Жанр: Юмор
Клуб одиноких сердец унтера Пришибеева
...наоборот, летишь,
поешь, ах, черт возьми, жеребчик дыбом выбит под бойком, орел на щечке ручки
деревянной и словом АЭРКРЮМЭН украшен ствол короткий. Идешь, тихонечко
шуршишь подкладкой и гладишь, и трогаешь прохладный спусковой крючок, и
щелкаешь предохранителем, когда совсем один, а то стоишь и тихо-тихо, как
слепак, читаешь надписи нерусские подушечками пальцев. ПРОПЕРТИ ОФ ЮС ЭЙР
ФОРС.
Револьвер. Его привез из экспедиции таежной, сокровище, награду, за
лето, проведенное с пудовым рюкзачищем на горбу в компании отпетых,
забубенных алкашей мужского пола и нимфоманок, понятно, женского, посланцев
партии геологической Северосибирской, Сережа Карсуков, сосед и одноклассник
Жабы.
- ... ну, знаешь, самолет... немецкий, у наших не было таких... не
веришь?... двери, как у "Волги", ну, прямо так и открываются чик-чик... и
вроде как двигун не спереди, а сзади... да, точно говорю, винт весь
погнутый, он, как обычно... а двигатель, слышь, точно за кабиной... Привез,
а от отца, крутого мужика, забойщика угрюмой шахты "Красная Заря" в высокой
стайке прятал Цурканов.
В неделю раз, другой, когда отец на смене был, а мать в деревню уезжала
с автолавкой, брал, уносил домой, садился у окошка в огород, откидывал
послушный барабан, любовно смазывал, расстреливал, за шифоньером укрываясь,
горку, трельяж скрипучий, родительское свадебное фото, и день, и ночь
икавшие уныло ходики, ну а навоевавшись, нащелкавшись, в тряпицу заворачивал
опять и уносил на место.
- А где патроны-то?
- Да не было, вот крест, три раза приходил туда, как- будто белки
выели.
И никакие не подходили. Калибр тридцать восьмой, как много лет спустя
понятно стало Жабе, ясно, девять миллиметров, такой же точно у "Макарова", и
по длине, что надо, но фланец, невезуха, держать не хочет, еще бы, системато
другая совершенно.
И с самолетом, кстати, все стало на свои места.
- Немецкий? Быть не может, откуда здесь? Другое дело, я, правда, сам не
слышал от Витали, но кто-то говорил, что парни из его отряда томского
однажды находили американский, из тех, что через Аляску в войну
перегонялись, ленд-лизовские. Тоже, видно, падали... А что? Они нам, вроде,
ни к селу, ни к городу, или какие перемены намечаются? Подарок Картеру?
Мухамеду Али? Тогда найдем какой- нибудь...
- Смотри, доболобонишься, баклан... - не стал в подробности вдаваться
Жаба. Руку пожал, напутствовал комиссара сводной поисковой группы Вадима
Сиволапова, не осрамись там с партизанскими реликвиями, свидетельствами
зверств колчаковских и доблести красноармейской на слете всесоюзном.
Держи, мол, марку, честь не урони. И все.
Да, скрытен был, немногословен вождь комсомольский. И осторожен,
осторожен, как животное. Ведь вся деревня знала, уверенно сказать бы мог
любой жиган чушковский кому досталась пушка, бесценный сувенир, а Цура так и
не сознался, даже в момент отчаянный, когда они с Олегом Сыроватко первыми
из переулка выбежали к пятачку, где в луже крови черной, освещенный
уцелевшей левой фарой, сидел, качаясь, готовясь только отойти под лай
водителя автобуса паскудный, Муса Хидиатуллин, а Карсучок, смешной,
счастливый пассажир, в пыли у смятого крыла вместе с "ковровцем" (с виду
целым, хоть бы хны) уже беззвучно холодел.
- У тебя? - белками поражая круглыми, Сыр проглотил последних пару букв
от бега и возбуждения, дыхание теряя.
- Вчера забрал, - своею порцией фонем едва не поперхнулся Жаба, - как
раз вчера.
И перепрятал в ту же ночь.
Эх, надо было лучше.
Ну, скажем, в грязные трикухи завернуть, потуже завязать и бросить на
дно на самое (да, в жизни Светке никогда не опростать) в дурацкий ящик тот
плетеный, что за стиральною машиной. Или в пимы засунуть, с в бумагу стертой
пяткой и изведенными совсем на скрип крещенский черными носами, их - в
непрозрачный полиэтилен и в самый дальний угол антресолей, коробками
заставить с дачной мелочовкой, мешками под картошку, капусту завалить. Разве
нашли бы?
А так, первое, что взору Игорька открылось, когда он через фомкой
разлученную с проемом дверь вступил в свою поруганную, оскверненную
квартиру, была коробка из-под сандалей чешских "Ботас", валявшаяся в центре
комнаты, среди разбросанного, жалкого в уродливом, циничном беспорядке белья
и шмоток ношеных.
Забрали, суки. Гады, говнюки. Но если... Если бы лежал родимый -
фиг-найдешь, в углу цементом пахнущем на антресолях или на дне под ворохом
нестиранного с года прошлого тряпья, разве бы мог, он, Игорь, не часто, но
иногда, когда подкатывала к сердцу сгустком черным угрюмость, злоба
беспросветная, на заседанье собираясь, гантели откатить и из-под стопки
шерстяных носок извлечь трофей, откинуть барабан, крутнуть, вернуть на
место, перещелкнуть предохранитель и бережно в карман пиджачный внутренний
бесценный всепогодный отправить талисман?
Никогда. Никогда, в президиуме сидя, не смог бы он тогда улыбкой
благосклонной согревать, ласкать болотным взглядом бородавчатого полоску
белую на черепе оратора, ложбинку бритую за ухом трепача на идеальном для
выстрела навскидку расстоянии.
Нет, нет, не мог.
За этот, ни с чем несравнимый, обалденный кайф - прицельной планки
воображаемую горизонталь с пупочкой мушки совмещать и, задержав дыханье,
плавно-плавно, мягко, как это только можно сделать в сладком забытьи, сне
наяву, прижать железный спусковой крючок к защитной скобке, едва не отдал
честь семьи, и репутацию, и будущее самое болван, кретин и недоумок Сима
Швец-Царев. Конечно, загорелся он, едва лишь показали дураку пустую
безделушку без патронов, "Кольт" настоящий, и сдался, каких уж ни были
зачатков разума лишился и согласился, взялся не только спрятать у себя заем,
но и продать неправильное, меченное барахло.
Но, впрочем, хорош и Жаба, в миг долгожданный и неповторимый, когда он
на колени мог поставить буквально всю династию от бабки до внучка и
требовать чего угодно, смешной зверюга черноглазый тимуровца, неловко так
ладошки мявшего под коридорным абажуром розовым, не выпроваживает вон тычком
ручищи волосатой в спину, нет, в комнату к себе ведет и долгую имеет с ним
беседу. И ждет потом звоночка телефонного, нечаянной, быть может, встречи,
надеется, на слово полагается бродяги, пообещавшего найти, узнать, куда уйти
мог нефигурировавший в заявлениях, незафиксированный в протоколах предмет из
легкого металла с вращающимся на оси подвижной в окошке неразъемной рамы
барабаном. Ну-ну.
Вот вам отгадка детская загадки для доброго десятка разведенных жизнью
по разным кабинетам, но одинаково взволнованных товарищей, что даже не
открывшись столь напряженно искавшим подобие какой-нибудь хоть логики умам,
позволила, однако, к неудовольствию одних и вящей радости других все
сохранить, как есть.
Ага.
А пушка? Она, собственно, лежала, валялась по большей части в бардачке,
воняющем дорожной пылью отделении рыдвана симкиного, малолитражки битой,
хозяин коей в отличие от бывшего владельца многолетнего вещицы из арсеналов
армии воздушной, с теченьем времени все меньше склонен был таиться,
прятаться, стесняться, то есть, признаться надо, так обнаглел с весенним
пробуждением и перевозбуждением системы эндокринной, что пару раз уже
случалось, даже тыкал людей совсем малознакомых: - Он не заряжен, гы-гы-гы,
- ствола обрубком в бок. В общем, возможно, во-время, по-родственному брат
Вадим изъял у младшего, ей Богу, идиота дуру, избавил он неснаряженного
механизма:
- Крючок что надо... Пойдет, давай сюда, - короче, посидели плечом к
плечу, поговорили Швец-Царевы о том, о сем, на вид товарный потерявших пару
лет назад сидениях передних "Жигулей", и по рукам.
Вадим, тюфяк, который проиграет сегодня же хлопушку в карты, вернулся к
хлебному вину в кабак, а Дима поскакал, помчался сшибать, выпрашивать,
набрать во что бы то ни стало к полудню завтрашнего дня не много и не мало -
полтора куска.
Да, господа, не кинулся, речь уснащая поэтическими оборотами, просить
руки своей кисули, пинками выражать судьбе покорность, готовность пуд соли и
фунт лиха разделить. "Агдамом" - жидкостью для снятия мигреней,
разглаживанья преждевременных морщин и обесцвечиванья гемотом, им даже
пренебрег, и в результате горемыка Ирка наедине с народным средством
безотказным нахрюкалась опять, вновь набралась, нарезалась, надралась, а
утром в таком очнулась ужасе и страхе, что булек пять всего отмерив чаю
горького, собралась и поехала (впервые за неделю целую) в свой институт (и
не судебно-медицинскую пройти там экспертизу), а лекцию прослушать доцента
Кулешова о внутреннем строеньи тела человеческого.
Не помогло.
Неконтролируемое введенье в организм продуктов органического
происхождения, разнообразие сосудов, путей проникновения и дозировки,
последних дней безумства настолько радикально размягчили вещество в коробке
девки черепной, что лапушка, убей, а вспомнить не могла, она ли, часов всего
лишь тридцать тому назад утехам предавалась непотребным под щурившейся
неприлично на небесах луною, потом дыханием тяжелым туманила патрульным очи,
и, наконец, писала заявление, в шинели милицейской у батареи сидя?
И спросить, проконсультироваться, пусть из намеков, обиняков неясных
заключить, понять, она ли требовала в самом деле:
- Несите в сад, гвардейцы. Хочу в пруду купаться, как графиня,- просила
ли шершавым языка кресалом о небо чиркая:
- Найдите его, мальчики, - качала ли злорадно головой:
- Он, Сима, Дима Швец-Царев, - определенно, положительно, ну, просто
было не у кого.
Вот если бы любимый обнаружился, ее, заюлю, ждущим, поджидающим в
подъезде с кастетом или кулаком хотя бы уж, обернутым для сохранения
костяшек легкоуязвимых мохеровым шарфом, все прояснилось бы мгновенно, и
контур, и объем, и цвет тот час же обрело. А так, увы, в пространстве
малонаселенном она плелась, не в силах отличить горячки белой смутные
знаменья от омерзительной реальности, лишенной узнаваемости, затуманенной
продуктами переработки забродивших ягод. И с каждым шагом, метром и верстой
все гуще, все безнадежней, непроглядней становился мрак за белой, потерявшей
гладкость и преждевременно жирком подернувшейся спиной девицы безрассудной.
Господи, ах, кабы об этом исчезновеньи целых суток из ватного сознания
Малюты два шалопая гнусных знали, Вадим Царев и друг его, приятель, дежурный
офицер центрального отдела УВД Андрей Дементьев, не беспокоясь ни о чем,
точнее, думая лишь как на лицах подлых серьезность подобающую сохранить,
продать они могли бы Симе, от страха оказаться зэком готового на все, то
самое, рукою пьяной идиотки, наклон чередовавшей с правого на левый
беспорядочно, писаное заявление. Кое, кстати, не могло считаться таковым, то
есть бумагой официальной, поступками и намереньями способной управлять лиц,
облеченных властью и наделенных полномочиями. Поскольку весельчак Андрюша,
допросом голой бабы насладившись, детали все обсмаковав, не зафиксировал,
как того требуют устав и долг, бумаги поступление в журнале соответствующем.
Входящий номер сэкономив, листочек дважды перегнул и положил в карман, под
серое х/б упрятал кителька. Ну, а с зарей, освободившись и сдав дела, дошел
до автомата телефонного ближайшего и неожиданным звонком развеял метаболизма
утреннего тягость врачу команды первой лиги Вадиму Швец-Цареву.
- Вадян, не хочешь ли стрясти с сыночка Симы тысчонок пару на пропой?
Не знали, не ведали затейники, как им судьба благоволила, и вынуждены
были потому мозгами пораскинуть, поработать, чтобы решить, как потаскуху
нейтрализовать наверняка.
А потаскуха хотела, то есть ее как приступы пульпита частые, желание
одолевало, подкатывало неодолимое скорее же, скорей, увидеть Симу, в глаза
зеленые взглянуть и восторжествовать, или же сникнуть, опустить головку, но
от навязчивого бреда освободиться, отделаться раз и навсегда. Звонила ему в
среду дважды - не застала, хотела завалиться в "Льдину", но вновь со счета
сбилась, запуталась в стаканах и задремала в ванне, уснула, гуманно вместо
пароходиков пустив в естественной стихии поплескаться снова куски-кусочки
заглоченной без предварительной работы челюстей и языка, рыбешки, сайры
тихоокеанской из банки металлической.
Ну, а четверг, ах, Господи, сулил ей, наконец, чудесной встречи
долгожданное мгновение, ибо, благодаря счастливому стеченью обстоятельств,
Малюта лишена была возможности нажраться раньше времени. Марина Воропаева,
медичка-одногруппница, ее зазвала после уроков в гости на камешки взглянуть.
То есть, отвлечься, заглушить тоску и скоротать часок, другой (покуда
влажная уборка превращает заведенье общепита в вертеп, гнездо порока),
бокальчик сушнячка всего лишь при этом накатив.
- Сережки, два колечка, цепка... - смешно и быстро тараторила Марина на
ходу.
- Длинная? - Малюта, пусть вяло, но демонстрировала к жизни интерес,
как видно, стойкий, и это несмотря на ужасы и мерзости ее.
- Ага, - тряслись волосики бесцветные в ответ, - до сюда вот.
- Ты че, все в бигудях и спишь, - на раздраженье нерва зрительного
неадекватно реагировал язык запойной Ирки. - А разве некрасиво? Мне локоны
идут.
Жила Марина рядом с институтом. За рощей кировской березовой, резную
русскую листву которой воспитанники детсадов днем сотрясали криками
безумными, а вечерами, готовясь к бою, молча раздвигали угреватыми носами
учащиеся школ и ПТУ района. Два шага, идти минут пятнадцать.
Итак, сережки, два колечка, цепка. Еще одна невольно нам открылась
слабость, цветок в букете, малинки чудные пупырышки в мисочке с черными
дробинами смородины. Любила девушка округлость пальцев пухленьких
подчеркивать и шеи белизну, ключицы мягкие изгибы оттенять продукцией
пошлейшей ювелирной.
Причем, имея деньги на изведение, пусть не литрами, но все же порчу
крови продавщицам магазина специального "Кристалл", в котором рядом с
бархатом витрин, соседствовала кожа портупеи постового с "Наганом" на
шнурке, предпочитала Ирка золотишко брать, ну, скажем, у Маринки Воропаевой.
Сомнительного, будем откровенны, да, происхождения цацки, зато куда дешевле
и в кредит. То есть с задатком, а то и без него, и с длительной рассрочкой,
это уж как правило.
Собственно этим-то и заманила Воропаиха.
- Да, ну, не важно даже, мне бы только знать, что ты возьмешь. А деньги
хоть когда, на той неделе, если сможешь половину, а остальное в июне можно
даже.
- Лишь бы понравились тебе, - повторяла она, ведя тропинкой рощи
городской Малюту к дому. Туда, где щеголихи, в крахмальных кружевах березы,
сдавали караул одетым в робы серо-зеленые б/у, высоким тополям, к полоске
пыльного, щербатого асфальта с названьем улица Лазо. Как-будто ничего живет
Маринка, когда к ней не заявишься - в квартире никого, фатера вроде бы, что
надо, однако, фиг, гульнуть по-настоящему нельзя, ибо под вечер неизменно,
на гвоздик свой повесив респиратор и душ приняв с казенным мылом, мать
Воропаихи приходит, мастер режимного завода "Авангард". Сегодня, впрочем,
сечь стрелки часовой клюющий носик не было нужды:
- А выпросила два дня отгулов и к сестре уехала в Новокузнецк.
Все удивительно сходилось, одно ложилось к одному, и не спешить с
деньгами можно, и есть бутылочка "Ркацители", и мать уехала надолго. Как
странно. Не смущает гладкость? Или нормально? Ешь да пей, иди, если ведут?
Короче, видя, что на мозги Ируси полужидкие рассчитывать нельзя никак, знак
ей послало Провиденье милостиво простой и грубый. Когдя подружки проходили
под черными балконами панельного урода номер 9 по улице Лазо, к седьмому
направляясь, пальчики детские разжались и пакетик полиэтиленовый, наполненый
неаппетитной взвесью пемоксоли в растворе порошка стирального, с четвертого
(двенадцать метров разгоняться) этажа под ноги Ирке ухнул. Жах!
И освежил ей юбку, блузку и лицо.
Ой, мама.
Вот тут бы кинуться наверх, заставить стуком, страшными угрозами
бандитов малолетних дверь отпереть, дождаться папы с мамой (или найти их в
кухне у соседей), и страшный закатить скандал, чтоб экзекуции суровой
насладиться справедливостью.
А после, на часы вглянув, товарке бросить:
- Давай уж завтра.
И на автобус, на автобус.
Не тут-то было, секунды даже не дала Марина развинченному организму
Ирки для отработки правильной реакции.
- Ой, это алкашей отродье, ублюдков пара всем известная, - схватила за
руку подругу, - брось, бесполезно с ними связываться, пойдем, пойдем,
сейчас, мгновенно состирнем и выгладим. Ни пятнышка не будет.
Вот так, благое дело, и то во зло себе способно безмозглое созданье
обратить. В общем, когда бесшумно, за платяным шкафом от зеркала
голубенького хоронясь, два чина младшего командного состава
милиции-заступницы к ней сбоку подобрались и руку больно заломили, поставив
в позу малосовместимую с понятием о гордости и чести девичьей, на ней, на
глупой, не только золото чужое имелось тут и там, но и костюмчик новый
финский воропаевский. - Закрыла, закрыла, - взвыла за спиной, согласно
уговору, плану, запричитала, заголосила Маринка, крыса, тля, сама каких-то
пять минут тому назад устроившая грандиозную примерку, - у мамки в комнате
закрыла и обокрасть хотела. - Ты че, совсем? - шуршало горло скрученной,
униженной Малюты.
- Ой, помогите, помогите, - трясла льняными кудельками Воропаиха, не
реагируя на клокотание и шелест, еще бы, ей так по-дружески, доступно эти
двое в форме объяснили накануне, вчера буквально, что за торговлю краденым
статья есть в уголовном кодексе двести восьмая, и предусматривает в случае,
когда в деяньи этом промысел возможно усмотреть, срок, детка, от пяти и до
семи. - Воровка мерзкая, паскуда.
Короче, получилось. Получилось, скрывать не станем. Не зря топтали
травку утро целое, березовым дышали ароматом рощи два мента, не то посуду
собирали, не то грибочки на супец.
Итак, уже к одиннадцати часам имел Андрей Дементьев на руках три
документа.
А. Гражданки Воропаевой Марины Викторовны заявление о грабеже.
Б. Протокол допроса задержанной с поличным на месте преступления Малюты
Ирины Афанасьевны, студентки курса первого мединститута.
и В. Бумагу, которая свидетельствовала, безусловно, сомненья, мучавшие
девушку последние два дня, галлюцинации, виденья, бред, оставили ее, хвала
Создателю, сон разума несчастного (без лишней суеты, поездок, встреч и
неизбежных возлияний) вдруг разрешился абсолютной ясностью, внезапным
осознанием содеянного, глубоким сожалением и искренним раскаянием.
То есть, пусть снова под диктовку, но рукой тверезой на сей-то раз
Малюта Ира изложила, сиреневой приятной пастой мотивы, побудившие ее
оговорить, оклеветать солдата срочной службы Диму Швец-Царева.
"... из чувства мести, ревности и с тайным намереньем шантажировать в
дальнейшем его и членов семьи указанного молодого человека, для получения
денежного выкупа..." Да-с, ловко. Ну, а то, что девушка в теченье вечера ему
четырежды пыталась съездить по мусалу, значенья, в общем, не имеет. Ведь не
попала же, шалава.
ЖАНИС
А в это самое время свадьба пела и плясала всего- навсего в двухстах
пятидесяти километрах к западу. По Красному проспекту города Новосибирска,
по главной, расцветавшей, зеленевшей артерии его, законам физиологии
нормальной вопреки плыли веселые и шумные отбросы общества, участники
вокально-инструментального ансамбля популярного "Алые", ну, безусловно,
"Паруса". Передовой отряд эстрады молодежной изрядно укрепленный
поклонницами из числа аборигенов, горланя, па выделывая несусветные, на
полквартала растянувшись, все ж продвигался, тем не менее, к заветной цели,
гостинице на берегу реки великой "Обь".
Тон в авангарде задавал блондин наружности разгульной, но приятной,
двух барышень за шейки с нежностью придерживая (беленькая справа, черненькая
слева), он хрипом удалым вечерний воздух волновал, подмигивать при этом
успевая и той, что семенила, и той, что шла вприпрыжку:
- Всевышний, купи мне Газ двадцать четыре, Друзья на колесах, А я пилю
пехом.
- И ножки, - подхватывал сзади еще один, лохматый, живописный,
отставший малость с дамой, пусть одной, но боевой наредкость, умудрившейся
уж две из трех возможных молний кавалеру расстегнуть:
- И ножки устали, и нет больше сил, Я жду в эту среду Большой черный
"Зил". Гуляли добры молодцы, гудели, напитки по усам текли. Кричали:
- Горько, - по случаю, не больше и не меньше, бракосочетания
руководителя прославленного коллектива, композитора и пианиста, заряд
несущего бодрящий оптимизма социального и в жизни, и на сцене, Самылина
Володи. Да, правильно, красавца белокурого с физиономией не первой свежести.
Буквально в день отлета, за пару часиков всего лишь до первой дозы,
полфлакона этого турне сибирско- дальневосточного Владимир распростился с
жизнью холостой, то есть вступил в законный брак с буфетчицей из клуба
Трубного завода, смешной малышкой (имевшей, тем не менее, необычайно
развитые выпуклости млекопитающего теплокровного), что незаметно за
последние полгода, колбаской укрепляя силы музыкантов между репетициями,
сменили джинсики сорокчетвертого, на юбочку сорокшестого, ее на платьице
сорок восьмого, а к лету (о-го-го) уже строчился сарафан совсем невероятного
размера.
Короче, записались, поцеловались, обнялись и полетели - Анюта к маме,
простынки на пеленки рвать, а Вова гастролировать, медовый месяц, как никак.
Ля-ля-ля-аа! Ля-ля-ля-аа!
На славу отдыхал народ. Два гитариста, басист с косицей, барабанщик в
кепке, саксофонист, трубач, три вокалиста и прочий персонал, включая двух
рабочих сцены - Аркашу Выхина и Ленчика Зухны.
Жив! В пьяной драке нож хулигана жизнь юную не оборвал после того, как
краля подлая хмельная над чувствами поэта надругалась, ему в лицо швырнув
куплетик гнусный. Но, впрочем, кровь все же пролилась. Глаза залила теплая
водителя второго таксопарка города Южносибирска. Не понял широколобый,с кем
жизнь свела.
- Заправишь? - спросил его, сидевшего, курившего, о чем-то говорившего
с таким же чебуреками затаренным козлом, нелепый псих с трясущимися синими
губищами: - А шел бы ты... - ответил коротко, не поворачивая чана, шеф.
- Вот деньги, - пытался Леня в приоткрытое окошко сунуть последнюю
несвежую купюру.
- Не понял? На хер, парень, на хер...
И тут соединилось все, и день, и жизнь, и мелкие обиды, и большие, и
воздух - божественный ночной эфир сменил внезапно состоянье агрегатное, стал
жидким, липким, едким, вязким и, задыхаясь, Зух согнулся у облупившегося
булочной угла, поднял бесхозный, от дома отвалившийся обломок кирпича и с
ловкостью необычайной для художника, мечтателя, идеалиста, пустил кусок
шершавого в синь лобовую бурчавшей мирно "Волги".
Хрясь! Шварк!
- Ублюдок! Ты ж убил, подонок, человека.
- Поймаю! Все равно поймаю! Стой!
Попробуй. Двор, площадка детская, щель между гаражами и будкой
трансформаторной, скрип гравия, скамейки, вросшие в песок, вонючая и длинная
(исписанные стены) подворотня овощного, проспект Советский - поперек, склад
тары ломаной мясного и мусорные баки "Жаворонка", вновь гаражи, ограда
школьной спортплощадки, кустов колючих хруст, дерьмо собачье, крышки
погребов, сруб, государством охраняемый, опять свет - улица, бульвар Героя
Революции, стрелою в тень общежития "Азота", дыра в железных прутьях яслей
"Восход", сырой суглинок вдоль свежевырытой траншеи, карагачей полночный
шорох - все. Дом, подъезд, этаж четвертый, дверь с цифрой 36, едва рябящей
под всех цветов бессчетными слоями краски. Зухны дышал. Он втягивал в себя
весь кислород из кухни, ванной, из-под двери соседской, из темноты отцовской
комнаты незапертой, весь-весь до капельки вбирал последней и, выпустив,
молекулам истерзанным в прихожей даже разбежаться не давал, вновь втягивал,
открытым ртом хватал, хватал...
И вдруг остановился, замер, рука по стенке чиркнула и сполз на пыльный
половичок...
Ш-шшшшш.
Но, нет, не умер, не умер, пороком врожденным сердца от армии
избавленный искатель истины и правды. Через полчаса уже стоял у изголовья
спящего в носках и брюках на кровати неразобранной отца и выворачивал
карманы родительского пиджачка. Семнадцать рубчиков с копейками (улов
довольно скромный) - все, что осталось от вчерашнего аванса. Своя десятка,
немного серебра - тридцатник, в общем.
Пошел к себе. Взял сумку польскую потертую с ремнем через плечо, а
положить в нутро клеенчатое нечего. Две пленки, прошлогодняя готовая, и
новая (вторая копия), вокал пока что не записан. Гитара у Димона, распятие
продал. Да, продал, вспомнил, единственное нищего жилища украшенье. Подарок
урки.
- Держи, мля, тезка. Тебе. Молиться станешь - вспомни обо мне.
А Леня и не собирался, и не умел. Просто держал на самом видном месте,
между кроватью и столом, войдешь и первое, что видишь, крест, на зло их
комсомольским флагам, грамотам, значкам. Просто пусть знают, я не ваш.
Да, продал. Продал, но не отдал. И не отдаст.
На, выкуси, приятель. Ищи-свищи.
Еще он взял на кухне полбуханки хлеба и пару луковиц соседских (в мешке
их много - не заметят). Записок не писал и не присаживался на дорожку, дверь
...Закладка в соц.сетях
