Жанр: Журнал
Расстрельная команда
...и инструкциями, регламентирующими порядок содержания в СИЗО приговоренных к
смертной казни и процедуру приведения в исполнение смертных приговоров.
Все мои практические познания в этой области замыкались на специальном пистолете
с глушителем, хранившемся у меня в сейфе, да на скупых сведениях о предыдущих
расстрелах, которые мне рассказали ветераны специальной группы.
В моем служебном кабинете, в специальном металлическом шкафу, хранились все
личные дела лиц, приговоренных к смертной казни. В то время их было свыше
пятидесяти человек. Дела были разложены по полкам в алфавитном порядке, и я при
наличии свободного времени изучал их так же в алфавитной последовательности. Я
успел ознакомиться примерно с десятком личных дел и полагал продолжить это
занятие уже в новом, 1997 году, но произошло следующее.
Двадцать девятого декабря 1996 года в СИЗО внезапно прибыл только что
назначенный начальником КИН МВД Республики Беларусь Хомлюк. Он передал мне
устное распоряжение тогдашнего руководителя МВД Агольца о том, чтобы я до
наступления нового года расстрелял группу лиц, осужденных к смертной казни,
которым президент отказа в помиловании. В связи с этим мне нужно было срочно
получить в Верховном суде необходимые документы и доложить о готовности
специальной группы министру, естественно, через Хомлюка.
Через час я был уже в Верховном суде, где получил объемистый пакет с
документами, на котором стоял гриф "совершенно секретно". Прибыв в СИЗО, я
вскрыл пакет и обнаружил пять Указов президента в отношении пяти лиц, осужденных
к смертной казни. Я, как положено, зарегистрировал документы в специальном
хранящемся у меня журнале и пригласил к себе на совещание некоторых членов
специальной группы, потому что не знал, что мне делать дальше. Прибывшим
коллегам я объяснил сложившуюся ситуацию и попросил их обеспечить техническую
готовность мероприятия к завтрашнему дню. Мои сотрудники заверили меня, что все
будет готово и пошли выполнять полученное задание. Я оповестил о готовящемся
мероприятии прокурора и других участников "расстрельного" процесса, после чего
позвонил Хомлюку и доложил о готовности группы провести "спецмероприятие" в ночь
с тридцатого на тридцать первое декабря. При этом я поинтересовался, к чему
такая спешка? Хомлюк сказал мне, что среди этих осужденных есть один негодяй,
совершивший убийство дочери и внука одного высокопоставленного сотрудника МВД,
который якобы обратился к министру с просьбой лично присутствовать при расстреле
убийцы, однако Аголец ему в этом отказал, но пообещал, что до Нового года этот
осужденный не доживет.
Фамилия этого осужденного была Невейко. Я поднял его личное дело и прочёл
приговор. Действительно, это была конченая мразь. Он жил на одной лестничной
площадке с сотрудником МВД. Был вхож в его семью. Пользовался по доверенности
личным автомобилем этого сотрудника, который, в конце концов, продал,
инсценировав его угон. Будучи вне подозрений, продолжал общаться с соседями,
выражая им сочувствие и активно "помогая" в поиске "угнанной" машины. Однако
этого ему показалось мало, и он с целью ограбления проникает в квартиру соседа.
Будучи застигнутым врасплох внезапно вернувшейся домой дочерью сотрудника МВД,
он убивает её ножом, а малолетнему ребенку разбивает голову. Забрав деньги и
ценные вещи, уходит, однако через время возвращается и забирает ещё и импортный
магнитофон. Опять он остается вне подозрений, опять выражает соболезнование
убитым горем родителям и опять активно участвует в "розыске" преступников.
Уверенный в своей безнаказанности, Невейко, как и все преступники, которым
долгое время "фартило", потерял осторожность и начал сбывать похищенные им вещи.
В одном из комиссионных магазинов и был обнаружен магнитофон, пропавший из
квартиры сотрудника МВД. Так и вычислили Невейко. При обыске его квартиры были
обнаружены и другие вещи, похищенные им у соседей. Дальнейшее, как говорится,
было делом техники. Вина Невейко в совершенных им тяжких преступлениях была
полностью доказана, да он и сам не отрицал её. Однако в содеянном не
раскаивался. Сокрушался только, что допустил "промашку" с магнитофоном. Не менее
"достойными" были и остальные члены "команды", которой, вместе с Невейко,
предстояло принять определенную им судом суровую кару.
Наступило тридцатое декабря. С самого утра я не находил себе места. Кое-как
справившись с текущими делами, я вновь пригласил к себе нескольких "ветеранов"
группы и попросил их в мельчайших деталях рассказать мне весь процесс исполнения
приговора - от вывода заключенных из камеры до захоронения тел расстрелянных.
Они вновь разъяснили мне в принципе несложный механизм казни, но я ничего не
соображал. Я никак не мог уяснить свою роль в этом отлаженном механизме,
предназначенном для лишения жизни людей. Наконец, оставив в кабинете одного
сотрудника, с которым у меня сложились наиболее доверительные отношения, я
напрямую спросил его: что конкретно должен делать я, где должен находиться и
какие слова говорить? Сотрудник понял моё состояние и сказал, что постарается
все время находиться рядом со мной и координировать мои действия. А вообще весь
"процесс" начинается с команды начальника дежурному офицеру о выдаче конвою
осужденных, которые должны быть казнены. С этого момента члены специальной
группы, они же конвой, приступают к своей работе. Дальше все происходит по
годами отработанной схеме. Так что в целом никаких проблем быть не должно.
И все же лично для меня проблема была, и проблема не простая. Она заключалась в
том, что процедура исполнения смертных приговоров, рассказанная мне
"ветеранами", довольно сильно отличалась от той, которая была описана в
инструкции. И хотя инструкция допускала инициативу в выборе вариантов исполнения
наказания, примитивизм нашей процедуры лишения жизни поразил даже моё
воображение.
С наступлением темноты мне доложили, что специальная группа готова к выполнению
задания. Я, прикрепив к поясу кобуру с заряженным "расстрельным" пистолетом,
прибыл в пункт сбора личного состава группы, и наш "караван", состоящий из трех
машин, тронулся в путь. Я не ориентировался в маршруте, особенно когда машины
вышли за пределы городской черты. Теоретически я знал, где расположено место, к
которому мы ехали, но самостоятельно я его не нашёл бы никогда. Неожиданно все
водители одновременно выключили фары и в полной темноте аккуратно съехали с
трассы на какую-то лесную дорогу. Так, с выключенными фарами мы минут через
десять приехали на небольшую лесную поляну. Я никого ни о чем не спрашивал, и,
стараясь не мешать членам группы, отошёл в сторону и наблюдал за их действиями.
Из одной машины мои сотрудники вытащили несколько больших кусков брезента и
шанцевый инструмент. Я понял, что сейчас они будут копать яму. Стоял сильный
мороз. Я подумал, что, видимо, придется разводить костер для отогрева земли и
даже обрадовался этому, так как приехал в лес в летних туфлях и уже порядком
замерз. Однако все произошло иначе. Один сотрудник взял лопату и подошел к
одному из нескольких припорошенных снегом малоприметных холмиков, каких бывает
полно в любой лесистой местности и на которые никто не обращает внимание. Он
разворошил его, и я увидел, что холмик состоит из уплотненной опавшей листвы,
довольно толстым слоем укрывавшей землю. Земля под листвой была мягкая, и группа
приступила к работе. Прежде всего вокруг прикрытого листвой места был аккуратно
разложен брезент. На него были сброшены прикрывавшие землю листья, а затем
посыпалась извлекаемая из ямы земля. Место работы освещалось карманным
фонариком. Фонарик был прикреплен к длинному острому металлическому стержню.
Стержень легко втыкался и в дерево, и в землю, и не было необходимости держать
фонарик в руках. Когда яма углубилась, в неё опустили лестницу. По лестнице
спускались и поднимались "копальщики". Примерно через два с половиной часа яма
была готова. Я заглянул внутрь. Яма была очень глубокая и книзу сильно
расширялась. По краям ямы, чтобы она не обсыпалась, были уложены доски. Закончив
работу, члены группы во главе со мной на двух автомобилях вернулись в СИЗО. Еще
двое сотрудников с автомобилем были оставлены в лесу для охраны "объекта". Было
около одиннадцати часов вечера, когда я подписал распоряжение дежурному офицеру
о выдаче конвою группы лиц, приговоренных к смертной казни. К этому времени в
СИЗО прибыли представитель МВД, прокурор и врач. Врач остался у меня в кабинете,
а я вместе с прокурором и представителем МВД прошел в дежурную часть. Там в
соответствии с существовавшими в то время правилами не было никого, кроме
дежурного офицера. Все штатные сотрудники на период погрузки осужденных в машину
были временно отстранены от несения службы и находились в изолированной комнате.
Это были требования конспирации. Никто, кроме дежурного по СИЗО, не имел права
видеть членов специальной группы. Мы втроем заняли места за одним из столов,
имевшихся в дежурной части, и стали ждать доставки осужденных.
Ждать пришлось недолго. Через подземный переход сотрудники специальной группы
стали по одному приводить осужденных. Они были одеты в полосатые "робы" и обуты
в войлочные тапочки. Руки их были связаны сзади. Они тряслись то ли от холода,
то ли от страха, а их безумные глаза излучали такой неподдельный ужас, что
смотреть на них было невозможно. Мне показалось, что их состояние передалось и
мне. Как будто не их, а меня должны были вскоре лишить жизни. Тем не менее
распускать "сопли" я не имел права, по крайней мере, внешне, так как начиналась
бюрократическая часть смертельного делопроизводства, и я был его
непосредственным участником. Кое-как я взял себя в руки и, уставившись взглядом
в стол, с умным видом перебирал какие-то бумаги. Начался процесс ознакомления
осужденных с решением президента. Прокурор привычно уточнял анкетные данные
стоящего перед нами человека, затем так же привычно объявлял об отказе в
помиловании и смотрел на меня. Я понимал, что должен что-то сказать, подать
какую-то команду, но, ошарашенный всем происходящим, лишь что-то "мямлил" в
полголоса и неопределенно махал рукой конвою. Благо, что мои сотрудники хорошо
знали своё дело и абсолютно не нуждались в моих командах.
Наконец все осужденные были ознакомлены с президентскими решениями и усажены в
машину. Они сидели на полу в затылок друг другу, их ноги были широко раздвинуты
и образовывали "ёлочку". Такая рассадка полностью исключала любую попытку встать
на ноги, или оказать какое-либо сопротивление.
На боковых скамейках с оружием наготове расположились сотрудники специальной
группы, и колонна теперь уже из двух машин вновь тронулась по прежнему маршруту.
К "яме" прибыли за полночь. Машину поставили на краю поляны, метрах в десяти от
ямы, и вытащили первого осужденного. Я стоял рядом с ямой. Прокурор и
представитель МВД находились в машине и через окно наблюдали за происходящим.
Хотя все происходило в полной темноте, я увидел, как один из членов группы надел
на шею "смертника" петлю из толстой веревки, другой конец которой держал в
руках. Еще один сотрудник вставил в рот осужденному кляп. Держа за веревку,
"смертника" подвели к краю ямы и положили на землю лицом вниз. Он не оказывал
никакого сопротивления. Его голова свисала в яму. И тут я увидел, для чего нужна
веревка. Когда исполнитель стал наводить на осужденного полученный от меня
"расстрельный" пистолет, другой член группы, державший в руках конец веревки,
потянул за неё и приподнял голову приговоренного к расстрелу над ямой, давая
возможность исполнителю точнее произвести выстрел. На мгновение был включен
фонарик, осветивший стриженый затылок приговоренного, и в тот же момент в него
впилась пуля. Для меня все увиденное происходило как в замедленной съемке. Время
было неимоверно растянуто. Выстрел прозвучал не как резкий хлопок, а как громкое
шипение раскаленной сковороды, на которую попала холодная вода. Я мог
поклясться, что видел, как пуля вошла в голову казненного. Эти мои ощущения
впоследствии подтвердили многие сотрудники специальной группы, которые также
испытывали аналогичное состояние, причем не только во время первых
"расстрельных" акций, но и последующих. И я убедился, что это нормальная реакция
нормального человека на ненормальную ситуацию, противоречащую самому
человеческому естеству.
Итак, пуля вошла в затылок. Вверх ударила тугая струя крови. В ночной тишине
раздался жуткий протяжный стон, и все стихло. Только журчала стекающая в яму
кровь. Подошел доктор, потрогал пульс и сказал, что осужденный мертв. Сотрудник,
продолжавший держать в руках конец веревки, вновь потянул за неё, и тело
казненного упало в яму. Так я увидел второе назначение веревки.
Сразу же подвели следующего приговоренного, и процедура повторилась заново.
Вспышка фонаря, шипение пистолета, фонтан крови, стон и шлепок упавшего в яму
тела.
Последним расстреляли Невейко. Я полагал, что это случайность, но оказалось, что
всё было сделано умышленно. Члены "расстрельной" команды, узнав о злодеяниях
этого преступника, проявили своеобразную "ментовскую солидарность". Зная о том,
что страх ожидания смерти ужаснее самой смерти, они специально посадили его в
машину первым, следовательно, умереть он должен был последним. Что и произошло в
действительности. Естественно, находясь в десяти метрах от места казни, он
слышал и хлопки выстрелов, и стоны расстреливаемых. Что творилось в его душе в
этот момент, не знает никто, но то, что это были самые страшные минуты его
жизни, не вызывало у меня никакого сомнения. Странно, но даже в таком, казалось
бы абсолютно равноправном мероприятии, как исполнение смертного приговора,
нашлось место и для предоставления приговоренному некоторых льгот в виде права
быть расстрелянным первым.
Экзекуция закончилась. Яму быстро закопали. Стряхнули с брезента остатки земли,
утрамбовали почву, затем присыпали яму листвой и припорошили снегом. Замели так
же следы людей и машин. В общем, на поляне был восстановлен первоначальный вид
дикой природы. И никакому, даже самому искушенному "следопыту", никогда не
пришло бы в голову, что всего час назад эти деревья и кустарники были
свидетелями кровавой и жестокой сцены, когда одни люди хладнокровно отнимают
жизнь у других.
С каким-то отвратительным осадком на душе я вернулся в подразделение. Остальные
члены группы, приведя в порядок транспорт и сдав оружие, разъехались по домам.
Убыли так же прокурор и врач. Было около трех часов утра. Завтра предстоял
обычный рабочий день, и я решил немного отдохнуть. Расположившись в комнате
отдыха на диване, я выключил свет и закрыл глаза. Практически мгновенно, как
наяву, я увидел картину расстрела. Фонтан крови висел перед глазами и никак не
опускался. Его брызги достигали моего лица и обжигали его, как кипяток. Я открыл
глаза, и видение исчезло, но в углу комнаты послышался шорох, и мне показалось,
что кто-то стонет. Я включил свет, шорох прекратился, стон тоже. И я понял, что
у меня были галлюцинации, а потому больше свет не выключал. Такое состояние
длилось три дня. Я умышленно выбрал себе дежурство на Новый год, чтобы
родственники не заметили перемен в моем поведении. Лишь после Нового года,
приняв изрядную дозу алкоголя, я впервые за трое суток уснул с выключенным
светом и без кошмарных сновидений.
Это был переломный момент в моей биографии. Появилось желание все бросить и
больше никогда не участвовать в мероприятиях подобного рода. Но расставаться со
службой мне так же не хотелось, ведь это был единственный источник моего
существования. Да и должность начальника СИЗО меня вполне устраивала. Отказ от
руководства специальной группой теоретически был возможен, но я знал, что
практически это влечет за собой освобождение и от должности начальника
учреждения. Короче, получался замкнутый круг. И выход был только один: повернуть
процесс исполнения смертных приговоров в более-менее "цивилизованное" русло,
если это слово вообще приемлемо для такого рода деятельности.
Кое-что мне сделать удалось. Исполнение смертных приговоров стало производиться
в "крытом" варианте, то есть в помещении и при отсутствии остальных осужденных.
Я не знаю, насколько это облегчило страдания "смертников", но по крайней мере
внешне процедура стала выглядеть более гуманной, ибо с момента объявления
осужденному об отказе в его помиловании до расстрела проходило не более одной
минуты. Кроме того, по согласованию с Прокуратурой республики им разрешили
получать продуктовые передачи, что раньше было запрещено. Вот, в общем-то, и все
мои "гуманные" акции в отношении самой сложной категории осужденных,
содержавшихся когда-либо в Следственном изоляторе. Я понимаю, что ни колбаса, ни
сало не заменят человеку даже минуты жизни, но не надо забывать и то, о каких
людях идет речь, и что права на жизнь они лишены все-таки за дела, также далеко
не гуманные.
Расскажите об обстоятельствах вашей эмиграции в Германию.
Выезд за границу я планировал давно. В ФРГ у меня появились родственники,
которые и пригласили меня на отдых. Все шло по плану. Я взял отпуск, сдал
документы в Посольство ФРГ и стал ждать ответа. Никаких помыслов о "бегстве" у
меня не было. Ни в каких багажниках меня никто не вывозил. У меня даже
сохранилось отпускное удостоверение, где пунктом проведения отпускного времени
рукой кадровика указан город Берлин. Но наша власть не может по-человечески
относиться не только к оппозиции, но и к людям, которые держат эту власть на
своих плечах. К категории таких "столпов", я по характеру занимаемой должности и
непростительной мне наивности относил и себя.
Дело в том, что когда я пытался лично выяснить причастность к похищениям людей
высших должностных чинов МВД, у меня была одна единственная цель: раскрыть чисто
уголовное преступление. Я был абсолютно далек от политики. Я и сейчас не стал к
ней ближе. О какой политической деятельности или карьере может мечтать
"тюремщик" и "палач", как это стало модным теперь меня называть, хотя я лично не
убил даже курицу.
И мне было абсолютно непонятным поведение моего руководства, в частности, очень
уважаемого мной в то время министра Наумова, который, заведомо зная о
готовящихся публикациях в СМИ, расшифровывающих меня как руководителя
специальной группы по исполнению смертных приговоров, не соизволил найти
времени, чтобы переговорить со мной, предупредить меня. Возможно, мы могли бы
найти какой-то выход, обеспечивающий безопасность мне и членам моей семьи. Но
никому до меня не было дела. И только в день выхода оппозиционной прессы с
Закладка в соц.сетях
