Жанр: Журнал
Рассказы, фельетоны, памфлеты
...ли с голода.
Затем появился норвежский поэт[[75] - ...затем появился норвежский поэт.-
Имеется в виду Мар-тиниус Бьёрнсон (1832-1910), норвежский поэт, драматург и
прозаик, выступивший в печати в защиту угнетенных словаков.] и в открытом письме
выступил в защиту словаков против потомков куманов и гуннов.
В Чехии всеобщий энтузиазм. Глаза светятся радостью. "Ну, этот показал венграм!
Поэт из Норвегии! Представляете себе, из самой Норвегии!"
В этом "из самой Норвегии" лежит весь трагизм наших симпатий к народу, столь нам
близкому. Выступление Бьерисона заслужило ту восторженную телеграмму, в которой
чешское студенчество выразило свои симпатии норвежскому защитнику наших братьев.
Благодаря этой телеграмме словаки по крайней мере опять поверят в искреннее
отношение к ним чехов: после многих разочарований они вообще перестали верить в
братскую любовь.
Один из наших депутатов парламента даже ездит в Пешт на совещания с их
угнетателями, а это все-таки несколько странное проявление братской любви.
И, наконец, мы дошли до того, что, читая газеты, высказывали даже удивление тем,
как давно венгерские власти не арестовывали ни одного словацкого патриота.
Тут пришла Чернова!
Осужденный на два года священник Андрей Глинка[[76] - Глинка Андрей (1864-1938)
- католический священник, реакционный деятель, основатель клерикально-фашистской
словацкой народной партии (1918).] совершил по нашим городам турне с
выступлениями. Ведь это в его родном местечке произошло массовое убийство. Он
много говорил нам об угнетении словаков. Для большинства из нас все это были
вещи незнакомые.
Охваченные энтузиазмом, под пение словацких песен мы выпрягли лошадей из его
кареты и, провозглашая славу словакам, отвезли его в гостиницу.
Чего только не вызвала к жизни Чернова! Мне даже кажется, что мы перестали уже
быть "глубинным народом", что нас может побудить к действию пролитая кровь. Она
брызнула и на нас. Там были и женщины...
Словацкая женщина! Частица истории несчастного народа. До этого убийства не
очень-то много мы знали о словацкой женщине. Люди, побывавшие в Словакии,
говорили, что словачки красивы. И на этой констатации наши симпатии кончались.
Разумеется, были еще вышивки.
Когда кто-нибудь заговаривал о том, в каком жалком положении находится словацкая
женщина, люди обычно отмахивались: ну, наверно, не так уж все плохо. Кто бы
осмелился писать о словацких женщинах, что они духовно бедны!
В Чернове были убиты и женщины! Словацкая женщина. Как она живет? Однажды я был
в центре Оранской жупы[[77] - Жупа - в Австро-Венгрии административнотерриториальная
единица (область).], и мне знаком облик словацкой женщины.
Натруженные работой руки, а в глазах безнадежность. Тяжкий труд на каменистом
горном поле... Зимой приходится брать в долг, а весной нужно долг отрабатывать.
И пашет женщина чужое поле. И только если выкроится немного времени, удастся
вспахать и свое скудное полюшко.
Женщина шла за плугом, печальная, сгорбившаяся. А когда запела, это была
тоскливая песня. Что ей дала жизнь? Нищету и горе. Мужа дома нет: ушел на
заработки. Когда вернется, выплатит долг ростовщику и снова должен будет уйти. А
однажды вовсе не вернется... И останется одно утешение - стаканчик водки.
Человек пьет, чтобы забыться. Сначала помолится, потом пьет. Ростовщика он не
проклинает, прощает ему. Да иначе и нельзя.
Есть у нее десятилетний сын, ходит в школу и уже знает венгерский язык. Умеет
даже петь "Jstem almeg a Magyar", то есть "Боже, храни венгра". Крепкий парень,
из него вырастет настоящий венгр. А раз венгр, значит, пан. Спустится с родных
гор в низину, к венграм, и забудет свою мать. Да простит ему бог! Там ему будет
лучше!
И дальше бредет сгорбленная женщина за плугом и думает, думает... Слезы
выступают у нее на глазах. Это слезы словацкой женщины. В них -отчаяние и
безнадежность.
А от гор эхо доносит новую песню. С панского поля идут девушки. Они работают в
поместье главного жупана. Приказчик их обворовывает, а водку разбавляет водой.
Одна из девушек сложила песню про вора-приказчика. Она настроена весело. Завтра
уезжает в город, на службу к венграм. Ее завербовал на работу некий симпатичный
пан, тот самый, который набирает для города служанок, раздает крестики,
молитвенники и четки. Читать она не умеет. В счет будущего жалованья взяла
четки. Завтра она покинет свои горы и, может быть, больше сюда уж не вернется.
"Только бы не воротилась с позором,- говорят старики.- Помнишь, как Жофка? Ее
потом отвезли куда-то в дома позора. Ну, да благославит тебя господь бог!"
И старый отец осеняет ее крестом. Что делать: нужно добывать деньги. Чтобы отец
позволил дочери отправиться в город, симпатичный пан дал ему пять золотых. Для
Оравы это целое состояние.
Торговцы живым товаром объезжают Ораву, Трен-чин, Нитру, Турцу, Спиш, Гонт,
Гемер и вербуют девушек. Торговля идет у них весьма успешно. А когда девчата
возвращаются обратно, они привозят с собой болезни.
Горестная это картина - статистика болезней. А венгерское правительство молчит,
ведь дело идет всего лишь о словаках! И если оно изо всей силы противится
отъезду за границу венгерских девушек, то в северных, населенных словаками
районах оно своим полным безразличием, по существу, поощряет эту торговлю живым
товаром.
Доктор Благо указал однажды на это в сейме. Ответ ему был дан весьма
определенный: нигде в Европе правовое положение женщин не находится на таком
высоком уровне, как в Венгрии.
После событий в Чернове министр юстиции заявил в венгерском сейме, что нигде в
Европе народы не пользуются такой свободой, как в Венгрии.
А жандармы этого рыцарского народа стреляли в Чернове по словацким женщинам, И
это - в центре Европы в двадцатом веке!
"УМЕР МАЧЕК, УМЕР..."[[78] - "Умер Мачек, умер" Перевод Н. Аросевой.-
"Светозор", 17 апреля 1908 года.Тексты песен приводятся Гашеком на местном
диалекте польского языка.]
(Очерк из Галиции)
Не было в округе Латувки другого такого страстного плясуна, как Мачек. Ах, как
он отплясывал мазурку, и подскакивал, и притопывал, а кунтуш распахнут, а очи
горят!
Как раз по нему была песня Мазурского края:
Ходит Мачек, ходит, под полою фляжка,
Вы ему сыграйте - он еще попляшет,
У Мазуры та натура -
Мертвый встанет, плясать станет...
Вот такая же "натура" была и у Мачека. Пусть он как угодно пьян, пусть сидит в
корчме куль-кулем и только бормочет: "Святый боже, прости меня",- но дайте ему
услышать музыку, сыграйте ему, и он еще попляшет. Да как! И подскакивать начнет,
и притопывать, и кунтуш распахнет, и очи вспыхнут... Но стоит перестать играть -
и тогда...
Тогда достаточно тому же дядюшке Влодеку подойти да тихонько толкнуть его со
словами: "Хорошо пляшешь, Мачек",- и Мачек свалится наземь. Но попробуйте
заиграть снова - ой-ой, опять пойдет плясать Мачек, пока звенит музыка.
Дальше в той песне поется:
Умер Мачек, умер, на столе, бедняжка,
Вы ему сыграйте - он еще попляшет...
И по этой причине многие латувчане думали, что если б и умер их сосед Мачек и
уже лежал бы на столе, то стоило бы только сыграть ему, как он пустился бы в
пляс.
Особенно настаивал на таком мнении дядюшка Влодек, однако, увы, не успел
убедиться в своей правоте, поскольку сам вскоре умер: задавило его бревном,
скатившимся с горы.
Впрочем, по утверждению другого латувчанина, музыка, под которую плясали
крестьяне в Латувке в Смерши и в Богатуве, так грохочет, что способна пробудить
и мертвого. На беду свою этим он оскорбил мнение большинства, и его скинули в
ручей, из которого он кричал:
- Братцы, бывал я в Станиславове и во Львове бывал, слыхал оркестры, они так
играли, как орган в праздник тела господня, и танцы играли, понятно?
Ему следовало все-таки уважать мнение большинства, а это мнение о латуаской
музыке было высокое, потому-то латувская музыка казалась им самой лучшей.
Четверо самых почтенных граждан в Латувке с незапамятных времен играли по
корчмам, и сыновья этих четырех самых почтенных граждан с почтением наследовали
привилегию играть танцы, и их сыновья, в свою очередь, заняли их место, и музыка
была все той же, громкой и бурной, и такой же прекрасной, как тогда, когда ее
играли их отцы.
Она была особенно выразительной оттого, что когда притопывали танцоры,
притопывали и музыканты, и казалось, сама музыка притопывает; и когда
подскакивали танцоры, подскакивали и музыканты и когда танцоры дрались, то и
музыканты вмешивались в свалку.
От такой музыки самые некрасивые девушки - из самой ли Латувки, или из Смерши,
или из Богатува - казались красавицами, и самый плохой танцор огненно и красно
отплясывал мазурку, и если кто оттаптывал соседу ноги своими высокими сапогами,
то музыка была так хороша, что потерпевший забывал и о боли об отплате.
И нередко музыка выманивала всех из корчмы на майдан, потому что и музыканты
наяривали все громче, все быстрее, и вот уже сами вскакивали и пускались в пляс,
не переставая играть, и вываливались из дверей, и плясали на дворе, и со двора
выскакивали, и плясали, и играли, пока недоплясывали до майдана, и там
взвивалась пыль и разбрызгивалась грязь из луж, а напротив, из окон плебании,
смотрел на них пан плебан, пока веселье не заражало и его, и он скрывался в
своей библиотеке, где хранились святые книги, и там плясал и притопывал в
одиночестве.
А тот, высокий впереди, подскакивавший выше всех и притопывавший громче всех,-
это и был Мачек.
Все ходило колесом: майдан, деревья, избы под соломой; шпиль костела, казалось,
тоже пустился в пляс, а уста Мачека без устали повторяли:
Ходит Мачех, ходит, под полою фляжка.
И он все плясал, и топал, и пел: "Ой дана-дана, ой дана-дана-дан!"
Но плясал Мачек один, потому что несколько лет назад вышел у него неприятный
случай с одной девушкой.
Он взял ее плясать с собой и плясал с такой страстью, что не заметил, как
девушка уже начала спотыкаться, а он тащил ее, и подкидывал, и не слышал криков:
"Перестань, опомнись!" Он выбежал во двор, со двора на майдан, таща ее за собой,
и все плясал и прыгал; наконец музыка смолкла, и он остановился.
- Зося, что с тобой? - удивленно спросил он, потому что бедняжка выскользнула из
его объятий и упала на землю, да и как могло быть иначе, если она сомлела?
С тех пор ни одна девушка не хотела плясать с ним, но он плясал и без них,
плясал один, и страсть его все разгоралась.
В пору танцев он ходил по округе, водил с собой латувских музыкантов, платил им,
заказывал танцы, пил с ними, и вот случилось, что в один прекрасный день
отправился он в плебанию и имел с паном плебаном такой разговор.
- Вельможный пан,- грустно сказал он, протягивая ксендзу три рейнские монеты,-
отслужите, пожалуйста, за меня святую мессу.
- Почему, Мачек?
- Плохо дело, вельможный пан; покойный отец радел о хозяйстве, взял усадьбу за
покойницей матушкой, а моя душа во власти дьявола.
- Как так, Мачек?
- Отслужите за меня святую мессу, помолитесь за меня божьей матери, чтобы бросил
я танцы, а то ведь разорился совсем, плачу музыкантам, хожу с ними, пью, и
дьявол подстерегает душу Мачека.
Сказал тогда пан плебан:
- Танцы - грешное дело, хотя менее грешное, если плясать в меру, но если
плясать, как ты пляшешь, то это смертный грех.
- Если не брошу я этого, вельможный пан, то скоро продадут мою усадьбу, так что
прошу я вас, помолитесь за меня, чертов я человек!
Хотя в Латувке трех золотых считалось мало за мессу, все же пан плебан горячо
молился за душу Мачека в ближайшее воскресенье, Мачек был в костеле и повторял
все молитвы за себя; органист заиграл на малом органе, и Мачек перестал
молиться, потому что стал грешным образом думать, как бы можно сплясать под эту
музыку.
А как вышел из костела, вздохнул и сказал:
- Чертов я человек!
И пошел в Богатув, где с полудня плясали.
Через два дня он снова явился к ксендзу и сказал:
- Вельможный пан, вот вам четыре рейнские монеты, отслужите святую мессу за
Мачека, еврей уже хочет продать мою усадьбу.
В воскресенье он опять был в костеле, а после полудня пан плебан с удивлением
увидел Мачека, пляшущего со всей музыкой на майдане.
Он плясал перед плебанией, и ксендз слышал его выкрики:
- Чертов я человек!
Потом Мачек запел во все горло:
Ходит Мачек, ходит, под полою фляжка,
Вы ему сыграйте, он еще попляшет,
У Мазуры...
- ...та натура,- подхватил плебан и пошел притопывать в своей библиотеке среди
книг о святых отцах...
Через три недели почтенный Барем продал усадьбу Мачека и вручил ему пятнадцать
золотых.
С этими пятнадцатью золотыми Мачек отправился в Смершу и пил там двое суток,
поджидая латувских музыкантов.
Он их дождался. Латувчане пришли и увидели Мачека.
- Гляди-ка,- сказали они,- проплясал все имение, а ничуть не изменился, сидит
пьяный, молчит и ждет, когда мы заиграем.
Едва раздались первые оглушительные звуки, Мачек вскочил, хлопнул себя по
голенищам, забил в ладоши и пустился плясать, как и прежде, когда еще были у
него изба, поле, коровы и работник, который обворовывал его и поколачивал, когда
Мачек пьяный возвращался домой.
Он плясал, плясал...
Подскакивал, притопывал, покрикивал властно:
- А ну поддай! Еще поддай! Еще раз, давай!
И, гляди, уже бросает музыкантам последние монеты.
Прыгает, скачет и, танцуя, подносит выпить музыкантам, кричит:
- Помните, соседи, жив еще Мачек!
Соседи? Не соседи они ему больше. Да не все ли равно...
Ходит Мачек, ходит, под полою фляжка,
Вы ему сыграйте, он еще попляшет...
У Мазуры...
- Эй! Еще раз! - И скачет и поет Мачек: "Ой дана-дана, ой дана-дана-дан!"
Все пошло колесом. Смершанский корчмарь-христианин, музыканты, крестьяне,
потолочные балки и стены, святые образки в углу, и белые двери, и цветные
кунтуши - все слилось в какой-то неопределенный цвет.
Мачек в плясе вышел из дверей, быстро, как в беге, в плясе прошел по деревне, и
у последней избы все вдруг закружилось перед ним: плетни, тучи на небе, гусята
на лугу, и Мачек свалился, в последний раз хлопнув себе по коленям...
Сбежались крестьяне, прибежали музыканты, дети столпились вокруг.
- Мачек, ой, Мачек, вставай!
Стали поднимать - упал. Расстегнули кунтуш, Сердце не бьется, и сильная рука
странно быстро молодеет.
В тот день не плясали больше в Смерши, отвезли на телеге домой, а Барем был так
добр, позволил положить его на кровать в доме, который больше ему не
принадлежал.
Умер Мачек, умер! Пришел цирюльник (доктор был далеко, в городе), с важным видом
сказал:
- Умер, начисто умер...
Отвезли его в покойницкую на латувском погосте, мимо которого бедный Мачек
хаживал плясать в Богатув.
Обрядили его, покрыли саваном и положили в дощатый гроб. И оставили на ночь.
После этого несчастного происшествия латувские музыканты не стали играть в
Смерши, а в тот же день отправились в Богатув. Масленица на дворе - пусть же
будет весело! Играли до позднего часа и ночью побрели домой.
Идут по дороге, разговаривают:
- Жалко Мачека - сколько раз платил нам! Эх, жаль парня.
Шли они, шли и подошли к погосту.
- Братцы,- сказал тут старший из них, Мартин.- Что-то грустно мне, давайте
сыграем "с прискоком"?
А были они как раз возле покойницкой.
- Эх, что ж, сыграем!
И в тихой, торжественной ночи зазвучала громкая музыка, и такая она была ярая да
буйная, что и не слышали музыканты, как в покойницкой что-то затрещало,
заскрипело...
Вдруг мелькнуло что-то перед ними; тут и бежать бы музыкантам, а они все играют,
и волосы у них от ужаса дыбом подымаются.
По дороге к ним скачет Мачек в саване, хлопает себя по голым ногам, поет:
Умер Мачек, умер, на столе бедняжка,
Вы ему сыграйте, он еще попляшет...
Когда Мартин, старший из музыкантов, рассказывает об этом, он всякий раз
божится, что Мачек потом вдруг упал и закричал: "Ой, плохо мне, братцы!" - а они
все играли ему, но он так и не поднялся больше и умер уже по-настоящему.
История, правда, загадочная, но люди в тех краях лгут редко; во всяком случае,
можно им поверить, что "умер Мачек, умер"- тот самый Мачек, который проплясал
свое хозяйство в Латувке, где и произошел этот странный случай...
"DER VERFLUCHTE RUTHENE"[[79] - Проклятый русин (нем.). "Der verfluchte
Ruthene". Перевод Ю. Преснякова.- "Младе проуды", 20 мая 1908 года.]
Гусин Онуферко оказался на военной службе среди немцев и поляков. Вся рота
насмехалась над этим малорослым мужиком, когда на брань унтеров и офицеров он
отвечал тонким, жалостным голосом:
- Пожалуйста, не бейте меня.
И потому, что у него был такой жалостный голос и печальный взгляд и он был
русин, поляки называли его "пся крев", а немцы - "der verfluchte Ruthene".
И в то время как остальные после занятий сидели в казарме и пили черный кофе,
Онуферко на казарменное дворе еще долго падал на колени, вставал, снова бросался
на землю, получая от капрала зуботычины и оплеухи.
- Мы из него сделаем человека,- говорили унтера.
От их воспитательного рвения у Онуферко кровь текла из носу, он уразумел, что у
него не лицо, а морда, он начал понимать польские и немецкие ругательства -
например, что "der verfluchte Ruthene" означает "проклятый русин". Онуферко явно
становился человеком. Он уже не говорил: "Пожалуйста, не бейте меня", ибо, став
человеком, понял, что это не поможет, и только печальные его глаза спрашивали у
фигур, нарисованных на стене казарменного двора - "Зачем все это, нарисованные
фигуры?"
Именно об этих непонятных вещах он и думал когда на него надели кандалы и
впихнули в вонючую дыру.
Он сидел на нарах и думал: "Зачем разлучили меня с нашими полями, и лесами на
равнинах, и прудами, где стаи аистов парят над водой - там, у нас, возле русской
границы. Коней, и тех так не бьют, как бьет меня фельдфебель Гребер. И когда
коровы на пл-хоте не трогают с места, я не ругаю их так, как ругает меня офицер
Хонке. Почему все зовут меня не иначе как "собачьим сыном"? Неужто меня не такая
же мать родила?"
- Кто это там орет? - спросил офицер Хонке постового перед "губой".
- Осмелюсь доложить, арестованный Онуферко!
- Ах, der verfluchte Ruthene, зайди и дай ему разок по "морде" [[80] - В
оригинале это слово приведено по-русски.].
Когда офицер ушел, солдат отпер дверь и заглянул внутрь. Там в полутьме сидел
Онуферко и глядел так печально, что солдат тут же закрыл дверь, сказав
сочувственно:
- Не ори, брат, не то получишь у меня по морде.
Приутих Онуферко и негромким голосом стал жаловаться покрытым плесенью стенам:
- Зачем посадили меня под замок, когда я сказал, что болен? Голова у меня болит,
и в животе режет. Был бы я дома, пошел бы к дедушке Кореву, он бы мне травки
дал. Сварил бы я ее с водочкой, выпил, зарылся бы в сено, и перестала бы болеть
моя головушка. Ох, дедушка Корее, зачем привезли меня на чужую сторонушку? Зачем
надели этот синий мундир? Зачем больного заковали в кандалы? Зачем фельдфебель
меня под ребра бил, когда от доктора вел?
А голова у меня так болит, а живот жжет как огнем!
Онуферко улегся на нары, глянул на дверь, и привиделись ему сказочные чудища,
пришедшие с лесистых равнин его родного края. Только у одного была голова
фельдфебеля Гребера, а у другого лицо офицера Хонке. А когда они поочередно
глядели на Онуферко, у него то мороз, то огонь по телу проходили. Потом
померещилось ему, что с потолка падают ружья со штыками, а на каждый штык
насажена бедная его головушка. Из угла, где стояла параша, выбежал аист и молвил
человечьим голосом:
- Онуферко, я тебе спою, как на Украине поют, в пяти часах езды от русской
границы, а ты подтягивай!
И запел Онуферко с аистом в горячечном сне:
- Ой, налетел Максим-казак, запорожец лихой...
Страшным голосом пел Онуферко, словно призывая Максима, лихого казака-запорожца,
сесть со своей ватагой на приземистых коней, налететь на эту проклятую казарму и
увезти его обратно, к его лесам, полям и степям.
- Не ори, Онуферко, а то по морде получишь.
А Онуферко знай поет себе дальше. Прибегает фельдфебель Гребер:
- Нажрался, сукин сын!
Подходит и бьет его по лицу, а Онуферко не встает и все поет свою песню.
Прибегает офицер Хонке, треплет его и ругает на чем свет стоит, Открывает
Онуферко глаза, и что же он видит? Носится по избе нечистая сила, баба-яга,
схватив за ухо, тащит его, Онуферко, на свой самострел, чтобы стрельнуть им
прямо в печь, потому что любит баба-яга поджаристую человечину с золотистой,
румяной корочкой - так рассказывал по вечерам дедушка Корев.
- Дедушка Корев,- кричит Онуферко,- плюнь им в глаза да берись за топор, а то
уносят они меня, а баба-яга ими командует.
Это офицер Хонке скомандовал отнести его в лазарет.
В лазарете военный лекарь сказал:
- Эта свинья симулировала до тех пор, пока не заработала тиф.
К вечеру появился полковой священник. Так как ожидалось, что Онуферко до утра не
протянет, военный лекарь предложил заранее произнести последнее напутствие этому
негодяю.
- Пехотинец Онуферко,- сказал полковой священник,- нельзя тебе умирать, не
примирившись с богом. Немало ты нагрешил здесь, на военной службе. Немецкого ты
не знаешь, ружье всегда держал криво, а когда тебе командовали "Равнение
направо!" ты пялил глаза налево. А когда нужно было глядеть налево, ты глядел
направо. А при команде "links um"[[81] - Налево кругом (нем.).] ты стоял на
месте как бессмысленная скотина. Вдобавок ко всему ты еще пытался обманом
попасть в лазарет. И бог покарал тебя. Ты уходишь на другую военную службу, куда
строже здешней, где мы хотели сделать из тебя человека. Пехотинец Онуферко,
каешься ли ты в своих грехах?
Грешник не отвечал, зато пришлось срочно менять ему белье, потому что тиф у него
был не какой-нибудь, а брюшной. Только это и смягчило его вину, иначе его за
милую душу упекли бы в крепость...
А через месяц Онуферко снова падал на колени, вставал, опять бросался на землю,
получая от унтеров зуботычины и оплеухи. "Der verfluchte Ruthene" выздоровел, но
негодяя все равно ждала крепость.
Через неделю после первой свежей капральской оплеухи пришла Онуферко телеграмма.
Фельдфебель прочел телеграмму и говорит пехотинцу Онуферко:
- Так вот, сукин сын, у тебя померла мать. Конечно, ты захочешь поехать на
похороны, сволочь. Гляди мне в глаза. Меня не проведешь. Значит, подашь рапорт,
попросишь господина капитана, чтобы на пять дней отпустил тебя домой. Я-то знаю,
у вас на поминках жрут от пуза, скотина ты некрещеная, меня не проведешь. Стало
быть, привезешь с побывки уток и кур. Не то чтоб я от тебя как начальник
требовал, ни в коем разе, это я тебе просто как друг говорю: коли не привезешь -
будешь у меня сидеть на "губе", пока не почернеешь, понял, собачий сын?
Приходит, значит, пехотинец Онуферко с рапортом
- Осмелюсь доложить, господин капитан, мать у меня померла, разрешите пять дней
отпуска.
Смотрит капитан на Онуферко, и что же он видит? Является это быдло с рапортом, а
у самого одна пуговица на мундире потускнела, да еще и козыряет как увечный.
- Для начала замечу, пся крев, что пора уж на-учиться отдавать честь как
следует. Во-вторых, получай восемь суток "einzelarrest"[[82] - Одиночное
заключение, карцер (нем.).] за нечищенные пуговицы на мундире.
- А как же мать, господин капитан?
- Без тебя зароют. Кругом марш, сукин сын!
В конце концов Онуферко угодил - таки в крепость - за то, что через четверть
часа после рапорта сбежал из батальона, чтобы побывать на похоронах матери.
И с сегодняшнего дня весь полк крепко надеется, что хоть в крепости из Онуферко,
бог даст, сделают человека...
КАТАСТРОФА В ШАХТЕ[[83] - Катастрофа в шахте Перевод Ю. Преснякова.- "Лид", 11
июня 1908 года]
Разумеется, пани Шталлова взяла на себя шефство над благотворительным праздником
в пользу семей горняков, погибших в шахте ее мужа. То-то будет злиться супруга
владельца шахт "Muhle"[[84] - Мельница (нем.).]: если бы вода затопила одну из
его шахт, шефство над праздником досталось бы ей. Но чтобы избежать сплетен,
пани Шталлова согласится избрать ее в организационный комитет праздника или
поручит ей продавать цветы - хотя нет, это она доверит своей дочери, которую
разоденет так, что остальные дамы позеленеют от зависти.
Ее немного огорчало, что шахтеров погибло толь. ко четверо, будь катастрофа
побольше - какой вели. коленный праздник можно было бы закатить! Но не стоит
гневить господа, спасибо ему и за эти четыре сиротские семьи.
Вещь первостепенная и наиважнейшая - роскошный вечерний туалет. Покровительнице
праздника никак нельзя ударить в грязь лицом. Платье она закажет в Вене. Кроме
того, учитывая, что заседаниям не будет конца, нужно заказать ментоловые
карандаши от мигрени. Хорошо, что она обо всем помнит. Заседания будут проходить
у нее в доме. Для дам - заседательниц можно устроить домашний бал. И еще одна
блестящая мысль: после праздника она устроит скромный банкет для господ и дам из
комитета. Управляющего шахтами мужа она тоже пригласит, А впрочем, почему
скромный банкет? Чтобы ее приятельницы фыркали у нее за спиной? Нет, она задаст
шикарный банкет на зависть всем. Правда, это влетит в копеечку, но она поговорит
с мужем: пусть попытается поднять цены на уголь.
Все это пани Шталлова обсудила со своим мужем.
- Разумеется, дорогая,- с улыбкой согласился пан Шталл,- даже если туалет
обойдется в тысячу золотых, ты его получишь. Чего не сделаешь ради этих
несчастных семей...
Итак, погибло четверо шахтеров. Их жены и дети три дня и три ночи простояли на
шахтном дворе, дожидаясь, когда вытащат разбухшие трупы.
Еще бы десять минут - и шахтеры поднялись бы на-гора и вернулись домой, к своим
семьям - но тут прорвалась вода. В этих жутких лабиринтах, во тьме и в поту, они
погибли как мыши, когда вода затопляет на лугах их подземные убежища.
Захлебнулись в тот час, когда жены готовили им ужин.
А когда их наконец вынесли из шахты - жены и дети не плакали. Глаза были сухи.
Все слезы были выплаканы за эти три бесконечно долгих дня надежый отчаяния. Зато
те, кто поднялся с покойниками на поверхность, утирали слезы.
К ним протолкалась жена одн
...Закладка в соц.сетях
