Жанр: Юмор
Рассказы
Марк Твен.
Рассказы
Как я редактировал сельхозхозяйственную газету.
Укрощение велосипеда.
КАЛЕНДАРЬ ПРОСТОФИЛИ ВИЛЬСОНА
Как лечить простуду.
Марк Твен.
Как я редактировал сельхозхозяйственную газету.
Не без опасения взялся я временно редактировать сельскохозяйственную газету.
Совершенно так же, как простой смертный, не моряк, взялся бы командовать
кораблем. Но я был в стесненных обстоятельствах, и жалованье мне очень
пригодилось бы. Редактор уезжал в отпуск, я согласился на предложенные им
условия и занял его место.
Чувство, что я опять работаю, доставляло мне такое наслаждение, что я всю неделю
трудился не покладая рук. Мм сдали номер в печать, и я едва мог дождаться
следующего дня - так мне не терпелось узнать, какое впечатление произведут мои
труды на читателя. Когда я уходил из редакции под вечер, мальчишки и взрослые,
стоявшие у крыльца, рассыпались кто куда, уступая мне дорогу, и я услышал, как
один из них сказал: "Это он!" Вполне естественно, я был польщен. Наутро, идя в
редакцию, я увидел у крыльца такую же кучку зрителей, а кроме того, люди парами
и поодиночке стояли на мостовой и на противоположном тротуаре и с любопытством
глядели на меня. Толпа отхлынула назад и расступилась передо мной, а один из
зрителей сказал довольно громко: "Смотрите, какие у него глаза!" Я сделал вид,
что не замечаю всеобщего внимания, но втайне был польщен и даже решил написать
об этом своей тетушке.
Я поднялся на невысокое крыльцо и, подходя к двери, услышал веселые голоса и
раскаты хохота. Открыв дверь, я мельком увидел двух молодых людей, судя по
одежде - фермеров, которые при моем появлении побледнели и разинули рты. Оба они
с грохотом выскочили в окно, разбив стекла. Меня это удивило.
Приблизительно через полчаса вошел какой-то почтенный старец с длинной
развевающейся бородой и благообразным, но довольно суровым лицом. Я пригласил
его садиться. По-видимому, он был чем-то расстроен. Сняв шляпу и поставив ее на
пол, он извлек из кармана красный шелковый платок и последний номер нашей
газеты.
Он разложил газету на коленях и, протирая очки платком, спросил:
- Это вы и есть новый редактор?
Я сказал, что да.
- Вы когда-нибудь редактировали сельскохозяйственную газету?
- Нет,- сказал я,- это мой первый опыт.
- Я так и думал. А сельским хозяйством вы когда-нибудь занимались?
- Н-нет, сколько помню, не занимался.
- Я это почему-то предчувствовал,- сказал почтенный старец, надевая очки и
довольно строго взглядывая на меня поверх очков. Он сложил газету поудобнее. - Я
желал бы прочитать вам строки, которые внушили мне такое предчувствие. Вот эту
самую передовицу. Послушайте и скажите, вы ли это написали?
"Брюкву не следует рвать руками, от этого она портится. Лучше послать мальчика,
чтобы он залез на дерево и осторожно потряс его".
Ну-с, что вы об этом думаете? Ведь это вы написали, насколько мне известно?
- Что думаю? Я думаю, что это неплохо. Думаю, это не лишено смысла. Нет никакого
сомнения, что в одном только нашем округе целые миллионы бушелей брюквы
пропадают из-за того, что ее рвут недозрелой, а если бы послали мальчика
потрясти дерево...
- Потрясите вашу бабушку! Брюква не растет на дереве!
- Ах, вот как, не растет? Ну а кто же говорил, что растет? Это надо понимать в
переносном смысле, исключительно в переносном. Всякий, кто хоть сколько-нибудь
смыслит в деле, поймет, что я хотел сказать "потрясти куст".
Тут почтенный старец вскочил с места, разорвал газету на мелкие клочки,
растоптал ногами, разбил палкой несколько предметов, крикнул, что я смыслю в
сельском хозяйстве но больше коровы, и выбежал из редакции, сильно хлопнув
дверью. Вообще он вел себя так, что мне показалось, будто он чем-то недоволен.
Но, не зная, в чем дело, я, разумеется, не мог ему помочь.
Вскоре после этого в редакцию ворвался длинный, похожий на мертвеца субъект с
жидкими космами волос, висящими до плеч, с недельной щетиной на всех горах и
долинах его физиономии, и замер на пороге, приложив палец к губам. Наклонившись
всем телом вперед, он словно прислушивался к чему-то. Но слышно было ни звука.
Но он все-таки прислушивался. Ни звука. Тогда он повернул ключ в замочной
скважине, осторожно ступая, на цыпочках подошел ко мне, остановился несколько
поодаль и долго всматривался мне в лицо с живейшим интересом, потом извлек из
кармана сложенный вчетверо помер моей газеты и сказал:
- Вот, вы это написали. Прочтите мне вслух, скорее! Облегчите мои страдания. Я
изнемогаю.
Я прочел нижеследующие строки, и, по мере того как слова срывались с моих губ,
страдальцу становилось все легче. Я видел, как скорбные морщины на его лице
постепенно разглаживались, тревожное выражение исчезало, и наконец его черты
озарились миром и спокойствием, как озаряется кротким сиянием луны унылый
пейзаж.
"Гуано - ценная птица, но ее разведение требует больших хлопот. Ее следует
ввозить не раньше июня и по позже сентября. Зимой ее нужно держать в тепле,
чтобы она могла высиживать птенцов".
"По-видимому, в этом году следует ожидать позднего урожая зерновых. Поэтому
фермерам лучше приступить к высаживанию кукурузных початков и посеву гречневых
блинов в июле, а не в августе".
"О тыкве. Эта ягода является любимым лакомством жителей Новой Англии; они
предпочитают ее крыжовнику для начинки пирогов и используют вместо малины для
откорма скота, так как она более питательна, не уступая в то же время малине по
вкусу. Тыква - единственная съедобная разновидность семейства апельсиновых,
произрастающая на севере, если но считать гороха и двух-трех сортов дыни. Однако
обычай сажать тыкву перед домом в качестве декоративного растения выходит из
моды, так как теперь всеми признано, что она дает мало тени".
"В настоящее время, когда близится жаркая пора и гусаки начинают метать икру..."
Взволнованный слушатель подскочил ко мне, пожал мне руку и сказал:
- Будет, будет, этого довольно. Теперь я знаю, что я в своем уме: вы прочли так
же, как прочел и я сам, слово в слово. А сегодня утром, сударь, впервые увидев
вашу газету, я сказал себе: "Я никогда не верил этому прежде, хотя друзья и не
выпускали меня из-под надзора, но теперь знаю: я не в своем уме". После этого я
испустил дикий вопль, так что слышно было за две мили, и побежал убить
кого-нибудь: все равно, раз я сумасшедший, до этого дошло бы рано или поздно,
так уж лучше не откладывать. Я перечел один абзац из вашей статьи, чтобы
убедиться наверняка, что я не в своем уме, потом поджег свой дом и убежал. По
дороге я изувечил нескольких человек, а одного загнал на дерево, чтоб он был под
рукой, когда понадобится. Но, проходя мимо вашей редакции, я решил все-таки
зайти и проверить себя еще раз; теперь я проверил, и это просто счастье для того
бедняги, который сидит на дереве. Я бы его непременно убил, возвращаясь домой.
Прощайте, сударь, всего хорошего, вы сняли тяжкое бремя с моей души. Если мой
рассудок выдержал ваши сельскохозяйственные статьи, то ему уже ничто повредить
не может. Прощайте, всего наилучшего.
Меня несколько встревожили увечья и поджоги, которыми развлекался этот субъект,
тем более что я чувствовал себя до известной степени причастным к делу. Но я
недолго об этом раздумывал - в комнату вошел редактор! (Я подумал про себя: "Вот
если б ты уехал в Египет, как я тебе советовал, у меня еще была бы возможность
показать, на что я способен. Но ты не пожелал и вернулся. Ничего другого от тебя
я и не ожидал".)
Вид у редактора был грустный, унылый и расстроенный.
Он долго обозревал разгром, произведенный старым скандалистом и молодыми
фермерами, потом сказал:
- Печально, очень печально. Разбиты бутылка с клеем, шесть оконных стекол,
плевательница и два подсвечника. Но это еще не самое худшее. Погибла репутация
газеты, и боюсь, что навсегда. Правда, на нашу газету никогда еще не было такого
спроса, она никогда не расходилась в таком количестве экземпляров и никогда не
пользовалась таким успехом, но кому же охота прослыть свихнувшимся и наживаться
на собственном слабоумии? Друг мой, даю вам слово честного человека, что улица
полна парода, люди сидят даже на заборах, дожидаясь случая хотя бы одним глазком
взглянуть на вас; а все потому, что считают вас сумасшедшим. И они имеют на это
право - после того как прочли ваши статьи. Эти статьи - позор для журналистики.
И с чего вам взбрело в голову, будто вы можете редактировать
сельскохозяйственную газету? Вы, как видно, не знаете даже азбуки сельского
хозяйства. Вы не отличаете бороны от борозды; коровы у вас теряют оперение; вы
рекомендуете приручать хорьков, так как эти животные отличаются веселым нравом и
превосходно ловят крыс! Вы пишете, что устрицы ведут себя спокойно, пока играет
музыка. Но это замечание излишне, совершенно излишне. Устрицы всегда спокойны.
Их ничто не может вывести из равновесия. Устрицы ровно ничего не смыслят в
музыке. О, гром и молния! Если бы вы поставили целью всей вашей жизни
совершенствоваться в невежестве, вы бы не могли отличиться больше, чем сегодня.
Я никогда ничего подобного не видывал. Одно ваше сообщение, что конский каштан
быстро завоевывает рынок как предмет сбыта, способно навеки погубить газету. Я
требую, чтобы вы немедленно ушли из редакции. Мне больше не нужен отпуск - я все
равно ни под каким видом не мог бы им пользоваться, пока вы сидите на моем
месте. Я все время дрожал бы от страха при мысли о том, что именно вы
посоветуете читателю в следующем номере газеты. У меня темнеет в глазах, как
только вспомню, что вы писали об устричных садках под заголовком "Декоративное
садоводство". Я требую, чтобы вы ушли немедленно! Мой отпуск кончен. Почему вы
не сказали мне сразу, что ровно ничего не смыслите в сельском хозяйстве?
- Почему не сказал вам, гороховый стручок, капустная кочерыжка, тыквин сын?
Первый раз слышу такую глупость. Вот что я вам скажу: я четырнадцать лет работаю
редактором и первый раз слышу, что человек должен что-то знать для того, чтобы
редактировать газету. Брюква вы этакая! Кто пишет театральные рецензии в
захудалых газетках? Бывшие сапожники и недоучившиеся аптекари, которые смыслят в
актерской игре ровно столько же, сколько я в сельском хозяйстве. Кто пишет
отзывы о книгах? Люди, которые сами не написали ни одной книги. Кто стряпает
тяжеловесные передовицы по финансовым вопросам? Люди, у которых никогда не было
гроша в кармане. Кто пишет о битвах с индейцами? Господа, не отличающие вигвама
от вампума, которым никогда в жизни не приходилось бежать опрометью, спасаясь от
томагавка, или выдергивать стрелы из тел своих родичей, чтобы развести на
привале костер. Кто пишет проникновенные воззвания насчет трезвости и громче
всех вопит о вреде пьянства? Люди, которые протрезвятся только в гробу. Кто
редактирует сельскохозяйственную газету? Разве такие корнеплоды, как вы? Нет,
чаще всего неудачники, которым не повезло по части поэзии, бульварных романов в
желтых обложках, сенсационных мелодрам, хроники и которые остановились на
сельском хозяйстве, усмотрев в нем временное пристанище на пути к дому
призрения. Вы мне что-то толкуете о газетном деле? Мне оно известно от Альфы до
Омахи, и я вам говорю, что чем меньше человек знает, тем больше он шумит и тем
больше получает жалованья. Видит бог, будь я круглым невеждой и наглецом, а не
скромным образованным человеком, я бы завоевал себе известность в этом холодном,
бесчувственном мире. Я ухожу, сэр. Вы так со мной обращаетесь, что я даже рад
уйти. Но я выполнил свой долг. Насколько мог, я исполнил все, что полагалось по
нашему договору. Я сказал, что сделаю вашу газету интересной для всех слоев
общества,- и сделал. Я сказал, что увеличу тираж до двадцати тысяч экземпляров,-
и увеличил бы, будь в моем распоряжении еще две недели. И я дал бы вам самый
избранный круг читателей, какой был когда-либо у сельскохозяйственной газеты,-
ни одного фермера, ни одного человека, который мог бы отличить дынный куст от
персиковой лозы даже ради спасения собственной жизни. Вы теряете от нашего
разрыва, а не я. Прощайте, арбузное дерево!
И я ушел.
Марк Твен.
Укрощение велосипеда.
Подумав хорошенько, я решил, что справлюсь с этим делом. Тогда я пошел и купил
бутыль свинцовой примочки и велосипед. Домой меня провожал инструктор, чтобы
преподавать мне начальные сведения. Мы уединились на заднем дворе и принялись за
дело.
Велосипед у меня был не вполне взрослый, а так, жеребеночек - дюймов пятидесяти,
с укороченными педалями и резвый, как полагается жеребенку. Инструктор кратко
описал его достоинства, потом сел ему на спину и проехался немножко, чтобы
показать, как это просто делается. Он сказал, что труднее всего, пожалуй,
выучиться соскакивать, так что это мы оставим напоследок. Однако он ошибся. К
его изумлению и радости, обнаружилось, что ему нужно только посадить меня и
отойти в сторонку, а соскочу я сам. Я соскочил с невиданной быстротой, несмотря
на полное отсутствие опыта. Он стал с правой стороны, подтолкнул машину - и
вдруг все мы оказались на земле: внизу он, на нем я, а сверху машина.
Осмотрели машину - она нисколько не пострадала. Это было невероятно. Однако
инструктор уверил меня, что так оно и есть; и действительно, осмотр подтвердил
его слова. Из этого я должен был, между прочим, понять, какай изумительной
прочности вещь мне удалось приобрести. Мы приложили к синякам свинцовую примочку
и начали снова. Инструктор на этот раз стал с левой стороны, но и я свалился на
левую, так что результат получился тот же самый.
Машина осталась невредима. Мы еще раз примочили синяки и начали снова. На этот
раз инструктор занял безопасную позицию сзади велосипеда, но, не знаю уж каким
образом, я опять свалился прямо на него.
Он не мог прийти в себя от восторга и сказал, что это прямо-таки
сверхъестественно: на машине не было ни царапинки, она нигде даже не
расшаталась. Примачивая ушибы, я сказал, что это поразительно, а он ответил, что
когда я хорошенько разберусь в конструкции велосипеда, то пойму, что его может
покалечить разве только динамит. Потом он, хромая, занял свое место, и мы начали
снова. На этот раз инструктор стал впереди и велел подталкивать машину сзади. Мы
тронулись с места значительно быстрее, тут же наехали на кирпич, я перелетел
через руль, свалился головой вниз, инструктору на спину, и увидел, что велосипед
порхает в воздухе, застилая от меня солнце. Хорошо, что он упал на нас: это
смягчило удар, и он остался цел.
Через пять дней я встал, и меня повезли в больницу навестить инструктора;
оказалось, что он уже поправляется. Не прошло и недели, как я был совсем здоров.
Это оттого, что я всегда соблюдал осторожность и соскакивал на что-нибудь
мягкое. Некоторые рекомендуют перину, а по-моему - инструктор удобнее.
Наконец инструктор выписался из больницы и привел с собой четырех помощников.
Мысль была неплохая. Они вчетвером держали изящную машину, покуда я взбирался на
седло, потом строились колонной и маршировали по обеим сторонам, а инструктор
подталкивал меня сзади; в финале участвовала вся команда.
Велосипед, что называется, писал восьмерки, и писал очень скверно. Для того
чтобы усидеть на месте, от меня требовалось очень многое и всегда что-нибудь
прямо-таки противное природе. Противное моей природе, но не законам природы.
Иначе говоря, когда от меня что-либо требовалось, моя натура, привычки и
воспитание заставляли меня поступать известным образом, а какой-нибудь
незыблемый и неведомый мне закон природы требовал, оказывается, совершенно
обратного. Тут я имел случай заметить, что мое тело всю жизнь воспитывалось
неправильно. Оно погрязло в невежестве и не знало ничего, ровно ничего такого,
что могло быть ему полезно. Например, если мне случалось падать направо, я,
следуя вполне естественному побуждению, круто заворачивал руль налево, нарушая
таким образом закон природы. Закон требовал обратного: переднее колесо нужно
поворачивать в ту сторону, куда падаешь. Когда тебе это говорят, поверить бывает
трудно. И не только трудно - невозможно, настолько это противоречит всем твоим
представлениям. А сделать еще труднее, даже если веришь, что это нужно. Не
помогают ни вера, ни знание, ни самые убедительные доказательства; сначала
просто невозможно заставить себя действовать по-новому. Тут на первый план
выступает разум: он убеждает тело расстаться со старыми привычками и усвоить
новые.
С каждым днем ученик делает заметные шаги вперед. К концу каждого урока он
чему-нибудь да выучивается и твердо знает, что выученное навсегда останется при
нем. Это не то, что учиться немецкому языку: там тридцать лет бредешь ощупью и
делаешь ошибки; наконец думаешь, что выучился,- так нет же, тебе подсовывают
сослагательное наклонение - и начинай опять сначала. Нет, теперь я вижу, в чем
беда с немецким языком: в том, что с него нельзя свалиться и разбить себе нос.
Это поневоле заставило бы приняться за дело вплотную. И все-таки, по-моему,
единственный правильный и надежный путь научиться немецкому языку - изучать его
по велосипедному способу. Иначе говоря, взяться за одну какую-нибудь подлость и
сидеть на ней до тех пор, пока не выучишь, а не переходить к следующей, бросив
первую на пол-дороге.
Когда выучишься удерживать велосипед в равновесии, двигать его вперед и
поворачивать в разные стороны, нужно переходить к следующей задаче - садиться на
него. Делается это так: скачешь за велосипедом на правой ноге, держа левую на
педали и ухватившись за руль обеими руками. Когда скомандуют, становишься левой
ногой на педаль, а правая бесцельно и неопределенно повисает в воздухе;
наваливаешься животом на седло и падаешь - может, направо, может, налево, но
падаешь непременно. Встаешь - и начинаешь то же самое сначала. И так несколько
раз подряд.
Через некоторое время выучиваешься сохранять равновесие, а также править
машиной, не выдергивая руль с корнем. Итак, ведешь машину вперед, потом
становишься на педаль, с некоторым усилием заносишь правую ногу через седло,
потом садишься, стараешься не дышать,- вдруг сильный толчок вправо или влево, и
опять летишь на землю.
Однако на ушибы перестаешь обращать внимание довольно скоро и постепенно
привыкаешь соскакивать на землю левой или правой ногой более или менее уверенно.
Повторив то же самое еще шесть раз подряд и еще шесть раз свалившись, доходишь
до полного совершенства. На следующий раз уже можно попасть на седло довольно
ловко и остаться на нем,- конечно, если не обращать внимания на то, что ноги
болтаются в воздухе, и на время оставить педали в покое; а если сразу хвататься
за педали, то дело будет плохо. Довольно скоро выучиваешься ставить ноги на
педали не сразу, а немного погодя, после того как научишься держаться на седле,
не теряя равновесия. Тогда можно считать, что ты вполне овладел искусством
садиться на велосипед, и после небольшой практики это будет легко и просто, хотя
зрителям па первое время лучше держаться подальше, если ты против них ничего не
имеешь.
Теперь пора уже учиться соскакивать по собственному желанию; соскакивать против
желания научаешься прежде всего. Очень легко в двух-трех словах рассказать, как
это делается. Ничего особенного тут не требуется, и, по-видимому, это нетрудно;
нужно опускать левую педаль до тех пор, пока нога не выпрямится совсем,
повернуть колесо влево и соскочить, как соскакивают с лошади. Конечно, на словах
это легче легкого, а на деле оказывается трудно. Не знаю, почему так выходит,
знаю только, что трудно. Сколько ни старайся, слезаешь не так, как с лошади, а
летишь кувырком, точно с крыши. И каждый раз над тобой смеются.
В течение целой недели я обучался каждый день часа по полтора. После
двенадцатичасового обучения курс науки был закончен, так сказать, начерно. Мне
объявили, что теперь я могу кататься на собственном велосипеде без посторонней
помощи. Такие быстрые успехи могут показаться невероятными. Чтобы обучиться
верховой езде хотя бы начерно, нужно гораздо больше времени.
Правда, я бы мог выучиться и один, без учителя, только это было бы рискованно: я
от природы неуклюж. Самоучка редко знает что-нибудь как следует и обычно в
десять раз меньше, чем узнал бы с учителем; кроме того, он любит хвастаться и
вводить в соблазн других легкомысленных людей. Некоторые воображают, будто
несчастные случаи в нашей жизни, так называемый "жизненный опыт", приносят нам
какую-то пользу. Желал бы я знать, каким образом? Я никогда не видел, чтобы
такие случаи повторялись дважды. Они всегда подстерегают нас там, где не ждешь,
и застают врасплох. Если личный опыт чего-нибудь стоит в воспитательном смысле,
то уж, кажется, Мафусаила не переплюнешь,- и все-таки, если бы старик ожил, так,
наверное, первым делом ухватился бы за электрический провод, и его свернуло бы в
три погибели. А ведь гораздо умнее и безопаснее для него было бы сначала
спросить кого-нибудь, можно ли хвататься за провод. Но ему это как-то не подошло
бы: он из тех самоучек, которые полагаются на опыт; он захотел бы проверить сам.
И в назидание себе он узнал бы, что скрюченный в три погибели патриарх никогда
не тронет электрический провод; кроме того, это было бы ему полезно и прекрасно
завершило бы его воспитание - до тех пор, пока в один прекрасный день он не
вздумал бы потрясти жестянку с динамитом, чтобы узнать, что в ней находится.
Но мы отвлеклись в сторону. Во всяком случае, возьмите себе учителя - это
сбережет массу времени и свинцовой примочки.
Перед тем как окончательно распроститься со мной, мой инструктор осведомился,
достаточно ли я силен физически, и я имел удовольствие сообщить ему, что вовсе
не силен. Он сказал, что из-за этого недостатка мне первое время довольно трудно
будет подниматься в гору на велосипеде, но что это скоро пройдет. Между его
мускулатурой и моей разница была довольно заметная. Он хотел посмотреть, какие у
меня мускулы. Я ему показал свой бицепс - лучшее, что у меня имеется по этой
части. Он чуть не расхохотался и сказал:
- Бицепс у вас дряблый, мягкий, податливый и круглый, скользит из-под пальцев, в
темноте его можно принять за устрицу в мешке.
Должно быть, лицо у меня вытянулось, потому что он прибавил ободряюще:
- Это не беда, огорчаться тут нечего; немного погодя вы не отличите ваш бицепс
от окаменевшей почки. Только не бросайте практики, ездите каждый день, и все
будет в порядке.
После этого он со мной распростился, и я отправился один искать приключений.
Собственно, искать их не приходится, это так только говорится,- они сами вас
находят.
Я выбрал безлюдный, по-воскресному тихий переулок шириной ярдов в тридцать. Я
видел, что тут, пожалуй, будет тесновато, но подумал, что если смотреть в оба и
использовать пространство наилучшим образом, то как-нибудь можно будет проехать.
Конечно, садиться на велосипед в одиночество оказалось не так-то легко: не
хватало моральной поддержки, не хватало сочувственных замечаний инструктора:
"Хорошо, вот теперь правильно. Валяйте смелей, вперед!" Впрочем, поддержка у
меня все-таки нашлась. Это был мальчик, который сидел на заборе и грыз большой
кусок кленового сахару.
Он живо интересовался мной и все время подавал мне советы. Когда я свалился в
первый раз, он сказал, что на моем месте непременно подложил бы себе подушки
спереди и сзади - вот что! Во второй раз он посоветовал мне поучиться сначала на
трехколесном велосипеде. В третий раз он сказал, что мне, пожалуй, не усидеть и
на подводе. В четвертый раз я кое-как удержался на седле и поехал по мостовой,
неуклюже виляя, пошатываясь из стороны в сторону и занимая почти всю улицу.
Глядя на мои, неуверенные и медленные движения, мальчишка преисполнился
презрения и завопил:
- Батюшки! Вот так летит во весь опор!
Потом он слез с забора и побрел по тротуару, не сводя с меня глаз и порой
отпуская неодобрительные замечания. Скоро он соскочил с тротуара и пошел следом
за мной. Мимо проходила девочка, держа на голове стиральную доску; она
засмеялась и хотела что-то сказать, но мальчик заметил наставительно:
- Оставь его в покое, он едет на похороны. Я с давних пор знаю эту улицу, и мне
всегда казалось, что она ровная, как скатерть: но, к удивлению моему, оказалось,
что это неверно. Велосипед в руках новичка невероятно чувствителен: он
показывает самые тонкие и незаметные изменения уровня, он отмечает подъем там,
где неопытный глаз не заметил бы никакого подъема; он отмечает уклон везде, где
стекает вода. Подъем был едва заметен; и я старался изо всех сил, пыхтел,
обливался потом,- и все же, сколько я ни трудился, машина останавливалась чуть
ли не каждую минуту. Тогда мальчишка кричал:
- Так, так! Отдохни, торопиться некуда. Все равно без тебя похороны не начнутся.
Камни ужасно мне мешали. Даже самые маленькие нагоняли на меня страх. Я наезжал
на любой камень, как только делал попытку его объехать, а не объезжать его я не
мог. Это вполне естественно. Во всех нас заложено нечто ослиное, неизвестно по
какой причине.
В конце концов я доехал до угла, и нужно было поворачивать обратно. Тут нет
ничего приятного, когда приходится делать поворот в первый раз самому, да и
шансов на успех почти никаких. Уверенность в своих силах быстро убывает,
появляются всякие страхи, каждый мускул каменеет от напряжения, и начинаешь
осторожно описывать кривую. Но нервы шалят и полны электрических искр, и кривая
живехонько превращается в дергающиеся зигзаги, опасные для жизни. Вдруг стальной
конь закусывает удила и, взбесившись, лезет на тротуар, несмотря на все мольбы
седока и все его старания свернуть на мостовую. Сердце у тебя замирает, дыхание
прерывается, ноги цепенеют, а велосипед все ближе и ближе к тротуару. Наступает
решительный момент, последняя возможность спастись. Конечно, тут все инструкции
разом вылетают из головы, и ты поворачиваешь колесо от тротуара, когда нужно
повернуть к тротуару, и растягиваешься во весь рост на этом негостеприимном,
закованном в гранит берегу. Такое уж мое счастье: все это я испытал на себе. Я
вылез из-под неуязвимой машины и уселся н
...Закладка в соц.сетях
