Жанр: Юмор
Невезучий Альфонс
... из мастерской художника во сто крат затруднительнее,
например, нежели из лаборатории ученого. У гения науки можешь
достойно молчать от начала до конца, ибо и он, и все окружающие
знают, что ты ничего ни в чем не понимаешь, а с художниками просто беда.
Тут даже так получается, что чем хуже художник, тем тебе легче нагородить
ему при уходе всякой чуши, - и он будет доволен, а с художественным
гением полнейшая безысходность, когда топчешься уже в его передней и -
ни единого слова не выдавить: нет слов - и баста!
Но если уж совсем честным быть, то размышлял я про все эти материи и
топил пять минут несчастные окурки еще и потому, что было жутковато
возвращаться через темную мастерскую-покойницкую. Все-таки скульптура
довольно мертвое изобретение. И нервишки пошаливают. Однако и торчать до
утра в туалете резона не было.
И когда, значит, последний окурок утоп, я развернулся на сто восемьдесят
и лег на обратный курс. И лавировал сперва довольно удачно -
пространственная память-то у меня штурманская. Как вдруг сквозь пыльные
окна сверкнула луна, и передо мной возник из небытия и тьмы небольшого
роста человек - длиннейший птичий нос, волосы, ниспадающие прямыми прядями
на изможденные щеки: луна высветила Гоголя, мраморного, безо всякого
пьедестала. И мертвые, черные провалы зрачков уперли в меня больной,
черный взгляд.
Я чуть в обморок не свалился. Н-нда...
Шутил в своих писаниях при жизни Николай Васильевич много, но и какой-то
одинокой запредельной жути в классике достаточно.
К тому же я с детства запомнил, что более всего он боялся быть похороненным
живым, в летаргическом сне. И в завещании даже написал, чтобы
не хоронили, пока "не укажутся явные признаки разложения тела". И еще,
кажется, в завещании попросил не водружать на могилу тяжелого надгробия,
дабы оно не давило на него тяжестью Каменного Гостя. Говорят, при вскрытии
потом могилы обнаружили его в гробу перевернутым.
Не буду утверждать, что сказанное полностью соответствует действительности,
- не в том дело. А в том, что в моем-то мозгу это существует
с отрочества так, будто я сам гроб Николая Васильевича вскрывал: воображение
- черт бы его побрал! - у меня тоже хорошее.
А тут не в воображении, а въяве увидел скорбную нахохлившуюся фигуру
и лицо, которое потусторонне светилось, - черный полированный мрамор в
лунных лучах - ни житель света, черт бы Залпова побрал, ни призрак мертвый...
Бежал я от Гоголя - в трусах и майке - точно как Евгений от Медного
Всадника, обхвативши голову руками и подвывая на ходу.
В комнатенке засунул ножку стула в ручку двери - крючка не было; полистал
разные легкомысленные журнальчики, покурил, но заснуть так больше
и не удалось.
Лежал и раздумывал о мистических совпадениях. Ходят слухи, что вдове
Булгакова Елене Сергеевне по бедности пришлось отыскивать на задах какого-то
кладбища, на свалке среди старых, бесхозных памятников более или
менее подходящую к ее вкусу и бюджету, бывшую, естественно, уже в употреблении,
замшелую плиту. Понравилась ей одна такая глубоко вдавившаяся
в землю плита. А когда плиту перевернули, то обнаружили надпись "Н. В.
ГОГОЛЬ". И этот самый камень лежит теперь на Булгакове - вот она, эстафета
русской литературы.
Возможно, все это тоже мое воображение, но действую я тут по принципу
какого-то великого человека, вроде бы так заявившего: "Коли черта нет,
его следует выдумать".
Утром пришел Залпов, вгляделся в мою физиономию и говорит:
- Ну у тебя и выражение на личике! Прямо как у Понтия Пилата!
Я почему-то шепотом ему говорю:
- Сволочь! Ваятель чудотворный! Надо людей предупреждать, что здесь у
тебя покойницкая, а не человеческое жилье! Ужо тебе!..
Ну, потом рассказал все, как было.
Он расцвел утренней розой, когда убедился в том, что я действительно
ночью насмерть перепугался. Понять его можно. Что для творца может быть
прекрасней, нежели потрясение, произведенное его творением на другого
художника? И Генка - в компенсацию за бессонную ночь и все пережитые
кошмары с ходу возвел меня на подиум (так на древнеримском языке возвышение
для натурщиков называется), усадил на трухлявую вертящуюся табуретку
и принялся лепить.
Пока он самозабвенно работал, я несколько раз задремывал и чуть было
с подиума не свалился.
Часика через два Генка уже закончил.
Голова бюста показалась мне значительно больше моей натуральной, а
глина, из которой он все это дело сляпал, грязноватой. Эти свои замечания
я высказал вслух, но робко.
Честно признаться, мне бюст понравился своей тяжестью, массивностью,
монументальностью - размеры и объем произведения пластического искусства
играют не последнюю роль, в чем легко можно убедиться на любом углу наших
городов.
На робкие замечания Генка ответил, что голова у меня действительно
опухшая, но на другое я и не должен был рассчитывать. А про глину монументалист
сказал, что она первоклассная.
Затем он закрыл мое изображение мокрой тряпкой и добавил, что сеанс
окончен.
Мы попрощались, и я убыл восвояси.
Спустя этак годик случайно узнаю, что красуюсь в столичном Манеже на
выставке "Голубые дороги Родины" бюстом уже из настоящей бронзы.
Примчался в Москву на самолете, узнал, что на самом деле отлит в
цветном металле и опять спонтанно: не набиралось для огромной выставки,
которая должна была прославить морское могущество нашей страны, нужного
количества экспонатов. Вот меня и отлили - повезло Геннадию Дмитриевичу
Залпову.
Собрал я штук пять московских красоток - знакомых и вовсе не знакомых
- и повез их на выставку, чтобы оглушительно похвастаться свидетельством
своего вечного теперь бессмертия. Ну-с, купил билеты и повел московских
красоток, одна из которых почему-то оказалась негритянкой, в космические
пространства манежных анфилад.
Искали мы мой бюст, искали - раза три выставку обошли - нет меня. Ни
в натуре нет, ни, как говорится, в списках-проспектах. Я было решил, что
меня просто-напросто разыграли. Но тут негритянка обнаружила произведение
Геннадия Дмитриевича Залпова. Под моим пластическим изображением висела
бирка:
"Портрет писателя-моряка В. Корнецкого.
1979. Бронза. 65 х 25 х 36".
Красотки принялись хохотать над опухшей бронзовой физиономией и перевранной
фамилией. Я обозлился, исправил фамилию под портретом шариковой
ручкой, смотрительница-служительница подняла шум и гам, меня повели
в дирекцию Манежа, и там я битый час доказывал, что не верблюд.
За это время красотки смылись.
Мне ничего не оставалось, как опять пойти в зал и повертеться минут
пятнадцать вокруг бюста в надежде, что кто-нибудь из редких посетителей
обнаружит наше сходство, но такого не случилось. Тогда я позвонил Генке
и сказал, что отлил он не меня, а какое-то чучело, да еще и под другой
фамилией. На это Генка сказал, что я не Гоголь, чтобы быть на себя похожим,
и сам виноват, что у меня дурацкая фамилия, которую вечно путают, и
что я должен быть ему до гроба благодарен хотя бы за то, что угодил в
компанию Петра Великого, Витуса Беринга и Ивана Папанина. Но даже такие
соседи по выставочному залу меня не утешили, а усы Петра напомнили почему-то
усы булгаковского кота из "Мастера и Маргариты".
К счастью, тут я обнаружил портрет капитана дальнего плавания Ивана
Александровича Мана. Он первым водил "Обь" в Антарктиду, а во время войны
проявил огромное количество какого-то уже запредельно-бесшабашного
мужества, когда угодил в штрафбат и высаживался в Констанце. Так вот,
фамилию Ивана Александровича тоже переврали, и значился он как МААН -
два "а" в середине. И я утешился, плюнул на "мраморную слизь" и решил
выкинуть историю из головы. Не тут-то было! Зимой "Голубые дороги Родины"
привезли в родной Ленинград и развернули уже в нашем Манеже. На выставку
занесло одного моего высокого морского начальника, Героя Социалистического
Труда. И вот, когда он обнаружил бронзовый бюст рядового судоводителя,
а такое вообще-то положено при жизни только настоящим дважды
Героям, то начальник так обозлился на мою нескромность, что к чему-то
придрался и сделал мне дырку во вкладном талоне к диплому, а затем отправил
меня вне очереди на Охту на курсы повышения квалификации комсостава
флота.
Но и это не конец. Где-то еще через год звонит Гена и спрашивает, нет
ли у меня знакомых в Прокуратуре СССР. Я отвечаю, что пока нет, но в будущем
все возможно. Он орет, чтобы я прекратил шутки, потому что легендарный
бюст, когда "Голубые дороги Родины" везли уже с Дальнего Востока
в Клязьму, на родных сухопутных железных дорогах сперли. Из Хабаровска
мое бронзовое многопудье уехало, а в Клязьму не приехало.
Я говорю, что это вполне естественно и еще раз иллюстрирует любовь ко
мне всего нашего великого народа.
Генка обозвал меня идиотом и объяснил, что бронзу воруют даже с могильных
надгробий: делать какие-то втулки для передних или задних подвесок
"Жигулей".
Я ему сказал, что он сам дурак.
Генка слезливо сказал, что если это моя проделка, то он умоляет бюст
вернуть, ибо им, скульпторам-монументалистам, положен на каждый год лимит
бронзы - она острый дефицит. А он - Генка - сейчас лепит Семена Челюскина
- у того как раз юбилей. И рассчитывал перелить мой бюст в этого
землепроходца, но теперь все срывается.
Я говорю: какой может быть юбилей у Семена Челюскина, ежели никто не
знает дат его рождения и смерти? Генка говорит, что это не мое дело, а
что с него, с Залпова, высчитывают по рубль двенадцать копеек за каждый
килограмм моего портрета, хотя он лично никакого отношения к вагонной
краже не имел.
Я ему говорю, что если килограмм бронзы стоит рупь двенадцать, то это
не дефицит. И украли мой бюст влюбленные читатели, а не автолюбители.
Хотя, добавляю я то, с чего начинал эту грустную историю, то есть что
меня удивляет дешевизна в нашей стране некоторых бытовых вещей, о цене
которых узнаешь в ресторанах или гостиницах, когда кокнешь чашку, графин
или тарелку. И что не так давно в Доме кино я перевернул стол на очередного
своего режиссера-экранизатора, и обошлось все удовольствие в четвертак...
Генка меня не дослушал и бросил трубку. Бюст сгинул бесследно. Даже
фото не осталось.
Не скрою, я несколько огорчен таким концом этой истории, ибо явственно
вижу очистительный огонь, в котором плавится мое бронзовое бессмертие,
превращаясь во втулки для передней или задней подвески "Жигулей".
Ведь любой - самый средненький - человек огорчается невниманием к его
заслугам, готовясь к предстоящему - неизбежному - и, увы, уже вечному
забвению.
НАШ КОК ВАСЯ
После демобилизации из Военно-морских сил я работал в экспедиции по
перегону рыболовных судов на Дальний Восток через арктические моря. И
вот принимал однажды в должности капитана рыболовный сейнер на судостроительном
заводе в Петрозаводске.
Был 1956 год. Неразбериха в экспедиции царила страшная. Дизельное
топливо, например, которое переправляло нам рыболовное министерство,
захватила себе Карело-Финская республика и отдала сельскому хозяйству:
их тракторам пахать было не на чем; теплое обмундирование доставали чуть
ли не в Одессе. Словом, то одно, то другое, то третье...
Голова кругом идет, и очень ругаться хочется. А тут еще кока у нас
нет, и приходится водить команду несколько раз в день на берег, в столовую.
Этим всем и воспользовался старший помощник, чтобы уговорить меня
взять в рейс коком того беспалого Ваську.
- Кок, сами знаете, сегодня вещь дефицитная, - сказал мне старпом. -
Кока надо брать за жабру и тащить на пароход. А вы отказываетесь. Нельзя
таким разборчивым быть, товарищ капитан. Всякий дефицит всегда за жабру
хватать надо.
Старпом у меня был хороший. Молодой, правда, и не очень грамотный, но
умение хватать вовремя развито в нем было чрезвычайно. Помню, когда мы
уже пришли в Беломорск, чиф (так на морском жаргоне зовут старшего помощника)
однажды ночью три автомобильных покрышки где-то стащил. Из таких
покрышек самые хорошие кранцы получаются, а кранцев на судне у нас
недоставало.
Заботливый был старпом. Тут ничего не скажешь. Ему за эту заботливость
и "мешок завязали" накрепко. Да еще грубоват был, на глотку очень
сильный. Матросы между собой звали старпома горлопаном.
Вот он мне и сказал, что этого Ваську надо брать за жабру, пока другие
этого не сделали. Я объясняю Василию Михайловичу, что кок больно молодой
и никогда не плавал в море. К тому же уголовник - год в тюрьме
просидел. Совпадение у него еще такое нехорошее: на руке нет двух
пальцев, а фамилия Беспалов.
Старпом ударил себя кулаком в грудь и говорит:
- То, что Беспалов, это ничего. Его Васей зовут. Тезка он мой. А это
что-нибудь да значит. Мальчишка? Да. Против факта не попрешь. Но уже в
три геологические экспедиции съездил. Желание работать ну прямо-таки
крупными буквами у него на морде написано. Боевой, в общем, парень. А в
тюрьму по неопытности попал и молодости. В цирке был как-то. В первом
ряду сидел. А на манеже - тигры. У одного хвост из клетки высунулся и
вот по опилкам извивается. Вася за хвост ухватил, на руку его намотал и
ждет: что дальше будет? Тигр сперва удивился. Потом стал на свою укротительницу
зубами щелкать. А Вася все держит. Скандал получился. Васю за
хулиганство и упекли на годик. Интересный он парень. И характер в нем
есть, как видите...
Ну что тут скажешь? Действительно, симпатичный вроде парень.
Вызвал я его к себе в каюту для обстоятельного разговора.
Входит парнишка в замызганной спецовке, смущается, переступает рваными
ботинками и старается не смотреть мне в глаза.
- Сколько у тебя, морской бродяга, классов? И какова твоя специальная
подготовка?
- Да я еще не морской бродяга. Хочу только. А классов чуть меньше пяти.
- Что ж так мало?
- Не удалось у меня с учебой, - говорит. И впервые мне в глаза посмотрел.
Открытый взгляд, чистый. - Батьку, - говорит, - немцы убили.
Матка состарилась чего-то рано очень. И все болеет, болеет. Хворь из нее
вовсе не уходит лет десять, как война случилась. Сестренка зато у меня
уже в седьмой класс ходит. А я вот подрабатываю. Давно уже подрабатываю.
Ну, я, как это начальству в таких случаях и положено, говорю, что
ученье - свет, а неученье - тьма, и надо всем учиться.
Он сразу согласился, что это правильно, и стал просить:
- Я учиться когда-нибудь буду. А пока вы меня на работу примите. Как
вернусь с вашего плавания, может, сразу куда-нибудь и учиться пойду - на
курсы какие нибудь. Возьмите меня. Возьмите в море.
- Ну, а пальцы свои где оставил? - спрашиваю.
Он вздохнул, потеребил вихры, потом махнул рукой: мол, была не была.
- Проиграл, - говорит, - в карты.
- Так-так. Это уже в колонии, что ли?
- Там. Из-за фамилии. Чтобы в соответствие привести. Заставили урки.
- Зачем же ты, Вася, тигра за хвост трогал? Нехорошо ведь это. Аморально
как-то.
- Трудно мне вам рассказать, - говорит Вася. - Не умею я хорошо рассказывать.
- Нет, - требую, - сядь вот сюда на диванчик и объясни. Мне очень интересно
знать.
Вася сел, расстегнул воротник. Я дал ему папироску.
- Скучно мне тогда было как-то так, знаете. Скучно, товарищ капитан.
Вот и все.
- Как так: все?
- Ну, вернешься из экспедиции домой. А там все скучно так, кисло
как-то. Матка болеет. Ругает, что денег мало присылал, что непутевый я у
нее народился. Верка все клянчит чего-нибудь. Ребята-дружки поразъехались
или учатся. Отстал я от них, отвык. А учиться... ну не лезет ничего
в башку, товарищ капитан. И получается, будто кто окошко в комнате заколотил.
Вот я и... Получилось как-то так...
- Все понятно, - говорю я. - А теперь отвечай мне честно. Значит, как
вышел ты из тюрьмы, тебя на прежнюю работу не взяли? Вот ты на северный
перегон и подался. Здесь, мол, всех берут, люди нужны. Так?
- Так, товарищ капитан. Они - геологи мои - алмаз ищут. Секретное это
дело. И не берут меня. Морально я разложился, - так мне объяснили. А я
хочу путешествовать. Я с детства хочу путешествовать.
- Готовить-то умеешь?
- Умею я, товарищ капитан. Очень даже хорошо готовлю, - сказал Вася
быстро и убедительно. - И щи, и кашу, и лепешки.
Вечером я стоял на палубе, глядел на онежские сумерки и думал о том,
что до отхода остается двое суток. Впереди длинные переходы, трудное
плавание во льдах, а дух у меня уже не тот, чтобы всему этому радоваться.
Я и не заметил, как рядом очутился наш новый кок. Он стоял в той
же позе, что и я - нога на кнехте, локти на леере, - и тоже смотрел, как
сгущаются над водой сумерки. Не люблю я смотреть на такие вещи с кем-нибудь
вместе.
- Товарищ капитан, у меня труба дымит, - сказал мой новый кок и сплюнул
за борт.
- Ну, - сказал я, - и что?
- Дымит у меня труба, товарищ капитан.
- Наверное, надо прочистить.
- А и верно! - почему-то обрадовался кок и поддернул свои новые синие
штаны. Старпом уже выдал ему робу.
Я ушел на берег и вернулся поздно. Там от города до судостроительного
завода километров пять. Автобус не ходил: весенняя грязь по колено.
Пришлось пешком. Ботинки после этого похода можно было в местный краеведческий
музей ставить.
Пробираюсь я от трапа к себе в каюту мимо камбуза, слышу - там железо
звякает. Вот, думаю, прав старпом: молодой кок, но старательный. Трубу
чистит даже ночью.
Ранним утром кто-то стал дергать меня за ногу. Открыл глаза и вижу,
что это наш судовой механик.
- Что вы, - говорю, - спятили, что ли, механик?
- Полундра, - отвечает. - Разобрал ваш уголовник весь пароход на части.
И клотик с мачты отвинтил уже, и киль теперь начинает из шпангоутов
выбивать.
- Вы, Роман Иванович, в своем уме?
- В своем. В своем собственном. - И смотрит на меня, как тюлень на
белого медведя: с тоской и злобой. Надо сказать, Роман Иванович был
очень недоволен своей судьбой. Он думал, что по солидным годам, по солидному
опыту его на какой-нибудь большой пароход назначат, а его засунули
ко мне на сейнеришко. Вот он и злился на все вокруг и раздувал все
неполадки. Как говорят - нездорово их преувеличивал. Ну, думаю, и сейчас
преувеличивает. Не мог мальчишка за одну ночь весь сейнер разобрать на
части. Невозможно это.
- Разобрал ваш новый кок пароход на части, на мелкие кусочки, - повторяет
механик со злорадством. Из водопроводной трубы на камбузе теперь
бьет артезианский фонтан!
- Воткните, - говорю, - в артезианский фонтан пробку и не мешайте мне
отдыхать. Ваше это дело - забивать пробки, а не мое.
- Конечно! Ваше-то только их выковыривать.
- Это уж намек какой-то нехороший. Идите, забейте пробку, а днем мы
еще побеседуем. Сами вы подписывали приемочный акт, сами принимали такой
пароход, который за два часа мальчишка может на части разобрать.
Тут механик еще посердился немного и ушел. А я прислушался - и
действительно, вдруг слышу: шумит где-то вода, сильно так шумит.
Еще потонем прямо здесь, у причала, думаю. Обидно как-то: прямо у
причала потонуть в грязной воде.
Быстренько встал, оделся, прихожу на камбуз. А там дымовые и всякие
другие трубы на полу лежат. Только одна плита и цела. На плите кок сидит.
Увидел меня и облизывается от возбуждения.
- А вы, - говорит, - товарищ капитан, неправы были. Вовсе даже и не
надо было трубу чистить. Я теперь как разобрал все, то и понял. Это
просто наверху крышка есть в трубе. Чтоб дождь и снег не попадал. Так
она, эта крышка, наполовину прикрыта была. Вот и дым.
- Какого же лешего ты другие трубы трогал? - спрашиваю я у кока.
- Раньше-то, в поле, все проще было, - оправдывается он. - Там костерчик
разведешь - и все тут. А здесь устройство. Я его изучал на практике.
В это время появился старпом.
- Войдите, - просит, - в коковое положение, не сердитесь на него. Я
знаю, что вам давеча механик наговорил про Ваську. А я вам скажу, что
выхлопные газы из главного дизеля вместо атмосферы почему-то на камбуз
попадают, так это механику ничего...
И пошел-поехал на Романа Ивановича говорить всякие штуки. Не любили
они друг друга почему-то.
В общем, пришлось до самого выхода в море камбуз ремонтировать и команду
кормить по-прежнему на берегу в столовой.
А Васька, чтобы показать, как он старается, все сложные обменные комбинации
с продуктами устраивал. Мы последние дни ходили от причала к
причалу: то воду брали, то топливо, то балласт. И приходилось стоять рядом
с разными судами. Вот Вася это и использовал. Еще швартовые не закрепили,
а уже слышно:
- Эгей, дядя! Ползи сюда поближе! - кричал наш кок соседнему коку. -
Ползи, ползи сюда. Успеешь миски помыть.
- Чего ты гавкаешь, щенок? - отзывался какой-нибудь поседевший над
кастрюлями повар. - Чего ты, щенок, гавкаешь?
- Дядь, ты случаем раньше в ресторане не работал?
- Да, а что? - спрашивал повар и, вытирая руки, спешил к борту. Ибо
каждый корабельный кок работал когда-нибудь в первоклассном ресторане и
любит вспомнить об этом.
- А в каком ресторане, дядя?
- В "Приморском" во Владивостоке.
- Ух ты. В "Приморском"! Это хорошо. А томатный соус у тебя есть?
- Есть а что?
- Давай на томатный сок менять?
Кругом собирались матросы. Они у меня были совсем молодые - курсанты
из средней мореходки, практиканты. Приходил и старпом. Внимательно (как
бы не продешевил чего кок) слушал, потирал небритые щеки. Василий Михайлович
твердо верил, что небритые мужчины нравятся девушкам больше. Правда,
в море, где девушек нет совсем, он еще реже беспокоил себя бритвой.
В перебранке и торговле проходил час. Потом Вася тащил к себе на камбуз
бутыль томатного соуса и от радости напевал что-нибудь.
Занятный он был парень, Васька. И пел задушевно. Особенно удачно у
него получалось: "Я - цыганский барон! У меня много жен..." Но что бы
Вася ни пел, песня ему в работе не помогала. То клейстер из фигурных макарон
у нас на обед, то тюря из сушеной картошки.
Он очень старался приготовить что-нибудь поприличнее, наш новый кок,
часто показывал всем свое свидетельство об окончании поварской школы в
Ленинграде. Мне даже стало казаться, будто он не кончал ее. Плохо еще
было, что Вася не имел привычки к морю, и когда у Святого Носа прихватило
нас хорошим штормом, так даже клейстер из фигурных макарон он не смог
приготовить. То у него все сгорит, то перевернется, то плиту чаем зальет
и угли уже не раздуть. Двое суток мы только консервы и сухой хлеб ели.
Сам же Вася вообще ничего не мог взять в рот. Тяжело он переносил море -
едва ноги передвигал. Но моряк мог бы из него получиться. Душевные данные
для этого были у Васи: в койку он не лез - прятаться под одеяло от
своей слабости не хотел. Чуть живой ползет по трапу в кубрик к матросам.
- Ребята, - хрипит, - а что я вспомнил сейчас! Очень даже веселая история.
Посмеетесь, может быть.
В кубрике выбрасывает от качки ящики из рундуков и мигает свет. А Вася
уцепится за поручни на трапе и рассказывает слабым голосом:
- Вот был у нас в экспедиции один парень. Двухлетнего оленя сшибал с
ног. Зайдет с бока, как фуганет олешу плевком в морду! Тот брык - и с
копыт долой. И не шевелится больше. Это, значит, нервный шок называется.
Здорово, ребята? Или вот еще случай...
Ну, ребята и заулыбаются. Будто не было бессонных ночей, промокших
сапог и сырых простынь на койках. А пока Васька про оленя рассказывает,
у него в кастрюльках только пепел остается.
Но ребята не злились на него за плохой харч. Полюбили его ребята. Не
знаю за что, а полюбили. И прощали многое - и сухомятку, и тюрю из сушеной
картошки.
Да, так вот. Поддаваться морю Вася не хотел. Боролся со слабостью.
Дым из камбузной трубы задувало ко мне на мостик и в самую непогоду. Но
одного дыма мало. Дымом не пообедаешь. Механик делал мне по десять сцен
на дню.
- Что ваш кок коптит? Только пачкает небо этот уголовник. А я есть
хочу! Я в том уже возрасте, когда надо питаться регулярно. Мне по договору
нормальная пища положена, а где она? Где пища, я вас спрашиваю?
- Вы же видите, - растолковываю ему, - кок прилагает усилия. А это и
есть главное. Кок даже по ночам не выходит из камбуза.
Вася действительно по ночам в камбузе сидел. Это однажды сослужило
нам хорошую службу.
Я еще на стоянке механику говорил, что надо грузовую стрелу смайнать
до самого трюма и закрепить в лежачем положении намертво. А Роман Иванович
уперся и говорит: "Нет!" Показывает мне заводской чертеж, на котором
походное положение стрелы указано под сорок пять градусов к мачте.
- Если заводские инженеры так решили - значит, точно, - говорил мне
механик: он авторитетам очень сильно верил.
Ну, вот, когда у Святого прихватил нас норд-ост, то оттяжки у стрелы
не выдержали и лопнули. Тяжелый стальной блок стал с борта на борт по
воздуху летать, и вся стрела тоже. Вася той ночью сидел у себя в камбузе
и все пытался сварить что-нибудь. Вдруг по стенке камбуза как ахнет этот
блок. От удара краска и пробковая изоляция посыпались Васе за шиворот.
Васек чувствует: случилось что-то неладное. Выбрался из камбуза. Ночь
мокрым ветром насквозь полна. Пена через низкий фальшборт хлещет. Волна
с полубака накатом идет по палубе. Тучи над головой летят так быстро,
будто ими из пушки выстрелили. Свист и грохот вокруг. В такую кутерьму и
бывалый матрос не сразу поймет, в чем дело. Но Вася понял. Подскочил к
машинному люку - он ближе всего от камбуза расположен, - крикнул механику,
что стрелу сорвало, а сам полез к мачте. Как его блок не угробил -
это только Вася да тот блок знают.
Механик потом рассказывал, что, когда он вылез из машинного отделения,
Вася уже по стреле карабкался. А стрела с борта на борт перекладывалась,
и от креплений оттяжечных осталось одно только воспоминание.
- Щенок беспалый! - заорал Роман Иванович. - С ума ты съехал, что ли?
Сейчас за борт улетишь, стерва!
А Вася и ответить механику
...Поділитися у соцмережах
