Жанр: Журнал
Как я стал маринистом
...го
корабля, его записки содержат ценнейший материал, характеризующий
П.Д.Грищенко как боевого командира. Я имел возможность наблюдать другую -
подчиненную, но столь же важную - сторону деятельности Петра Денисовича, его
ежедневную, неустанную, кропотливую работу организатора и воспитателя
коллектива. На любом военном корабле, а на подводной лодке в особенности,
сплоченность и взаимопонимание внутри экипажа - это вопрос жизни и смерти.
Поэт Алексей Лебедев за несколько дней до выхода в море с горечью говорил
мне о том, что у них на "Л-2" нет настоящей дружбы, нет инициативы снизу,
все смотрят в рот командиру - и как знать, не было ли все это одной из
причин гибели лодки? На "Л-3" Петру Денисовичу удалось создать удивительную
атмосферу спокойной деловитости. Приходя на лодку, я всегда ощущал: у этой
команды есть свой стиль. Никто не гаркает, не суетится, все делается по
видимости неторопливо, но вовремя и при этом с улыбкой, с шуточкой, без
лишних слов и толчеи. Несомненно, чтоб вылепить коллектив "по своему образу
и подобию", командир приложил не мало усилий, но прежде он должен был
вылепить самого себя, и я догадываюсь, какой титанический труд потребовался
для того, чтобы выросший в бедняцкой семье, поздно начавший учиться
крестьянский паренек превратился в того образованного, внутренне собранного
и безукоризненно элегантного морского офицера, каким я его знал во время
войны, а впоследствии - в научного работника и выдающегося военного
педагога. У Грищенко не было замашек "лихого командира", столь импонирующих
молодым морякам, зато от него исходило ощущение глубокой надежности, такие
люди не поддаются панике.
Под стать командиру были его ближайшие соратники - старпом Владимир
Константинович Коновалов, впоследствии сменивший Петра Денисовича на посту
командира "Л-3", инженер-механики Михаил Филиппович Вайнштейн и Михаил
Андроникович Крастелев. Всех этих людей роднила одна воспитанная в ходе
боевой подготовки и закрепленная в походах черта, которую я бы назвал
контактностью. Под этим словом я разумею способность не в ущерб своей
индивидуальности ощущать себя частью единого целого. Грищенко и Коновалов,
Вайнштейн и Крастелев и внешне и внутренне были разительно несхожи между
собой и, может быть, именно поэтому отлично друг друга дополняли. Вальяжный,
медлительный, улыбчивый Вайнштейн в случае необходимости приобретал
стремительность. Во время первого похода "Л-3" лодка неожиданно
"провалилась" ниже проектной глубины. Корабль с сильным дифферентом на нос
уходил навстречу своей гибели. Вайнштейн мгновенно разобрался в обстановке
и, убедившись, что горизонтальные рули бездействуют, скомандовал продуть
носовую часть и этим остановил падение лодки. Нетерпеливый, резкий, спорщик
и задира Крастелев, когда требовали обстоятельства, проявлял редкую выдержку
и терпение. В том же походе у подводной лодки "Л-3" вышло из строя рулевое
управление. Авария произошла вблизи от берега, занятого частями противника,
всплывать было опасно, еще большая опасность грозила смельчакам, которым
предстояло спуститься в кормовую балластную цистерну, чтоб получить доступ к
поврежденному шарпиру. Крастелев и старшина 2-й статьи Мочалин спустились в
цистерну и обнаружили повреждение. Пока шла работа, вся артиллерия корабля
была "на товсь", минута промедления могла стоить жизни, но Крастелев не
нервничал и не торопил Мочалина. Он знал, что, как ни опасно промедление,
спешка еще опаснее, и не вышел из цистерны, пока не убедился, что
повреждение надежно исправлено.
Таких знатоков своего дела, как Вайнштейн, Крастелев и Мочалин, на
"Л-3" было много, на страницах "Дозора" то и дело мелькали фамилии старшины
группы мотористов Шапировского, краснофлотцев Вальцева, Елюшкина, Воробьева,
Машинистова... В настоящее время М.Ф.Вайнштейн работает в конструкторском
бюро, разрабатывающем новые типы компрессорных установок.
Инженер-вицеадмирал М.А.Крастелев и капитан 1-го ранга П.Д.Грищенко
воспитывают молодых подводников, Герой Советского Союза капитан 1-го ранга
В.К.Коновалов* служит на Северном флоте.
______________
* В.К.Коновалов скончался в 1967 году в звании контр-адмирала.
Недавно я получил письмо от одного из ветеранов "Л-3", - готовится
очередная встреча участников боевых походов этого прославленного корабля.
Старая дружба не ржавеет.
Собираются до сих пор и "лембитовцы". Подводная лодка "Лембит", подобно
"Л-3", прославилась не только торпедными атаками, но и успешными минными
постановками. Командовал ею вначале Владимир Антонович Полещук, а затем
Алексей Михайлович Матиясевич - и тот и другой в прошлом капитаны дальнего
плавания, люди бывалые, повидавшие свет. Полещук вскоре был назначен
командиром дивизиона, и я чаще встречался с Матиясевичем, он оказался моим
соседом по каюте на плавбазе "Иртыш", и по вечерам мы часто разговаривали.
Алексей Михайлович - человек другого склада, чем Грищенко, но много было у
них и общего: внешняя подтянутость и физическая тренированность, умение
сплачивать людей и, наконец, самое главное - активная, ищущая,
самостоятельная мысль. К этому же типу командиров принадлежали командир
"С-7" Сергей Прокофьевич Лисин, командир "Щ-309" Исаак Соломонович Кабо и
ныне покойный командир "Щ-320" Иван Макарович Вишневский. Всем этим людям я
обязан своими первыми шагами на флоте, они помогли мне проникнуть в круг
интересов и мыслей подводников, без этого я не сумел бы написать о них ни
строчки. Добавлю: они смогли мне помочь не только потому, что были
первоклассными мастерами своего дела, но и потому, что сами любили
литературу и искусство. Кабо был очень музыкален и отлично играл на скрипке;
Лисин, насколько мне помнится, ни на чем не играл, но музыку любил, я сидел
с ним рядом во время первого исполнения 7-й симфонии Шостаковича в
блокированном Ленинграде, из филармонии мы шли вместе и говорили о музыке.
Лисин - блестящий оратор, Грищенко, Матиясевич и Кабо владеют пером, только
Иван Макарович не проявлял артистизма ни в какой области, да и по виду
отличался от своих более блестящих коллег - внешность имел малозаметную и с
малознакомыми людьми неразговорчив. Разобраться в этом незаурядном человеке
мне помог мой новый друг Василий Антипин. Василием Степановичем на моей
памяти его никто не звал, и ему очень шло имя Вася - такой уютный,
миловидный, вежливый курсант, сияющий надраенными пуговицами и несколько
наивной ласковой улыбкой. Однако он был уже не курсант, а старший, политрук,
инструктор политотдела бригады и тяготился своим завидным положением - он
хотел плавать. Вершиной его мечтаний было пойти в боевой поход с Иваном
Макаровичем, которого он ставил необычайно высоко, но мечта эта так и не
осуществилась; Вишневский тоже ценил Васю, но у него не было никаких
оснований отказываться от своего комиссара Калашникова - человека скромного
и храброго, пришедшего на флот "с гражданки" и быстро завоевавшего уважение
моряков. Через Антипина я ближе подошел к Ивану Макаровичу и вскоре
убедился, что Вася не зря восхищался этим человеком: я редко встречал людей,
у которых душа была до такой степени не подвержена никакой коррозии - ни
тщеславию, ни корысти, ни зависти. У этого бывшего матроса был ясный ум и
огромный жизненный опыт, что в соединении с нравственной чистотой и рождает
то, что мы называем мудростью. Его оценки людей и событий были всегда
осторожны, не от робости, а от уважительности, он уважал людей, уважал чужой
труд, уважал чужое мнение, ему можно было довериться во всем.
Каюсь, у меня не хватило проницательности, чтобы сразу оценить такую
самобытно-яркую натуру, как Александр Иванович Маринеско. В ту пору он был
командиром "малютки" и решительно ничем не знаменит. К "малюточникам"
поначалу относились не очень внимательно - и напрасно: на счету малых лодок
к концу войны накопилось немало побед. Я пришел на лодку к Маринеско поздней
осенью и увидел затрапезного вида хмурого парнишку, чем-то напомнившего мне
катаевского Гаврика из повести "Белеет парус одинокий". Как раз в этом я не
особенно ошибся - Маринеско был родом из Одессы и, хотя принадлежал к более
позднему поколению, чем Гаврик, несомненно, состоял с ним в духовном
родстве. У Маринеско сидел его приятель Гладилин - тоже командир "малютки".
Они пили спирт и к моему приходу отнеслись настороженно. Почувствовав это, я
тоже повел себя как-то не совсем естественно, в результате контакта не
получилось, и, хотя я потом не раз бывал на "М-96", наши отношения с
командиром оставались официальными.
Сблизились и подружились мы гораздо позже, встретившись после войны в
Кронштадте на втором сборе ветеранов-подводников Балтики. К тому времени
Маринеско уже демобилизовался и работал на одном из ленинградских заводов. Я
знал, что на первом таком сборе сообщались данные о потерях гитлеровского
флота во второй мировой войне. По этим данным, первым подводным асом Балтики
без всякого спору оказывался бывший командир "М-96" и "С-13" Александр
Иванович Маринеско, поэтому не удивился овациям, которыми его встретили.
Удивило меня другое - имя Маринеско никогда не упоминалось в печати, и даже
в экспозиции Центрального военно-морского музея не было портрета человека,
нанесшего вражескому флоту такие тяжкие и непоправимые потери, что Гитлер
объявил его в числе "главных военных преступников". Почему же, вместо того,
чтобы гордиться подвигами Маринеско, мы о них умалчиваем? Ответ на этот
вопрос я получил не сразу, а после настойчивых расспросов и лишь через
несколько месяцев после сбора, вновь встретившись с Александром Ивановичем в
Кронштадте, узнал всю правду до конца. Мы провели два дня, почти не
расставаясь, и за эти дни Александр Иванович рассказал мне историю своей
жизни - яркой и горестной, героической и нелепой, в ней были взлеты и
падения, но не было сонного прозябания. Если бы этот продолжавшийся много
часов рассказ-исповедь можно было бы записать на магнитофонную ленту, то,
вырезав из нее мои реплики и некоторые неизбежные отступления от темы, мы
получили бы автобиографическую повесть, которая по насыщенности событиями и
накалу страстей не уступит жизнеописанию Бенвенуто Челлини.
Сын беглого матроса румынского военного флота и украинской крестьянки,
выросший на окраине Одессы, становится штурманом дальнею плавания, затем
увлекается подводными лодками и меняет профессию. К началу войны он уже
командир "малютки", отлично воюет, получает перевод на "эску", затем
неожиданно в новогоднюю ночь 1945 года, стоя в гавани Турку, загуливает и
пропадает на двое суток. Исчезновение советского офицера в иностранном
порту - происшествие чрезвычайное. Когда Маринеско возвращается на плавбазу,
над его головой начинают сверкать молнии. Александр Иванович признавал свою
вину, но от подозрений приходил в бешенство, чем немало себе навредил. Ему
грозил суд и уж по меньшей мере отстранение от командования. Спасли
Маринеско единодушная поддержка всего экипажа "С-13", горой вставшего за
любимого командира, и здравый смысл, проявленный командованием, которое
решило потихоньку сплавить Маринеско в море. Маринеско ушел тихо, но в море
повел себя шумно - через несколько дней фашистский флот погрузился в траур:
неизвестная подводная лодка отправила на дно Балтики шедший под охраной
боевых кораблей гигантский океанский лайнер "Вильгельм Густлов", на борту
которого эвакуировалось из Данцига в Киль восемь тысяч отборных мерзавцев -
элита СС и СД. В том же походе Маринеско потопил вспомогательный крейсер
"Штойбен". Казалось, у него были все основания вернуться триумфатором, но
инерция вновь взяла верх над здравым смыслом, герою втихую выдали "за все
про все" орден Красного Знамени, а самый подвиг замолчали. После окончания
войны Маринеско продолжает служить на флоте. Однако предубеждение к нему не
рассеивается, а характер не меняется, и в опале он остается прежним Сашей
Маринеско, независимым, мальчишески порывистым, до грубости правдивым. Ссора
с комдивом, и снова ЧП - снижение в звании, перевод с подводной лодки на
тральщик. Маринеско вспыхивает и подает рапорт о демобилизации. В
перспективе возвращение на торговый флот, но подводят глаза: при проверке
зрение оказывается на одну десятую диоптрии ниже нормы. Никакого
практического значения это иметь не могло и не мешало Маринеско командовать
военным кораблем, но формальные, а может быть, и не только формальные
соображения опять взяли верх, и природному моряку пришлось во цвете лет
перебираться на берег и осваивать новую специальность - хозяйственника и
снабженца.
Работать он начал в учреждении, где орудовала небольшая, но сплоченная
группа мошенников во главе с директором. Маринеско со свойственным ему пылом
попытался разоблачить хозяйственные махинации директора - и сам оказался под
судом. Преступление Маринеско состояло в следующем: в учреждении, где он
работал, лежало мертвым грузом несколько тонн торфяных брикетов. Вместо того
чтоб вывезти их на свалку, Александр Иванович, заручившись устным согласием
директора, развез эти брикеты по домам наиболее низкооплачиваемых
технических сотрудников в виде предпраздничного подарка. А затем все было
разыграно как по нотам: кто-то написал в ОБХСС, директор быстренько отрекся
от данного им разрешения, и Маринеско оказался расхитителем социалистической
собственности. Его исключили из партии, в последнюю инстанцию Маринеско,
чтобы не отдавать партбилет, не явился.
Затем был суд. Прокурор-фронтовик, видя, что дело липовое, отказался от
обвинения, оба народных заседателя заявили особое мнение, но оставшийся в
меньшинстве судья все-таки добился, чтобы подсудимого взяли под стражу. Дело
рассматривалось в другом составе, и Маринеско получил три года. Людей,
осужденных на такие сравнительно небольшие сроки, обычно не посылают в
далекие лагеря, но для Маринеско было сделано исключение - он был направлен
на Колыму. В арестантском эшелоне Александр Иванович столкнулся с самыми
разнообразными людьми - вместе с ним ехали воры-рецидивисты и "бытовики";
богатырского сложения матрос, во время выгрузки консервов с судна вскрывший
одну банку и получивший за это пять лет лагеря, и петергофский обыватель,
служивший в гитлеровской зондеркоманде, своими руками повесивший и
расстрелявший десятки советских мирных граждан. Такой вот петергофский
каратель был назначен старостой вагона и ведал раздачей пищи. Опираясь на
таких же, как он, бывших карателей и уголовников, он установил порядок, по
которому "свои" получали по две миски тюремной баланды, а прочие по одной,
притом неполной. Маринеско был возмущен, к тому же он понимал, что при таком
рационе не мудрено протянуть ноги, так и не увидев Тихого океана...
Он тайно организует бывших моряков - их в вагоне оказалось восемь
человек - и во время очередной раздачи поднимает бунт. Избитый до полусмерти
староста сразу теряет свой ореол, шпана трусливо отступается от своего
бывшего вождя, и вакантное место занимает ставленник Маринеско - тот самый
богатырь матрос, что пострадал за банку консервов. Поездная охрана,
испугавшись бунта, поначалу грозила применить оружие, но, убедившись, что
бунт не имеет целью своей побег, легко смирилась со "сменой властей", и
вплоть до прибытия в порт Ванино моряки держали подонков в страхе. В Ванино
восьмерка не распалась, она стала ядром большой погрузочной бригады,
состоявшей в основном из бывших моряков. Под руководством Маринеско,
который, как опытный капитан, умел распределять грузы по трюмам, бригада
достигла небывалых успехов, авторитет рос с каждым днем...
В Ленинград Александр Иванович прилетел самолетом с деньгами в кармане.
Первым делом он извлек из тайника запрятанный партийный билет, и когда мы с
ним встретились, он был уже восстановлен в партии и работал на одном из
ленинградских заводов. Но замалчивание подвигов Маринеско продолжалось
по-прежнему, и даже на заводе лишь немногие знали, что рядом с ними работает
один из самых замечательных героев Великой Отечественной войны, подводный
ас, имя которого со страхом и почтением упоминается в военных мемуарах
бывших гитлеровцев.
Александр Иванович умер от рака, едва дожив до пятидесяти лет. Лишь за
несколько месяцев до смерти Маринеско мгла над его именем начала
рассеиваться. Он так и не вкусил заслуженной славы, но его беззлобная душа
жаждала не славы, а справедливости, и надежда на то, что справедливость
будет наконец восстановлена, не оставляла его до последних минут.
Маринеско был человеком редкой скромности и до наивности правдивым, я
сразу поверил его исповеди, да он и не сумел бы ее выдумать. Характер у
него, что и говорить, был не из легких - азартный, импульсивный, трудно
мирившийся с преградами. Среди подводников не редкость встретить подлинную
отвагу, но у Маринеско помимо военной отваги было еще одно прекрасное и
беспокойное качество, которое другой Александр Иванович - Куприн - очень
хорошо назвал "душевной небоязнью". Маринеско был решительно неспособен
кого-нибудь или чего-нибудь бояться. Это сквозило даже в его взгляде и
порядком раздражало некоторых начальников, живущих по формуле "раз не
боится - значит, не уважает". Я убежден, что придет время, когда Маринеско
будет воздано должное и рано или поздно найдется применение тем торопливым
записям, которые я сделал по памяти сразу же после нашей кронштадтской
встречи. В частности, мне удалось довольно точно записать рассказ Александра
Ивановича об его новогоднем загуле в Турку - это почти законченная
трагикомическая новелла, быть может несколько рискованная на сугубо
ведомственный взгляд, но зато необычайно наглядно свидетельствующая о том,
что крупный человеческий характер и в своих срывах остается крупным, а
мелкие люди мелочны даже в своем понимании добродетели.
Теперь я много раздумываю о Маринеско и людях его склада, но тогда,
повторяю, я не сумел в нем разобраться. Причину этого я вижу не только в
моей тогдашней неопытности, но и в избирательности сознания - в ту пору мое
воображение занимали командиры другого типа.
Особое место среди балтийских подводных лодок занимала "Б-2", более
известная под именем "Пантера". "Пантера", построенная еще до первой мировой
войны известным русским кораблестроителем Джевецким, была старейшей лодкой
на бригаде, и, несмотря на то, что за свою долгую жизнь она не раз
подвергалась модернизации, справедливо считалась устаревшей. В летнюю
кампанию 1941 года "Пантеру", несмотря на настойчивую инициативу,
проявленную ее командиром Израилем Адольфовичем Быховским и всем экипажем
корабля, на позицию не выпустили. Пантеровцы переживали это драматически,
они образцово провели зимний ремонт механизмов, отлично стреляли по
фашистским самолетам и изощрялись во всякого рода проектах, долженствовавших
вернуть "Пантере" положение боевого корабля первой линии и воспрепятствовать
ее разоружению. На "Пантере", больше чем на какой-нибудь другой лодке, был
силен дух традиции, пантеровцы гордились историческим прошлым своего
корабля, свято соблюдали корабельные даты, хранили память о "старичках"
корабля, среди которых были такие выдающиеся люди, как бывший штурман, а
ныне ученый с мировым именем академик Аксель Иванович Берг. Все это мне
очень нравилось, и, когда лодка стояла на приколе у б.Сампсониевского моста
(команда жила на берегу), я часто бывал на "Пантере". Хорошо знали "Пантеру"
и другие балтийские литераторы, в частности Всеволод Вишневский и Всеволод
Азаров, и когда, годом позже, мы втроем писали текст героической музыкальной
комедии "Раскинулось море широко", то, изображая маленький, но дружный
коллектив связного катера "СК-13", томящийся в чаянии "настоящего дела", мы
не могли не вспомнить "Пантеру".
В ноябре 1941 года при Политуправлении флота была создана "оперативная
группа писателей", объединившая значительную часть служивших ранее в
различных соединениях и частях балтийских литераторов. Инициатором создания
опергруппы был Всеволод Вишневский, он же был ее бессменным руководителем
вплоть до осени 1943 года, когда изменившийся характер войны потребовал
вновь рассредоточить литераторские силы. Расставаться с подводниками было
грустно, но переход в опергруппу открывал заманчивые возможности. Во-первых,
расширить свои представления о воюющем флоте, побывать на переднем крае
обороны, а летом выйти с малыми кораблями в Финский залив и дальше в
Балтику. И во-вторых, дать выход накопившимся впечатлениям.
В обязанности опергруппы входило поставлять литературный материал для
пресс-бюро Пубалта, газеты "Красный Балтийский флот" и флотских
радиопередач. Материалы эти по размеру не должны были превышать четверти
печатного листа; так появились на свет мои "Рассказы о подводниках" -
маленькие новеллы, построенные на наблюденных мною или рассказанных мне
действительных событиях; степень художественного обобщения была в них очень
невысока, образы мало чем отличались от своих прообразов и именно поэтому
оказывались тусклее их, в общем, это были вполне ученические опусы. Тем не
менее они печатались и передавались в эфир, некоторые из них увез с собой в
Москву заглянувший ко мне на "Иртыш" А.А.Фадеев. Вскоре я получил от него
толстый пакет со свежими номерами центральных газет, в которых были
напечатаны три моих рассказа. В сопроводительном письме, серьезном и
шутливом, Фадеев писал, что счел полезным для дела и для меня опубликовать
рассказы в центральной печати, но тут же недвусмысленно давал мне понять,
сколь далеки мои рассказы от настоящей художественной прозы. Веселое и умное
это письмо, к сожалению, погибло при прямом попадании бомбы в здание
Военно-морской академии, где в то время помещались Пубалт и наша группа.
Относительно лучшим рассказом Фадеев считал "Трассирующие звезды",
напечатанный по его рекомендации в "Литературе и искусстве", вероятно, он
был прав, но в моей литературной судьбе гораздо большую роль сыграл другой,
более слабый рассказ "Я держу мой флаг". В этой беглой зарисовке, недалеко
ушедшей от обычной газетной корреспонденции, шла речь о некой вмерзшей в лед
подводной лодке и об упрямом капитан-лейтенанте, не желающем отступать перед
трудностями ремонта в осажденном Ленинграде. Рассказ был тем семечком, из
которого проросли осуществленный двумя годами позднее замысел драмы "Офицер
флота" и впоследствии, спустя много лет, - роман "Дом и корабль".
Первым заданием, полученным мною за время пребывания в опергруппе, была
командировка на эскадренный миноносец "Сильный". В летнюю кампанию "Сильный"
участвовал в морском сражении в Ирбенском проливе, а теперь стоял в устье
Невы и вел артиллерийскую дуэль о береговыми батареями противника.
Одновременно шел ремонт всех механизмов. "Сильный" был тем самым "Н-ским
кораблем", обратившимся через флотскую печать с призывом ко всем кораблям
Балтийского флота провести зимний ремонт своими силами и средствами. В
кают-компании "Сильного" я опять встретился с той же атмосферой активной,
ищущей мысли, что у подводников: чувствовалась настоятельная потребность
критически осмыслить для себя первое полугодие войны и сделать необходимые
для победы организационные и нравственные выводы. Говорили и спорили на
всякие темы, но за всем этим многообразием мне все время слышалась главная
тема, тема номер один. Это была проблема становления нового советского
офицерства.
Необходимость реформ в этой области ощущалась в низах не менее остро,
чем наверху, и не вина будущих офицеров флота, что проведена была эта
реформа чисто административным путем, с преобладанием внешней стороны, тоже
существенной, но не исчерпывающей всего круга вопросов, волновавших и в
какой-то степени продолжающих волновать и сегодня людей, сделавших службу в
армии и на флоте своим жизненным призванием.
Летняя кампания 1942 года показала, что лучше всех воевали те
командиры, которые много думали зимой. Проведенный своими силами ремонт
кораблей не только помог разрешить почти неразрешимую в блокадных условиях
задачу подготовки боевой техники к новым походам, но и лучше овладеть этой
техникой. Выдающиеся подвиги, совершенные балтийскими подводниками во вторую
летнюю кампанию, были подготовлены еще на берегу. Люди уходили в поход не
только более опытными, но и более интеллектуально зрелыми, более нравственно
устойчивыми, чем были в прошлом году.
Написанная зимой 1943 года драма "Офицер флота" была весьма неполным и
несовершенным отражением настроений, которые были действительно характерны
для флотского офицерства. Поставленная флотскими театрами задолго до
окончания войны, она вызвала много споров и откликов. Работа над пьесой
проходила в условиях, которые в мирное время показались бы мне немыслимыми:
тогдашний начальник Пубалта Волков отвалил мне на написание четырехактной
пьесы ровным счетом один месяц и был крайне недоволен, ког
Закладка в соц.сетях
