Рассказы

Сергей Литовкин
Рассказы:
АРБАТСКИЙ ВОЕННЫЙ ОКРУГ.
Бычок.
Фотограф.
Сергей Литовкин
АРБАТСКИЙ ВОЕННЫЙ ОКРУГ
(Штрихи перестроечного куража. Лица, события и обстоятельства изменены, но
факты, несомненно, имели место быть)
Вторая половина восьмидесятых. В нашем руководящем военном главке
- политучеба. Этажи пусты. Только я - дежурный по управлению, оставлен без
идеологического пайка. Да, еще начальник - генерал-лейтенант уклонился от
приема оного, что, естественно, не нашего ума дело. Сидит в кабинете, смотрит
телевизор.
Синхронно с началом движения командирской двери в мой служебный
"предбанник" - вскакиваю со стула и столбенею, сопровождая взглядом выходящего
генерала. Стойка "смирно" и еще чуть-чуть смирнее. Так надо для соблюдения
принятого этикета. Игнорирование этого правила, наряду с другими нарушениями,
периодически выталкивает офицеров в места, не только отдаленные, но и -
скуднооплачиваемые.
- Пройдусь по управлению, - говорит начальник мягким, приветливым
голосом, дирижерским движением руки предоставляя мне право сделать выдох или,
что маловероятно, но внешне похоже, отпуская мои грехи. Выхожу вслед за ним в
коридор и наблюдаю, не теряя из вида многочисленные телефоны в дежурке, за
неторопливым его перемещением по нашему длинному коридору, ненамного
уступающему по протяженности крейсерской палубе.
Из бокового коридорного ответвления встречным курсом неожиданно появляется
один из наших авиационных полковников с папкой под мышкой. Скорость и
направление его движения не оставляют иллюзий. Он, несомненно, прибыл извне и
спешит в туалет. И туда ему надо уже давно и срочно. Думается, что он был бы
готов и пробежаться, но свято соблюдает завет: - "Бегущий полковник в мирное
время вызывает недоумение, а в военное - панику". Зная нашего "летуна", могу
предположить, что только высокие государственные интересы воспрепятствовали ему
спокойно поглощать политжвачку, ежечасно прерываясь на перекур с оправлением
естественных и прочих надобностей. При виде генерала, он вытормаживает и
выполняет соответствующую стойку, пропуская начальство мимо себя, несколько,
однако, переминаясь с ноги на ногу, что можно оправдать только изнурительным
долготерпением. Наверное, все знают, как это тяжко бывает переносить. Он уже
собирается сделать последний рывок, благо до цели остается не более десятка
метров, но не тут-то было. Генерал, не ограничившись кивком, приближается к
нему и удостаивает рукопожатия. Этого ему мало. Взяв полковника под локоть, он
начинает прогуливаться с ним туда - обратно по коридору, ведя неторопливую
беседу. Когда эта парочка приближается в очередной раз к дежурке, я слышу, что
ответы на командирские вопросы становятся все глуше и замедленнее.
Прислушиваясь к шагам через приоткрытую дверь, я все более проникаюсь
сочувствием к сослуживцу.
- Хоть бы кто-нибудь позвонил, - думаю я, надеясь, что приглашением
генерала к телефону смогу освободить товарища от принудительной прогулки.
Однако, никто не проявляется - все хором перестраиваются.
Снова выглядываю из двери и встречаюсь взглядом с полковником. Тот
напоминает волка, попавшего в капкан и отгрызающего себе лапу. Страдание и воля
- вот излучение его глаз. В течение последующих десяти минут этой прогулки в
его голосе начинают прорезаться трагические нотки на фоне все возрастающей
неравномерности семенящей походки.
- Попроси добро удалиться!!, - посылаю я телепатический сигнал, но - нет,
моцион продолжается и кажется бесконечным. Я бы так, наверно, не смог. Кто
там в желтой прессе злопыхал о паркетных офицерах? Его бы на такой выгул по
ковролину. Раздается звонок. Я с надеждой хватаю трубку городского телефона.
Жена одного из наших интересуется: когда будет выплата денежного довольствия. Я
отвечаю, что не знаю. Это - чистая правда. Прогулка продолжается.
На первый взгляд смотрится прелестно. Генерал, не чураясь, более
получаса дружески беседует с подчиненным, вникая в его заботы. Перестройка в
действии. А на деле - все не так, как кажется.
Наконец, командир, после заключительного рукопожатия, оставив свою жертву
в наиболее удаленной от туалета точке маршрута, возвращается восвояси. Проходя
мимо меня, выполняющего стойку, он бодро хмыкает и снова отпускает мне грехи.
Только секунд через двадцать в коридоре слышится топот. Я гляжу вслед
бегущему. Проходы пусты, никого. Все перестраиваются. Недоумевать некому, ну и
для паники - пока еще не время.

---

Через пару дней, а потом и еще неоднократно, я видел генерала,
прогуливавшегося по нашему управленческому коридору с кем-либо из офицеров.
Своих собеседников он обычно крепко держал за локоть. Кажется, я знаю где он
их вылавливал.

Сергей Литовкин
"БЫЧОК"
(Лица, события и обстоятельства изменены, но факты, несомненно, имели место быть)
Какой бы ерундовиной мы систематически ни занимались, - всегда пытаемся придать
ей глубокий, а иногда и мистический смысл, вырабатывая определенную систему и
последовательность манипуляций, окружая процесс мелкими деталями и формируя
традиции. Так, например, обстоит дело с совершенно дурацкой, как я теперь считаю,
привычкой - курением. Я азартно дымил и коптил больше тридцати лет, что позволяет
мне довольно квалифицированно судить о предмете. Не рискнул бы писать об этом, если
б не развязался с табаком на грани столетий. Еще круче звучит - “в прошлом
тысячелетии”. Короче, держусь уже несколько месяцев. До этого было несколько
тренировочных попыток. Хорошо помню, как в самый первый раз собрался всерьез
бросить курить.
Выходил я в море в семьдесят каком-то году на кораблике вспомогательного флота с
военной командой. Строился он немцами в пятидесятых годах как рыболовецкий траулер,
но служил на Черноморском флоте посыльным судном. По плану на этой посудине я с
кучей аппаратуры должен был следовать до одной из точек якорных стоянок в
Средиземном море, а там - перебраться на эсминец Л-вый. На нем-то и надлежало
развернуть приборы для проверки их работоспособности в наиболее неблагоприятных
условиях бурливой, в это время года, восточной Атлантике. За сутки до убытия удалось
смотаться в тупиковую зону вокзала, где разыскав вагон-ресторан ленинградского
поезда, я скупил с незначительной переплатой все буфетные запасы Беломора
знаменитой фабрики имени Урицкого. Набралось без малого сто шестьдесят пачек, чего
должно было хватить для имитации дыма Отечества на полгода, даже с учетом стрелков
среднего калибра. Пачка противного табака Моряк с ширпотребовской курительной
трубкой и блок болгарской роскоши Стюардесса дополнили мое богатство и придавали
чувство уверенности в личной независимости. Многое стерлось из памяти с предыдущего
похода. Но ощущение собственной неполноценности, возникающее при попытках, как
правило неудачных, стрельнуть хотя б окурок на корабле, где уже месяц, как закончились
все запасы, - незабываемо.
Определили меня на временное жительство в каюту, уже несколько дней, как
заселенную вторым временным постояльцем - флагманским спецом одной из бригад,
следовавшим в распоряжение эскадры. Андрей ( так звали флажка) недавно
завершил бракоразводный процесс и друзья устроили ему морскую прогулку подальше
от политработников, азартно терзавших эту жертву бытового неустройства только уже за
сам факт развода. Семилетние скитания по частным углам и многомесячные морские
походы уморили советскую семью, как химические отходы - рыбу в типовом рукотворном
водохранилище. По различным политорганам и партсобраниям мужика таскали уже
месяца три, что привело к совершенно неожиданному результату. Неокрепшая психика
начинающего холостяка вытолкнула его на скользкую дорожку. Многочисленные
публичные унижения требовали компенсации и самоутверждения личности в одной из
областей человеческой деятельности. По иронии судьбы, свою дееспособность он начал
проявлять в сексуальной сфере, доказывая всем и каждому, что прозрачные намеки
бывшей жены носили клеветнический характер. Упущенное ранее, Андрей наверстывал
такими темпами, что опасения друзей за его физическое и душевное здоровье имели под
собой вполне реальную почву. Будучи человеком общительным и доброжелательным, он
в первый же вечер нашего знакомства поволок меня в ресторан на праздник жизни.
Не успели мы выпить и по рюмке коньячку, как к нашему столику слетелся квартет из
говорливых девиц, не скрывающих весьма близкого знакомства с моим товарищем.
Обладая широкой русской душой, тот активно знакомил меня со всеми своими
приятельницами, подмигивая и делая, не допускающие альтернативного толкования,
намеки. Да! А еще полгода назад считался образцовым семьянином. Учитывая
возможные нюансы и варианты развития подобных знакомств, я предпочел допить уже
налитое мне спиртное и ретироваться, взяв с товарища слово не пропадать насовсем.
Завтра с утра предстоял выход корабля в море. На всякий случай, предполагая
возможность вероятного поиска Андрея, я записал несколько номеров телефонов, охотно
продиктованных его подружками. Не исключено, что мой интерес был понят превратно.
Одна из девушек попыталась нарисовать номер фломастером мне на ладони, считая
это место для записи существенно более надежным, чем сигаретная пачка.

Флажок не пропал. Он явился около семи утра и со стуком бросил в рундук столовый
нож с ресторанной гравировкой на ручке. На мой вопрос о происхождении и назначении
оного, Андрей вытащил еще несколько подобных клинков, ранее служивших предметами
сервировки в местах общепита славного Севастополя, свидетельством чему были
соответствующие насечки и надписи. По его, несколько путаным, объяснениям,
выяснилось, что в период завершения обычных кабацких посиделок, как правило,
происходит какой-нибудь конфликт с другими гостями ресторана. Виноваты, естественно,
- они, эти недоделанные посе-...си-..сти-...тели. Последнее слово ему удалось
произнести в три приема, но зато - с неподдельным сарказмом. Очевидно, что изыскание
оружия в целях возможной самообороны являлось мерой вполне оправданной.
Предполагалось, что приборы изымаются для временного пользования с последующим
обязательным возвратом. Применять ножики в деле, к счастью, не требовалось, но
показывать, якобы, приходилось, и не раз.
- Ежели такое дело, надо с собой кортик все время таскать, - предположил я.
- Что я бандит, что ли? - обиделся Андрей, с грохотом высыпая свои трофеи обратно в
рундук. Его тело напоминало поле битвы после полного взаимного уничтожения
противоборствующих сторон. Прощание с берегом было бурным. Падение в койку и
первые звуки пронзительного храпа случились одновременно.
Сыграли боевую тревогу, но я, будучи пассажиром, а не членом экипажа, ее
проигнорировал и, не вылезая из койки, обреченно загибал пальцы, уточняя перечень
незавершенных на берегу дел и невыполненных обязательств. Когда серия характерных
звуков, стуков и сигналов позволила предположить, что контакт с сушей успешно
разорван, я решил прекратить самоистязание в несомненной уверенности в том, что море
все спишет.
Разбудил меня троекратный стук, сопровождавший появление в каютном пространстве
нового лица - старлея медицинской службы с портфелем в руках, одетого, как ни странно,
в тропическую форму.
- День добрый. Меня в соседнюю каюту разместили. Зашел познакомиться - сообщил
он, доброжелательно улыбнувшись и представившись Борисом.
- А чего так вырядился? Еще и Босфора не прошли, а ты уже - весь в голубом, -
спросил я, вылезая из койки и пожимая руку новому знакомому.
- Тут дело такое: ничего другого не выдали. Призвали на сборы в качестве офицера
запаса и, отчего-то, решили отправить на пару недель на эскадру для борьбы с кариесом.
Я-то, ведь, - стоматолог по специальности, кандидат от медицины. Отбивался, конечно,
как мог. У меня куча проблем на работе в институте, поездка на носу по обмену
стажерами в Венгрию и раковина на кухне течет. Никто ничего не слушает. Сказали: или -
в море, или - на губу на тот же срок.
- Да, ясно. Наверно у адмирала зуб разболелся, он зубного врача и заказал на эскадру,
а ты вовремя подвернулся под руку. Плохо, дантист, твое дело. Не хочу пугать, но
застрянешь, не иначе, в штабе до прихода замены месяцев на несколько. У всех моряков
зубья - ни к черту. Консервное питание и вода из опреснителей, понимаешь? Сверлить
тебе - не пересверлить. Наберешь статистики на докторскую диссертацию.
Настроение у Бориса упало ниже ватерлинии. Чтоб его хоть немного утешить я
предложил допить слегка початую бутылку шампанского, доставленную утром Андреем
из мест неизвестных, но сомнительных. Попытка привлечь самого флажка к дегустации
оказалась безуспешной. При виде эмблем - зловещих змей, намотанных на рюмки, на
погончиках Бориса, полупроснувшийся Андрей простонал, - Доктор, скажите, я буду
жить?! - и, не дожидаясь ответа, снова отключился. Шампанское оказалось сладким и
почти без пузырьков. Выдохлось, как и наш флажок.
На опустошенную бутылку я сделал аккуратную наклейку Для бычков и недокурков и
пояснил, вопросительно хмыкнувшему доктору, что в один из дней (трудно назвать его
прекрасным) многие душу готовы будут заложить за пару затяжек. После этого я засунул
еще дымящийся окурок в бутылку и сразу закупорил ее, положив тем самым начало
созданию табачного резерва черного дня. Закуривая предложенную мной сигарету,
доктор поежился, косясь на законсервированный бычок. Через темное бутылочное стекло
он, в самом деле, смотрелся очень непрезентабельно.
- Да!, - воскликнул Борис, - Я чуть было не забыл про это, - он открыл портфель и
вытащил нечто объемное, завернутое в газету. Это оказалось трехлитровой
пластиковой канистрой, по самую пробку заполненной медицинским спиртом. Решив, что
после ужина встречаемся для полноценной беседы в нашей каюте, мы, хорошенько
запрятав канистру, разошлись по делам. Я, например, намеревался проверить состояние
своего груза и установить контакты с местным народом. Нам ведь, небось, около недели
здесь крутиться и кормиться.
Когда я, облазив почти все судно и проторчав пару часов на мостике с командиром,
вернулся в каюту, флажок с дантистом были уже хороши. Из канистры оказалась освоена
изрядная доля шила, а по помещению струились и циркулировали потоки табачного
дыма, смертельной для любой биомассы концентрации. Смолили, естественно, мой
Беломор, поскольку позаботиться о создании табачных запасов на поход - не
сподобились. Они сидели, обнимая друг друга за плечи и обмениваясь какими-то
междометиями и обрывками фраз, свидетельствующими о полном взаимопонимании и
глубоком перекрестном сочувствии. Я открыл иллюминатор для проветривания
помещения и прислушался к беседе. Далеко не сразу, но удалось понять, что доктор, как
и Андрей, недавно пережил развод и все, связанные с ним, коллизии. Из словообмена
следовало, что и в семейной жизни собутыльников было очень много схожих моментов,
как правило, негативного свойства. Одним словом, складывалось впечатление, что они
оба последовательно (а скорее всего - одновременно, что кажется противоестественным)
состояли в законном браке с одной и той же мегерой, хитро притворявшейся обычной и,
более того, привлекательной молодой женщиной.

Вся эта обстановка подействовала на меня угнетающе, тем более, что попытки
вклиниться в разговор и перевести его на другие рельсы оказались тщетны. Я охотно бы
обсудил особенности противоположного пола совершенно в другом, более радостном и
оптимистичном ключе. Хлебнув немножко шильца, я попытался закурить, но закашлялся
и, забросив с отвращением бычок в бутылку, ушел прогуляться по верхней палубе. В эту
ночь мне снились малосимпатичные ведьмы, рассекающие воздушное пространство
верхом на дымящихся папиросах типа Беломорканал. Пробуждение было еще
кошмарнее. В середине незавершенного сюжета в сон вклинился пронзительный
победный клич:
- Ага! Попалась!
Выскочив из каюты с отвратительным предчувствием встречи со знакомой по сновидению
дамой, я столкнулся, однако, с командиром, радостно размахивающим над головой
подвешенной на леске крысой. Оказалось, что тот уже давно расставил в качестве
капканов петли-удавки по трубопроводам у себя в гальюне и душевой, а теперь, наконец,
торжествовал победу над злейшим врагом, сожравшим его шлепанцы, кобуру и конспект
первоисточников по политучебе.
В течение последующих нескольких дней, пока наше суденышко продвигалось через
проливы в зону восточного Средиземноморья, картина в каюте оставалась неизменной.
Дантист и флажок в клубах густого дыма под легким алкогольным и мощным табачным
дурманом снова и снова переживали и пережевывали минувшие события,
обстоятельства и эмоции. Все это мне ужасно опротивело, надоело и действовало на
нервы, причем отрицательное отношение распространилось и на табачный дым и сам
процесс курения. Более того, даже к выпивке я совершенно охладел. Про женщин уже
молчу, но их на судне, к счастью, не было. С удивлением обнаружилось, что закуривать
мне стало неприятно и даже противно. Хотел обсудить это с дантистом и флажком, но им
было не до меня: они еще не исчерпали богатую тематику своих бесед. По судну прошел
слух, что кое-где можно разжиться на халяву хорошим табачком и народ ко мне
потянулся. Никого популярнее меня в тот период на этой суверенной территории СССР
не было. Я решил, что можно и бросить курить, раз не слишком хочется. Спасибо
товарищам, траванувшим меня моим же табаком и своими постбрачными мемуарами.
В N-й точке якорной стоянки неподалеку от Крита состоялась встреча с плавбазой, где
в это время пребывал штаб эскадры. Мы бросили якорь и застыли в ожидании ценных
указаний. Полученные известия не радовали. Случилось так, что эсминец, на который я
должен был перебраться со своей техникой, уже убыл на смену какому-то десантному
кораблю к атлантическому африканскому побережью. Там, для поддержки одного из
свободолюбивых народов социалистической ориентации, требовалось постоянное
присутствие нашего боевого корабля в непосредственной близости от береговой черты.
Удаление корабля за пределы видимости или появление плотного, скрывающего его,
тумана грозили очередным военным переворотом. ТАСС, как раз, успело уже заявить об
отсутствии наших военных плавсредств в указанной географической зоне. Это
противоречило данным космического и авиационного наблюдения вероятного, в тот
период, противника, но внушало оптимизм на будущее.
С плавбазы прибыл баркас за дантистом, почтой и каким-то грузом в брезентовых мешках
и фанерных ящиках оранжевого цвета. Отдельно, с особой осторожностью, перегрузили
сияющий и пугающий хромом сверлильно-стоматологический агрегат. Распрощались мы
с Борисом, как с родным - тепло и сочувственно. Андрей скорбел о потере родственной
души и понимающего собеседника. Нам же, было приказано ждать дополнительных
распоряжений, что мы и делали неторопливо последующие несколько суток. Оказалось,
что у некурящего и малопьющего человека, каким я вдруг стал, - масса свободного
времени. Оно было использовано на рыбную ловлю и общение с членами экипажа. У
меня прорезался зверский аппетит, что, говорят, частенько бывает при отказе от курева,
и я собрался наладить живой контакт с боевым расчетом кают-компании. В него входили
два матроса - кавказцы. Готовили они очень хорошо, остро и изобретательно. Фамилия
одного из них была Гаридзе, а другого, кажется, - Пертахия. Приближаясь к месту
приложения их талантов, я услышал возбужденные голоса. Разговор шел по-русски и был
посвящен тонким кулинарным вопросам. Иногда что-то громко падало и гремело.
Последняя услышанная мной фраза звучала так:
- Я - князь, а ты, вообще, и не грузин даже!
При моем появлении оба замолчали, подчеркнуто не замечая присутствия друг друга.
Вручив каждому по несколько пачек курева я приобрел право беспрепятственного
питания в любое время по мере желания и настроения, чем не преминул сразу
воспользоваться. Последующие несколько дней они не обменялись ни словом. В
дальнейшем иногда опять наблюдалась гордая молчаливость наших кормильцев, что,
однако, совершенно не препятствовало производству вкуснейших блюд при минимуме
исходных продуктов.

---

Утро четвертого дня нахождения в N-й точке застало меня, Андрея и командира на
мостике за чтением полученной директивы. Мягко говоря, мы все обалдели. Указания
сводились к тому, что испытания техники, которую я сопровождал, надлежало проводить
здесь же на посыльном судне. Командиру судна было приказано оказывать мне
всестороннюю помощь, а флажку - принять организационные меры для обеспечения
успеха операции. Нас, трех каплеев на мостике, это вовсе не радовало. Мы заговорили,
не слушая друг друга, каждый о своем, но все вместе о том, что задача невыполнима.
- У меня моторесурс кончается через неделю, запасов только на обратный путь и жена - в
роддоме, - жаловался командир.
- Где все раскрепить, куда подключиться, чем заземлиться? Откель взять операторов? -
задавался я вопросами и отчаивался, не находя ответов.
- А я, вообще, не причем, не по моей это специальности и провались оно в тартарары, -
ругался флажок и был совершенно прав.
Немного остыв, мы быстро изложили восемнадцать причин, препятствующих выполнению
задачи и командир уже, было, направился в рубку на УКВ связь с руководством, но
Андрей задержал его.
- А если нас не послушают и пошлют подальше далекого? Давайте попробуем
рассмотреть худший вариант и дернем хоть что-нибудь с эскадры для поддержки штанов,
поторгуемся, - предложил он. Покумекав еще минут десять мы были готовы уже ко всем
вариантам. Дальнейшие события подтвердили дальновидность флажка. Отбиться не
удалось, но временный статус особого исследовательского корабля с правом получения
в течение полутора месяцев автономного пайка, включающего вино, воблу, шоколадки и
массу других дефицитов, мы получили. Директива пришла на редкость быстро - через три
дня. Мою инициативу о временном переименовании ПС (посыльное судно) в ПИС
(поисково-исследовательское судно) было, однако, отвергнуто, видимо, по причине
неблагозвучия. Я удовлетворился собственной ролью начальника экспедиции, которая в
дальнейшем периодически оспаривалась Андреем. Несколько дней мы с ним активно
суетились, преодолевая трудности и собственную бестолковость, но развернули всю
технику и работа, к всеобщему удивлению, пошла. Командир нам ни в чем не отказывал,
дал мичмана и трех наиболее сообразительных матросов, но старался держаться от
железа подальше. Это его поведение и удивительно обильный и богатый корм, вдруг
появившийся на камбузе, натолкнули кое-кого на мысль, что техника наша или сама
радиоактивна, или излучает что-то непотребное. Так кормить, решили матросы, могут
только в условиях повышенного или смертельного риска. Слух распространился
мгновенно, благодаря чему нашей работе никто не мешал и все проходы по судну при
нашем передвижении стремительно освобождались.
Кстати, о командире. Не стану приводить его звания, имени и фамилии, ибо это вторично
и значения не имеет. На корабле, особенно за пределами тервод, он - правительство,
суд, ЗАГС и генеральный секретарь. Мы с Андреем, правда, обращались к нему на ты,
пользуясь нашим особым положением на судне. Кроме того, мы были одного возраста.
Командовал он уже пару лет и был, кажется, на своем месте. Единственное, чего он
опасался - это периодически возникающих слухов о планируемой передаче судна
гражданской команде. Месяца четыре назад он выклянчил, выписал и установил на
надстройке скорострельный пулемет, в качестве дополнительного аргумента для
противодействия интригам. Штатскому капитану не полагалось, по действующим
правилам, командовать столь вооруженным пароходом. Судно приобрело очень военный
вид. Командир похвастался, что оборудовал артпогреб для хранения боезапаса пулемета
и пары допотопных пистолетов ТТ. Иногда, он любовно называл это помещение
арсеналом.
На судне должности старпома не было, но был помощник - лейтенант, отвечавший на все
обращения к нему и вопросы следующим образом:
- Простите, я трехгодичник, будьте любезны обратиться к боцману.
Командир этого лейтенанта получил в качестве нагрузки - неизбежного приложения к
пулемету и собирался со временем им заняться в спокойной, не наталкивающей на
дурные мысли, обстановке.

---

В результате активной работы аппаратуры за месяц с гаком накопилась огромная
гора всяких распечаток и графиков, которые я начал систематизировать и готовить для
отчета. Это потребовало определенной сосредоточенности, достичь которой никак не
удавалось. Случайно я наткнулся на курительную трубку, разгребая свое барахло. К
моему удивлению, сохранилась и пачка Моряка. Видать, я забыл про нее раздавая
свои запасы. Негативные воспоминания притупились и я с удовольствием подымил
трубкой, найдя решение одной из проблем, как мне тогда представлялось, под влиянием
никотина. На запах явился флажок, потребовавший поделиться дымом. Табачные запасы
у корабельных курильщиков подходили к концу.

В ходе очередной заправки водой и топливом нам перекинули мешок с почтой, но
табака нашлось всего - ничего. Оказалось в почте письмишко и для меня. Послание
было от старого приятеля и сослуживца каплея Дениса Силина. Начиналось письмо
просто и элегантно: Привет! Не злись. Из дальнейшего повествования следовало, что
после возвращения из своей очередной экспедиции Денис не досчитался одного изделия
под индексом ОО-2700-у-ЭЗ.
- Наверняка мичмана в гараж уперли, - сообщал он, и ставил меня в совершенно
дурацкое положение: Я включил уже эту хренотень в перечень вывезенной тобой
аппаратуры. Поставил росчерк за тебя очень похоже. Прости. Постарайся как-нибудь ее
списать на шторм и прочее. Иначе, раздадут кучу фитилей сверху донизу. Изделие на
матучете. С меня - банкет. Мысленно с тобой. Сид.
После троекратного прочтения письма осталось много вопросов. Во-первых, что это за
изделие с таким хитрым зашифрованным названием? Ничего подобного вспомнить не
удавалось. Во-вторых, какая польза от него мичманам в гаражах? В-третьих, где взять
шторм? Мы уже больше месяца искали бури для штормовых испытаний приборов, но, как
назло, вокруг покой и штиль.
- Не нравятся мне эти нули в начале индекса, - сказал флажок, прочитав текст, - похоже,
что штука шибко секретная. Случись чего - по головке не погладят. Такую глюковину
мало волной за борт скинуть, надо - вообще по ветру пепел ее развеять.
Я попытался уверить Андрея, что ничего секретного Денису доверить не могли по
причине его природного разгильдяйства. Сам я, однако, в этом был не слишком уверен.
После длительных размышлений и обсуждений мы решили, что выписка из вахтенного
журнала должна свидетельствовать о полной деформации, сорванного с креплений в
штормовой обстановке, изделия. В обязательном порядке надлежало сделать запись о
его разрушении и разрыве на отдельные части с затоплением бесформенных обломков в
забортном пространстве на километровой глубине.
- Все бы Вам в мой журнал какую-нибудь белиберду записывать, - произнес командир,
не слишком высоко оценив наше творчество, - вон, в прошлом году отвозил я с эскадры
группу ответственных работников из промышленности, кажется - из Минсудпрома. Вот у
них, как в моем журнале справедливо зафиксировано, волна пять комплектов мехового
обмундирования смыла. Гляньте, а! Мне теперь в любую погоду не страшно на крыло
выходить. - Командир потряс перед нами кожаной курткой-канадкой с овчинной
подстежкой.
- Ты нас с ними не ровняй, - обиделся флажок, - не ожидал я от своего брата-офицера
таких слов. Не зря, видать, у тебя в каюте крыса повесилась. Мы за наваром не гонимся,
а Родине служим. Шкуру бы спасти и - слава Богу. Все пропьем, но Флот не опозорим!
- Ну, вот Вам и шторм, - хитро перевел командир тему разговора в другую область,
рассматривая свежеполученную сводку погоды, - глядите, шесть часов хода на югозапад
и море - пять баллов, а ветер, тот и того шибче. Вполне хватит на испытания и
прочие Ваши глупости.
На всякий случай я подготовил муляж, который должен был оказаться за бортом после
штормового воздействия. Старый матрац, завернутый в брезент, был привязан гнилой
бечевкой к основанию одной из антенн на надстройке, имитируя злополучное изделие
под таинственным индексом. Я решил разыграть все по принципам соцреализма.
Свидетели будут настоящие.
За штормом мы гонялись еще около суток, но без толку. По данным метеосводки мы
находились в центре возмущений, а вокруг - только тишь, да гладь.
- Ладно, - сказал командир, - возьму грех на душу, запишу волнение моря, как
захотите. А сколько, кстати, Вам надо?
Пока флажок торговался с командиром, накручивая баллы, я полез к антенне отрывать
веревку для отправки за борт муляжика. Надежда, что он сам, наконец, свалится уже
растаяла. Когда я надрезал бечевку, собираясь отпустить липу в свободное плаванье,
пришла Большая Волна. Она была настолько велика, что закрыла сначала собой весь
горизонт и, казалось, застыла над нами, неторопливо заслоняя и заполняя все огромное
безоблачное голубое небо. Стало тихо, словно и звук оказался поглощен волной. Потом,
она свалилась на нас.
- Ой!!! - мелькнула короткая мысль.
Обнаружил я себя, сидящим на палубе, метрах в пятнадцати от исходной точки, мокрым и
здорово помятым. Руки, вывернутые в неудобное положение, крепко сжимали леерную
стойку.
Разжать пальцы я не мог. Не помог и подоспевший через четверть часа Андрей с
помощниками. Освободился я от стойки только после приема внутрь универсального
релаксирующего средства типа шило. Надо сказать, что и нашли меня около кормового
ограждения не сразу. Вообще-то и не искали, а случайно натолкнулись. Вахтенный
клялся, что видел своими глазами, как я взлетел на гребень волны и исчез из зоны
обзора. Еле удалось его убедить, что это было пресловутое изделие с двумя нулями, а
вовсе не мое тело. Увидев меня, он потыркал пальцем в мой живот, проверяя плотность
иллюзий, и осенил всех окружающих крестным знамением. В вахтенный журнал записали
ранее подготовленную легенду об утрате изделия. Как ни странно, этим, да еще
перебитой посудой на камбузе, ущерб от удара волны ограничился. Общее количество
ушибов у членов команды не дотянуло и до дюжины, включая четыре моих синяка. Наша
аппаратура испытания выдержала.

После этих будоражащих событий я снова начал курить, хотя курево, собственно, у всех
на судне уже почти совсем закончилось.
В один из дней, когда мы получили добро на возвращение в базу, мне не досталось ни
одной затяжки. Уши распухли. Я уже в который раз все перерыл в поисках бутылки с
бычками, но ничего не обнаружил. Куда она могла исчезнуть? Неожиданно из памяти
выскочила картинка:
В самом начале похода я лежу на койке в каюте и закуриваю сигарету. Неожиданно
раздается стук в дверь. Вестовой приглашает меня к командиру. Я тушу сигарету,
почему-то, не найдя более подходящего места, запихиваю ее в щелку между двумя
листами декоративной обшивки и спешу на мостик.
Чем глубже я погружался в свои воспоминания, тем крупнее мне казался засунутый за
обшивку окурок. Когда я взялся за отвертку, чтоб до него добраться, он, в моей памяти,
еще немного подрос, превышая по длине целую сигарету раза в полтора. Вывернул я
ровным счетом пятьдесят два шурупа, что позволило снять панель каютной обшивки и
проникнуть в пространство, заполненное трубопроводами, кабелями, коробами и прочей
начинкой. С каждым новым вывернутым шурупом надежда на предстоящий перекур
росла и переходила в уверенность. Крах иллюзий был почти катастрофичен. Ничего,
похожего на сигарету, ни табачинки. А вот следы крысиной жизнедеятельности имелись в
наличии и весьма обильные. Точно, решил я. Крысы, эти гнусные твари, сожрали мой
окурок. С мыслями о страшной мести грызунам я отправился в кают-компанию, где видел
в буфете коробку с крысиной отравой. Там мне повезло. Я застал грузинских кулинаров за
вскрытием небольшой деревянной коробочки, содержимое которой составляла дюжина
толстенных сигар. Это был подарок кубинских моряков - соратников по борьбе с
империализмом, запрятанный горцами еще с позапрошлого похода, памятного братанием
с экипажем корабля - посланца Острова Свободы. В обмен на страшную клятву о
неразглашении тайны, я получил три здоровенные сигары и, забыв вздорные мысли о
ядах, поспешил в свою каюту. Когда я, периодически надрываясь от кашля, с сигарой в
зубах закручивал шурупы, восстанавливая обшивку, моя нога скользнула в проем за
стенку рундука. Раздался стук и оттуда выкатилась бутылка из под шампанского,
содержащая пару десятков весьма ароматных бычков. Я был счастлив. До возвращения в
базу оставалось только пройти проливы и Черное море наискосок.

---

Собираясь после похода в отпуск, я быстренько сдал все отчеты и аппаратуру,
совсем было забыв про изделие под индексом ОО-2700-у-ЭЗ. Но мне про него
напомнил наш техник-комплектатор.
- А где рельса? - спросил он, просматривая расписки, акты и упаковки приборов.
- Какая рельса? - задал я встречный вопрос и тут до меня дошло. Рельсой мы
называли огромный стальной профиль-станину, предназначенный для установки и
крепления на нем всяких объективов, линз, прицелов и прочего добра для измерений
высокой точности. По весу, размерам и внешнему виду эта штука мало отличалась от
железнодорожного рельса. В начале индекса были вовсе не угрожающие нули, а две
буквы О. Теперь, я мог расшифровать таинственную аббревиатуру: - Оптическая ось -
длина 2700 миллиметров -усиленного типа - производство экспериментального завода.
Стало понятно подозрение Сида о возможном применении мичманами этого изделия в
гараже. Действительно, чем не перекрытие над воротами под укладку бетонных плит? Я
достал из-за пазухи выписку из вахтенного журнала, перечитал ее и мне стало неуютно.
Невозможно было себе представить силу, способную так истерзать и изорвать
трехметровую железяку, разве что - ядерный взрыв, и то, - только в эпицентре.
- Волной смыло, - сказал я, отдавая бумажку и постукивая по колену потухшей
трубкой, - штормило.
Техник, прочитав текст, испуганно попытался поймать мой взгляд. Я сосредоточился и с
выражением лица побитого судьбой, но живучего и еще грозного пирата произнес:
- На Флоте бабочек не ловят!

---

Изделие под индексом ОО-2700-у-ЭЗ успешно списали с материального учета.
Возможно, что никто не вникал в существо доставленной мной бумаги. Печати и подписи
были на месте и сомнений не вызывали. Была и еще одна причина не слишком-то
копаться в тонкостях. Как мне по секрету сообщили, при изготовлении рельсины на нашем
заводике на нее ошибочно или злокозненно записали трудозатраты, достаточные для
строительства небольшого корабля. Изделие по учету числилось если не золотым, то, уж
точно, - серебряным. Все были рады спрятать концы в воду, особенно - в морскую.

---

С тех пор прошло двадцать лет и я решительно бросил курить, всерьез
http://www.litovkin.ru
litovkins@au.ru,litovkins@mail.ru
Сергей Литовкин
ФОТОГРАФ
( Лица, события и обстоятельства изменены, но факты, несомненно, имели
место быть).
Заболел фотограф. Не смертельно, но довольно тяжело. Если б это
случилось в фотоателье на Приморском или Большой Морской, тогда нечего было бы
и рассказывать. Но это был не рядовой кустарь, а военно-морской ас экстра
класса в звании мичмана, правда, - самоучка, как, впрочем, и множество других,
небесполезных для флота специалистов. Долбануло его, буквально, в бок.

Аппендицит. Вроде, не проблема: вырезать, да зашить. Однако, произошло это на
гидрографическом судне в западном Средиземноморье. Судно следовало через
Гибралтар для выполнения задания, главным действующим лицом которого и был,
как раз, этот мичман. Требовалось засечь, подкрасться и сфотографировать во
всех видах новую американскую атомную подводную лодку, ныне, по всем данным,
пересекающую Атлантику по пути в Испанию в подводном, естественно, положении.
Америкосы фотографироваться не очень любили и всплывали только почти у самого
побережья, что препятствовало получению приемлемых снимков. Если, конечно, не
впереться по- нахалке в чужие терводы с приближением к объекту на дистанцию
фотозалпа. Можно было, наверно, и чуток подождать, когда в зарубежных журналах
появятся качественные изображения лодки на стапелях, на ходу и у причалов.
Обычно, больших задержек с этим в семидесятые годы прошлого века не было.
Налогоплательщикам исправно демонстрировали этих монстров, сжиравших их
трудовые доллары в лихорадочных попытках запугать красных, то есть - нас, а,
заодно, и своих - синих, наверно, или голубых. Мы их такими цветами
рисовали на своих оперативных картах. Руководство, однако, потребовало
изображения новой супостатской подлодки безотлагательно, со сроком готовности -
вчера и до обеда, что обсуждению не подлежало. Потому-то и был послан
специалист по фотосъемкам с двумя ящиками уникальной техники, хитрыми
объективами и многими километрами пленок. И, на тебе, - заболел.
Корабельный доктор на гидрографе, старлей Веня, был врач толковый, но
вовсе не хирург, а дерматолог по призванию и основной специальности. Диагноз он
поставил дня через два, пощипав кожную складку на пузе мичмана, пролистав
стопочку своих справочников и переговорив в телеграфном режиме с флагманским
медиком эскадры, тертым и опытным, как старая повитуха. Тот сообщил, не
мудрствуя лукаво, что по собранной им за многие годы статистике, у моряков в
этом месте может быть только один дефективный элемент - аппендикс. Дети,
женщины, алкаши, слесаря, бухгалтера, администраторы и прочие штатские типы с
такими симптомами способны страдать десятком заболеваний, что моряку - ни к
лицу, ни к заднице. Поэтому, надо без сомнений и раздумий удалять лишний
отросток, пока тот не рванул, как старая якорная мина, сорванная штормом с
вечной привязи и выброшенная к причалам.
На живом человеке Вениамин раньше ничего, более серьезного, чем волосы,
ногти и прыщи, не терзал. Оперировать в одиночку он отказался категорически и
потребовал себе в ассистенты хотя бы такого же пытливого медика, каким был сам.
И надо же было случиться, что поблизости, в суточном переходе, оказался только
один советский корабль - эсминец, на котором служили добрый доктор Леня и я.
Леня тоже не был хирургом, а имел прекрасную специальность
анестезиолога, что позволяло ему безапелляционно заявлять о своей способности
вырубить кого угодно по мере необходимости. Иногда, когда доктор был обижен или
слишком возбужден, он обещал вырубить всех без исключения. Звучало это
несколько самоуверенно, учитывая его небольшой рост и худощавое телосложение.
Вместе с тем, он смело применял на нас все имеющиеся знания и заблуждения, а в
прошлом месяце произвел уже вторую за этот поход операцию по удалению
аппендикса. Его жертвой на сей раз оказался мичман Мизин, старшина команды
БЧ-2, известный своей прижимистостью. На корабле с недоверием отнеслись к
известию, что тот дал у себя что-то вырезать. Ассистентами в ходе данного
действа были кок Слава и я. Кок был выбран, естественно, благодаря своему опыту
работы с соответствующими продуктами животного происхождения на камбузе. Вторым
подручным я оказался случайно, пытаясь выпросить у доктора стакан спирта для
празднования Дня Парижской Коммуны. Он пообещал выделить даже больше
запрошенного, но при условии моей встречной поддержки в ходе предстоящей
операции. Добровольцев не было. А на прошлом аппендиците штатный санитар
отключился, увидев первый неглубокий, но кровавый разрез, и, чуть было, не упал
головой в операционное поле. Была небольшая качка и, к счастью, его отшатнуло в
сторону. Я нерешительно колебался с ответом, но Леня подкупил меня тогда
заявлением об ограниченности перечня лиц достойных доверия. По его мнению в
этот круг, кроме нас с ним, могли войти еще человека два-три, которые
отсутствовали ныне в ближайшем и отдаленном окружении. Операция и праздник
Коммуны прошли успешно.
Я был на вахте во время получения указания с эскадры встретиться
с гидрографом и рубануть общими силами по отростку фотографа. У меня засосало
под ложечкой и появилось нехорошее предчувствие, что без меня здесь не
обойдется. С прошлого раза осталось тошнотворное впечатление от кровавых пятен,
слепящего света и панического напряжения поиска, куда-то пропавшего, объекта
удаления, а потом - моточка ниток и, наконец, после завершения манипуляций, -
зажима с тампоном. Предположения подтвердились с избытком. Оказалось, что
кроме работы ассистентом, мне предстоит еще одна особо ответственная миссия.

Дело в том, что прибытие лодки ожидалось в течение последующих двух-трех
дней. Трудно было рассчитывать на эффективную работу фотографа сразу после
операции и в ближайшую неделю. Его должен был кто-то заменить, желательно,
знающий толк в технологии получения волшебных картинок. Об этом тоже было
указание с эскадры, чему я значения почему-то не придал. Командир нашего
эсминца, которому был поручен выбор фотомастера, назначил, однако, меня.
Решение его было основано на одной несуразности, возникшей еще несколько
месяцев назад при проходе Босфора на пути в Средиземку. Меня засек особист за
киносъемкой чудесного моста через пролив. Я тогда прозевал появление нашего
домашнего контрразведчика, рассматривая в видоискатель полуметровой толщины
тросы подвески моста и красоты побережья. Кинокамеру отобрали на основании
правил хранения подобного имущества на военных кораблях и заперли в
старпомовский сейф. Через пару дней я погорел уже с фотоаппаратом, но успел его
припрятать от экспроприатора. С тех пор я частенько выполнял групповые и
индивидуальные съемки, выставляя дозор и оцепление, скрывая свой Зенит от
неприятеля. Тот, однако, открыл на меня охоту и даже провел два обыска в каюте
и на боевом посту, но безуспешно. Возможно, как мне тогда показалось, ему не
очень-то и хотелось меня ловить, но долг, как он его понимал, - был выше всего
и требовал жертв. История эта стала широко известна, благодаря чему рядом со
словом фотография мгновенно возникало мое подозрительное имя. Отбрехаться не
удалось.
План был прост и легко выполним, а поэтому вызывал сомнения. Нам с Леней
надлежало перебраться на гидрограф, который полным ходом аж в двенадцать узлов
следовал к району предполагаемого всплытия лодки. Далее следующее: режем и
откачиваем фотографа, ловим в прицел подлодку и делаем снимки, возвращаемся на
гидрографе в Гибралтарскую зону , пересаживаемся назад к себе на эсминец,
принимаем поздравления и грамм по сто с лишним, далее - по плану. Все довольны
и радостны. Проблемы начались уже на начальном этапе.
Погода была, что называется, - свежая. Гидрограф вышел в точку встречи с
задержкой на десять часов и подскакивал на волне, как мячик. Доктор взял с
собой небольшой чемоданчик с хирургическими штучками, медицинскими шпаргалками
и роскошным атласом внутренней компоновки человеческих органов. Я же -
прихватил почти все свое имущество, включая съестные, табачные и алкогольные
запасы, в двух парусиновых сумках. Нацепил даже на себя шинель, которая не
влезла в поклажу, но старпом, сделав несколько издевательских и едких
замечаний, принудил оставить ее в каюте, о чем я потом жалел. Флотский опыт
учил тому, что перебравшись с корабля на корабль ты, вроде как, заново
открываешь свой личный вахтенный журнал, делая первый ход. Каким будет ход
ответный и куда тебя занесет - зависит уже от моря, корабля, звезд на небе и
суммарного количества везенья у членов экипажа. Сменил борт - сменил судьбу.
Посадка на баркас и высадка из него прошли почти без происшествий и
потерь, если не считать пилотки Лени, унесенной свежим атлантическим ветром, и
трехлитровой банки консервированных огурчиков, разбитой вдребезги внутри одной
из моих емких сумок при подходе к борту гидрографа. Кому-то пришло в голову
использовать багаж вместо причального кранца. Запах ароматного маринада,
мгновенно окутавший нас в тот момент, до сих пор ассоциируется у меня с
безвозвратными утратами и незаслуженными обидами.

---

Фотограф, хоть и страдал от острых болей, не переставал давать мне
инструктивные указания по фотоделу, пока не отрубился на столе в кают-компании
под действием анестезии, сотворенной доктором Леней с высоким искусством и даже
некоторой элегантностью. Врачи, Веня с Леней, вступили в препирательство
относительно направления и длины необходимого разреза, периодически подкрашивая
пузо мичмана йодом. Я же, никак не мог вникнуть в суть длинной заключительной
фразы фотографа, в которой единственными знакомыми словами были - диафрагма и
убью!. После завершения этой речи, как раз на последнем слове, он и
отключился, изобразив на лице полное блаженство. Решив, что все это относится к
наркотическому бреду, я раздраженно высказался,
- Ну, режьте же, наконец!
Оказалось, что военной медицине не хватало именно этой команды.
Пошла-поехала хирургическая страда, нарушить порядок которой не смогли даже мои
неквалифицированные ассистентские действия и бездействия, волнение моря и
выход судна в зону ожидания.
Все завершилось, как и хотелось, - успешно. Пациент был отправлен в
спецотгородку амбулатории с жесткими рекомендациями о полном и длительном
покое, а я с фоторужьем наперевес залег в каюте в сладкую дрему, ожидая в любой
момент вызова на мостик. Все кассеты заряжены мичманом и распределены по
карманам куртки вместе с двумя экземплярами подробных его же указаний,
предназначенных для полного профана, то есть - для меня.

Неплохо отоспавшись я заглянул в амбулаторию, где застал врачебный
консилиум у постели спящего неестественным сном пациента. Консилиум был
немножко навеселе. Предложили и мне отметить успешное окончание операции.
- Моя главная операция еще впереди, - ответил я с героическими нотками
в голосе и сглотнул слюну, - нужен верный глаз, твердая рука и холодный ум.
При этом, пронзительно себя жалея, я потряс над головой тяжелым
фотобластером, поймав восхищение во взгляде Вениамина. Леонида моя речь и отказ
от выпивки удивили до потери голоса. Он просто покрутил пальцем у своего виска
и пожал плечами. Следующий тост был за меня, но без меня. Уходя, я услышал как
Леня, обретя уже дар речи, что-то прозлопыхал по поводу охлажденного разума.
- Погоди, - подумал я , поднимаясь на мостик и перебирая варианты
возможной мести доктору за оскорбление. Ход жестоких безжалостных мыслей был
прерван окликом командира - Пал Иваныча, по кличке Поляныч. Кликуха эта
получилась из смеси звучания имени-отчества с образом круглой полянкообразной
лысины, украшавшей голову этого, еще пока молодого морского волка.
- Хорошо, что ты подошел, а то уже вызывать тебя собирался. Глянь-ка, -
командир подвинулся уступая место у ВЦУСА - огромного бинокуляра,
установленного на градуированной по курсовым углам турели, - левее, левее.
- Не иначе - она, давайте-ка поближе, - подтвердил я уверенным голосом.
Мне никогда ранее в море атомные лодки не встречались, но ошибки быть не могло.
В двух милях по правому борту из воды вырастало нечто невообразимо огромное,
стремительное. Все, что поднималось над поверхностью было распятнено
черно-белыми кляксами, сливающимися с бликами морской поверхности. Буруна за
кормой видно не было, но перемещение относительно береговых ориентиров
чувствовалось существенное.
Поляныч что-то сказал вахтенному и наша посудина, задрожав от напряжения,
рванула наперерез супостатской подлодке. Сыграли боевую тревогу.
- До берега миль пять будет, - сказал командир, - Эй! Штурман! Когда к
трехмильной зоне подгребем - доложишь. А ты, давай, щелкай , не зевай, -
обратился он уже ко мне.
- Понимаю, что надо поближе, но, боюсь не успеть, - продолжал он, - в
терводы входить опасно. Мне строго-настрого запретили ближе семнадцати миль к
берегу лезть. Штурман так и ведет по прокладке и журналу, что мы, дескать, миль
за двадцать отсель. Там ты, правда, только нас с замполитом заснять сможешь.
Хорошо, кстати, что его здесь нет. Появляется обычно в самое неудобное время и
вопросы задает. Много вопросов.
Нам повезло, в том числе и с командиром, который удачно выбрал
точку ожидания, и мы сблизились с лодкой на достаточное для съемки расстояние.
Только - только я отбил первые сорок кадров, как прибежал механик и заорал
Полянычу, что машина рассыпается и требуется срочно сбросить ход, иначе он не
ручается за дальнейшую возможность самостоятельного передвижения.
- Товарищ командир, входим в терводы, - дуэтом пропели штурман и
вахтенный.
- Товарищ командир, слева тридцать - надводная цель, пеленг не
меняется, - прозвучал очередной доклад, а вслед ему, - цель опознана - эсминец
тип Гиринг.
- Тьфу, - сказал Поляныч, - Право на борт! Сматываемся!
Я лихорадочно отстреливал последние кадры на своих трех фотоустановках.
Поймав в очередной раз рубку лодки в видоискатель, я увидел человек шесть
американцев, размахивающих над головами своими кепочками. Видимо, прощались,
заметив наш отходной маневр. Сделав им вслед последнюю полусотню экспозиций, я
обнаружил с другого борта быстро приближающийся эсминец, по которому отстрелял
заключительные кадры.
- Кто это? - задал вопрос командир, ни к кому и не обращаясь.
- Испанский эсминец, название из двух слов, первое - Хорхе, -доложил
вахтенный, листая справочник бортовых номеров.
- А второе слово?
- Второе невозможно прочитать.
- Что, опять на справочнике селедку кромсали?
- Нет. Тут дырка в бумаге. Прожгли чем-то, может - пеплом, а может -
так просто, прогорело. Мы, когда эту книжку из штаба уперли, то дырок уже
хватало.
- Ну-ну. Хорхе, значит. По нашему - Георгий. Жорик. Кто видел
замполита? Сюда его.
Вскоре появился замполит, снаряженный по полной форме.
- Это правильно, что ты, Юра, с противогазом, - сказал ему командир, -
кто знает, что враг-то удумал. Сейчас иди в радиорубку и крути по нижней
трансляции Варяга, Не плачь, девчонка и тому подобное, воодушевляющее. И
приготовься уничтожать шифры, таблицы всякие кодовые со связистом. Но это -
только по команде, после выстрелов и взрывов.
Замполит бодро, но с дрожью в голосе ответил Есть! и попытался бегом
начать выполнение задания, но был остановлен Полянычем.

- Только смотри, не перепутай. Готовься уничтожать бумаги с участием
связиста, а не его самого. Его не трогать. А то я тут вдруг подумал, что не
очень четко тебе задачу поставил. Связист все знает, он инструктаж получил. Ну,
давай.
После ухода на негнущихся ногах замполита командир облегченно вздохнул и
раздал дальнейшие указания. Весь личный состав был отправлен в низа, а
присутствующие на мостике сняли куртки с погонами и приготовились изображать
отдыхающих в морском круизе. Хотели было притвориться рыбаками, но обнаружили
на карте запрет на рыболовство в этой зоне. Никто толком не знал как выглядят
отдыхающие круизники. Решили убрать с физиономий озабоченность борьбой с
империализмом и загорать, имитируя игры в баскетбол и бадминтон. Так и сделали.
Спрятав телеобъективы, я продолжал фотолетопись нашего похода.
Приближающийся корабль замигал светом
- Просит показать флаг, - доложил полуобнаженный сигнальщик с теннисной
ракеткой.
- Фиг ему, - сказал командир, - набери что-нибудь трехфлажником.
- Набрал.
- Что?
- Ваш курс ведет к опасности!
- Молодец. То, что надо. Поднимай. Штурман, мы где?
- Из тервод вышли, товарищ командир. Минут пять - семь, как вышли.
Вскоре нагнавший нас эсминец снизил ход и приблизился к нашему правому
борту. По громкой связи донеслось несколько коротких фраз, нам помахали рукой с
мостика и эсминец лег на обратный курс.
- Что он сказал? - командир обратился на сей раз ко мне.
- Признали они нас. Советико, Камрады говорили и Водка. Я четко
слышал.
- Ага, и я слышал. А еще пару раз что-то, похожее на Трахать или
Траву хавать. А?
- Это у них значит - работа - Трабаха . Работайте, дескать. Не
бойтесь.
- Откуда знаешь?
- Разучивал как-то с кубинцами русские пословицы. Они у нас на бригаде
стажировались. Ну, там : Работа не волк... , Без труда и рыбку.... из
пруда... и все такое. Они выучили и я запомнил.
Командир от воодушевления помотал над головой кулаком и прокричал - НО
ПАССАРАН!, однако на эсминце его услышать уже не могли. И Слава Богу.
- Наверно они америкосов не сильно любят, - сказал штурман. - Те их
послали прикрыть прибытие лодки, а они из кожи вон не лезут. Хорошие ребята.
Мы все дружно согласились, что испанцы ребята хорошие, моряки отличные, а
их Жорик - прекрасный корабль.
- Ну, - сказал Поляныч, - курс на Гибралтар! И - ошибся.

---

Механик объявил, что машина устала и требуется три дня для профилактики.
Еще пара часов ходу и машину уже никто восстановить не сможет. Нечего будет
восстанавливать. Поляныч знал давно, что требуется сделать ТО, но было не до
того. Всегда мягкий и тактичный механик, заняв жесткую позицию, сильно удивил
командира и он предпочел застопорить ход и отдать якорь.
Надо сказать, что в обычных обстоятельствах командир выбрал бы более
удобное место для якорной стоянки. Здесь же и течение было неприятное, и ветер
продувной, и, что самое противное, - ужасное дно, устланное кусками огромных
плит, как говорят - обломками строений древней Атлантиды.
За эти три дня я рассортировал все пленки, сделал на них наклейки с
легендами и точными данными хронометров, совмещенных с фоторужьями. Хотел даже
заняться проявкой, но вспомнил последнее слово мичмана перед операцией и решил
не торопиться. Фотограф уже немного оклемался и требовал встречи со мной для
обсуждения результатов съемки. Консилиум же, не приходя в трезвое состояние,
решил, что ему необходим полный покой еще на пару суток, что и было достигнуто
очередной инъекцией, в чем Леня знал толк, как никто.
В качестве тяглового устройства для выбирания якорной цепи на
гидрографе был установлен брашпиль - горизонтально расположенная катушка с
электроприводом. Когда-то, очень давно в этот комплект входил и автоматический
выключатель, препятствующий излишнему натяжению цепи. Он щелкал всегда не
вовремя и очень мешал работе боцманской команды. Кто-то его утащил и жалеть об
этом не стали. Сегодня, как и всегда, пожилой мичман - старшина боцманов
Василий Степаныч опытным взглядом взвешивал натяг цепи и руководил работой
брашпиля, вытягивавшего цепь при съемке с якоря. Трудно теперь объяснить
случившееся, но факт остается фактом, - цепь лопнула. Корма гидрографа при этом
чуть задралась и с плюханьем шлепнулась о воду. Вторым чудом было то, что
никого при этом не убило. Мичман бросился в сторону клюза, свесился за борт и
застыл, пронзая взглядом толщу воды. Возможно, что он видел дно и наш якорь,
зацепившийся за монолитный постамент. Понимая какое горе испытывает боцман,
командир, сдержав собственный гнев, подошел к нему и, тихонько похлопав по
плечу, произнес:
- Брось, Вася. Не жди. Не всплывет.

Мичман горько всхлипнул, но продолжал находиться в оцепенении до тех пор,
пока его под руки не препроводили в лазарет. Поляныч дал указание отпоить его
валерьянкой, но к вечеру от боцмана сильно несло спиртом и он активно озвучивал
версию о мстительных духах Атлантиды, которые, слава Богу, удовлетворились
железякой в полтонны в качестве отступного, и только-то.

---

Еще до прохода Гибралтарского пролива стало известно, что наш эсминец, нас
не дождавшийся, был отправлен в зону Суэца для обеспечения чего-то очень
ответственного, но не подлежащего разглашению. Нам же с Леней было предложено
оставаться пока на месте, перемещаясь вместе с гидрографическим судном в
сторону Дарданелл и далее в Главную Базу.
- Ага, - сказал я себе, - а там, небось, - зима. А я без шинели, не
говоря уже о Леониде. Ладно, на корабле не пропадем, Поляныч выручит. Это
точно.
Вот уже несколько дней боцманская команда и несколько талантов, к
ней примкнувших, ваяли деревянный якорь. По судну были собраны всевозможные
древесные материалы, ставшие элементами муляжа. К концу творческой экспансии на
баке было выставлено два одинаковых черно-битумных изделия. Только очень
внимательный и въедливый наблюдатель был способен отличить деревяшку от
железяки с расстояния в несколько метров. Необходимость этой работы диктовалась
двумя важными причинами. Во-первых, утрата якоря для любого корабля - дело
позорное и пакостное, ибо может стать поводом для издевок и острот
недоброжелателей. Говорят, что для одного из командиров такой казус стал
неодолимой преградой для карьерного роста. Про него говорили: А! Это тот, что
якорь в море посеял. Можно было сказать о нем много хорошего, но помнилось
только это. Во-вторых, требования международных регламентов по проходу
Черноморских проливов не допускали отсутствия существенных элементов якорного
оборудования на кораблях. Пойманный же на нарушении правил, - платил штрафы,
сравнимые по величине с мечтой любого нормального человека о полном финансовом
блаженстве. Муляж достойный восхищения был аккуратно и прочно размещен в клюзе
и служил предметом тихой гордости боцмана.
Уже через неделю после операции мы с фотографом проявили почти все
пленки и сделали пробные отпечатки. Лодка вышла превосходно. Все детали и
оборудование четко просматривались на снимках. Были видны лица членов экипажа
на рубке и надписи на кепках. Теперь уже я опухал от гордости. Однако, меня
настораживало поведение фотографа. Если до операции он придавал нашей работе
огромное значение и считал ее чуть ли не важнейшим делом своей жизни, то,
лишившись аппендикса, утратил и интерес к фотографии. Теперь главным в его
беседах были не ракурс, диафрагма и экспозиция, а чувство единства природы и
сознания, почерпнутое им в постоперационном периоде под действием наркоза. Он
утверждал, что видел свет, которого нет в этом темном мире. Я попытался осмеять
его измышления, но натолкнулся только на скорбь в его всепрощающем взоре.
Извиняю тебя, неразумного - говорили его глаза.
Допрос, который я учинил Лене и Вениамину успеха не принес. Оба, ссылаясь
на усталость и алкогольно - абстинентный синдром, утверждали, что не помнят
количество и комбинации болеутоляющих и снотворных средств введенных пациенту.
Дорога в верхний ярус осталась неизвестной.
- Пить надо меньше, - сказал я медикам, - такое открытие профукали.
Хотя, может мы к нему и не готовы. Без Атлантиды здесь явно не обошлось.
Оба согласились, но долго еще расспрашивали фотографа о его видениях,
пытаясь привести в систему собственные заблуждения.

---

Командир подгадал прибытие на внешний рейд Главной Базы к вечеру, когда
боновые заграждения уже закрылись. Боцман на баркасе с запасом спирта и
консервов был отправлен к морскому причалу судостроительного завода. К утру у
нас оба якоря оказались металлическими, а деревянный муляж исчез в бездонных
боцманских закромах. Вдруг еще пригодится. В Севастополь утром мы вошли
победителями.
После этого похода я очень увлекся фотографией и достиг неплохих
результатов. Думается, что помогло общение с профессионалом высокого класса.
Фотограф же оставил службу и, говорят, удалился от мирских забот, приняв сан
духовный. Кто-то встречался с ним, якобы, в местах близких. Иные видели его
землях отдаленных. Все, однако, уверяли, что эта встреча доставила им радость.
Мне, наверно, - тоже.
http://www.litovkin.ru - "На флоте бабочек не ловят"
Иронические рассказы о морской службе - свидетельства соучастника.
Флотская травля и чистая правда. Сухопутные истории.

Стихи деструктивного периода. Автор - Литовкин Сергей
litovkins@mail.ru litovkins@au.ru

2



Закладка в соц.сетях