакой благодарности, однако, не
последовало. Мое движение прошло незамеченным. А Золя и Мопассан болтали о
чем попало: один жаловался на желудок, другой - на голову. Гонкур снова
забрюзжал. Наступило молчание. Через несколько минут один из полубогов
захрапел. Купе обратилось в дортуар.

Так разбились все мои надежды. Чудесное приключение, представлявшееся
мне в таком солнечном свете, оканчивалось в молчании и мраке. Не было не
известных никому анекдотов из жизни Флобера. Не было беседы со спутниками.
Как заинтересовать спящих людей? Как завязать дружбу с храпящими полубогами?
Как спросить совета у моего соседа? Как доверить ему две рукописи,
оттопыривавшие мне карманы?
Ведь вот в чем было дело! Почти невольно, неосознанным желанием, чтобы
прочли мои произведения и высказали мне свое мнение, которое не могло не
быть восторженным, я взял с собой "Лабораторию господина Омэ" и еще другую
повесть, которую я считал весьма значительной: "Дядя маленькой женщины в
трауре". Что было делать теперь, когда штора была спущена. Не мог же я,
совладав с ужасной робостью, сковывавшей меня перед лицом моих будущих
коллег, разбудить их и представиться со словами:
"Послушайте-ка, я не затем предпринял это путешествие, чтобы видеть вас
спящими. Черт возьми! Нам надо поговорить. У меня с собой есть случайно две
рукописи"...
Я не споткнулся, но натолкнулся на препятствия, худшие, чем нежелание,
презрение или безразличие.
Ужасный сон, прерываемый вздохами и сопением заложенного носа,
противопоставлялся моему стремлению к созданию товарищеских отношений.
Путешествие завершалось в темноте. Незадолго до прибытия в Париж,
спящие стали потягиваться. Кто-то заохал. Кто-то вздохнул. Вот и вокзал.
Прощайте, Золя! Прощайте, Мопассан! Прощайте, Гонкур! Наши судьбы следуют
разными дорогами. Моя - это топтание на кардовой фабрике под мурлыканье
маленьких изводящих механизмов. Прощайте!..
О, мрачное возвращение в ночи. Постоянные остановки пассажирского
поезда. Печальное прибытие утром. Меланхолическое возвращение тайком в отчий
дом.
Во мне живо одно воспоминание: появление отца в то время, как я
осторожно подымаюсь по лестнице и делаю все возможное, чтобы ступеньки не
скрипели. Дверь быстро открывается, - появляется в халате отец. У него в
руках часы. Шесть часов!
- Ты откуда?
- Из Парижа.
Я не могу точно вспомнить, о чем мы тогда говорили, или в каком смысле
был позже возобновлен разговор. Я могу только утверждать, что вследствие
этой глупой выходки и против моего ожидания положение вещей изменилось. Мое
будущее в качестве фабриканта кард уже не рисовалось с той же непоколебимой
твердостью. Произошло как бы молчаливое соглашение, вследствие которого
допускалось, что мною могут руководить иные стремления. Без их ведома и
только благодаря их чудесному приезду полубоги сорвали завесу и осветили
темное пространство.
Конечно, это не вызвало во мне одну из тех внутренних драм, которые
заставили Ренана порвать со своим прошлым, и не зажгло один из тех
великолепных пожаров, при свете которого я мог бы воскликнуть:
"То, что я сделал, это преследование, этот экстаз, все указывает на мое
истинное призвание. Раз мое вдохновение рвет свои оковы, идем вперед, спешим
принять участие в общей борьбе"...
Нет... Я не почувствовал происходившей во мне эволюции, это было одно
из видений жизни, не более. Моя попытка приобрела в моих глазах свое
истинное значение. Впервые я отдал себе отчет в том, что я пишу, вернее, что
я пробую писать, и что в один прекрасный день передо мной откроются
горизонты, совсем не похожие на те, которые я видел перед собой до сих пор.
И когда через несколько месяцев Мируд-Пишар заявил, покачивая головой,
что он сомневался в моих технических способностях, отец высказал весьма
справедливое мнение, что юридический факультет даст мне в том случае, если
из меня не выйдет литератора, возможность заниматься свободной профессией,
более подходящей к моим вкусам.
- Ну, юрист так юрист, - ответил я.
С того времени я уже определенно знал, чего я хочу и что предпочитаю. Я
знал моих богов и полубогов.
Совершенно очевидно, что я не мог бы похвалиться очень тесной связью с
теми, к которым бросил меня порыв юного провинциала в вечер открытия
памятника. Ну, что же! Тем не менее, я в их купе совершил переезд из родного
города в Париж. Многие ли из моих товарищей могут похвалиться более
прекрасным дебютом в литературе, как путешествие, хотя бы и в молчании,
рядом с Золя, Гонкуром и Мопассаном.

Закладка в соц.сетях