Жанр: Юмор
Рассказы печального студента
...ческой форме. Одного не знали и не могли узнать на корабле -
до какой степени развития дошла эта жизнь и есть ли на планете разум.
Мощная газовая оболочка, безусловно необходимая для жизни на планете, не
давала возможности исследовать эту жизнь разведывательными аппаратами и
мешала рассмотреть жизнь с орбиты. Экипаж не мог накопить информации
больше, чем он уже сделал, находясь на орбите. Оставалось одно посадить
корабль. Экипаж долго не решался сделать это, ведь необходимо было выбрать
место посадки так, чтобы Жизнь не пострадала. Корабль был слишком велик, к
тому же для посадки была необходима почти идеально ровная и тверда
площадка, которая создавалась капсулой, сбрасываемой перед посадкой. Именно
поэтому большая плотность Жизни на планете, так вначале обрадовавшая
экипаж, теперь ставила трудную задачу. Большинство территории планеты
занимали системы жизни в разных фазах своего развития. Там садиться было
нельзя. Оставались довольно многочисленные, рассыпанные по всей планете
пятна с крайне низкой концентрацией жизни. Конечно, и при посадке на такое
пятно не исключались жертвы, но их количество было бы незначительно даже
при самом неблагоприятном исходе. К тому же, большинство таких пятен имело
довольно плоскую поверхность, которую легче было расплавить. После долгих
прикидок было выбрано самое крупное пятно, как наиболее безопасное для
Жизни место посадки.
В воздухе висел смрад. Сквозь нее с трудом можно было увидеть
небольшую точку. Она довольно быстро перемещалась по небу. Вдруг от нее
отделилась точка поменьше и стала, падая, стремительно увеличиваться.
"Маневры, наверное", - подумал Санчес и поднял боковое стекло в машине.
--
Убийство.
Еще поднимаясь на крыльцо и почуяв через незапертую дверь характерный
запах, я понял, что что-то случилось. Сердце мое застучало в тревоге,
вбежал в комнату и увидел трупы на полу. В воздухе вился дымок. Джо сидел в
кресле и спокойно курил. Он окинул меня ленивым взглядом и спросил:
- А что, собственно, ты так на меня смотришь? Я, кажется, давно
предупреждал, что сделаю это. Сегодня они меня довели. Вот результат.
- И тебе не жалко? Просто так оборвать жизнь - раз и все? Бог создал нас
равными...
- Только без проповедей! Я сам не хуже тебя могу их читать. Но ведь ты
знаешь, как я не люблю, когда мне мешают. А они! О боже, куда они только не
совались! Они поплатились за свой характер, рано или поздно кто-либо сделал
бы это, - он махнул в сторону трупов.
- Но позволь! Если уж говорить о характерах, то уж скорее твой характер,
Джо, виноват. Ведь я же спокойно уживался с ними, а тебе, видишь ли, они
помешали. В конце концов, можно было избавиться от них, не убивая.
- Издеваешься? Как будто не знаешь, что я перепробовал все. Я приложил всю
свою фантазию...
- Фантазию приканчивать...
- ..., но не смог избавиться от них. Пришлось пойти на крайние меры. Ну да
ладно, что теперь говорить, сейчас нужно заметать следы, - и, взяв веник,
Джо стал сметать в кучу скрюченные тельца рыжих муравьев.
--
07.01.90
Письмо.
Здравствуй, Наташа! По почерку ты, наверное, догадалась, что пишет
опять Виктор. Но вовсе не потому, что у Колька до сих пор не срослась рука.
Да и не ломал он ее. Ему все равно, а я счел, что было бы нечестно не
написать всего. Слишком долго мы переписывались и остается надеяться, что и
для тебя это тоже было игрой, как для нас. Я не ошибся, написав "мы
переписывались". Все письма, а не только последние, сочинил я. Колек их
просто переписывал, потом ему надоело, и чтобы оправдать свое долгое
молчание, мы придумали "сломанную" руку. Что ж, сэкономили время и бумагу,
я стал писать напрямую. Сейчас же, право, мы о тебе забыли совсем, лишь
твое последнее письмо напомнило нам, что ты есть. Не знаю, что ты делала с
нашими письмами. А мы твои - проверяли. Как школьные сочинения. И ставили
оценки. Надо отдать тебе должное - последнее время ошибок стало меньше.
Осталась главная - ты ошиблась в нас. Извини, я пишу, может быть, жестоко,
но так лучше. Меня ты не разу не видела, пусть же я заполнюсь тебе злым и
жестоким. А то вдруг все то, что насочинял в прежних письмах, ты примеришь
ко мне. Если эти письма сохранились - а ты наверняка хранила их до этого
момента - перечитай их. Эти письма с одинаковым успехом можно отправлять
кому угодно, заменяя лишь имя и незначительные детали. Вначале я писал,
даже не видя твоей фотографии, полагая, что все сойдет. Сошло, и даже
слишком далеко зашло. Все эти "чувства" я сочинил, мало того, я "раскусил"
и тебя, я заранее вычислял, что ты ответишь, и говорил Кольку, что на этот
раз ты напишешь. И ты действительно писала это, и мы смеялись и исправляли
ошибки. Потом Кольку надоела эта игра. Я продолжал. Хотя писал я от своего
имени, ты продолжала писать только ему так я и задумал. Что ж, пора
заканчивать игру. Забудь это все, поплачь и сожги все письма. Извини.
Всего хорошего. Не твой Витек.
P.S. Согласись все же, мои фантазии были не столь уж бездарны!
--
Мокрый декабрь.
Парень стоял, неумело куря и грустно поглядывая на редких прохожих.
Топтавшийся рядом мужчина подмигнул:
- Что, не пришла?
- А никто и не должен прийти.
- Ну-ну. И билетиков лишних нет?
- И не лишних тоже нету.
"И чего ради все так рвутся на этот концерт? Одно только название -
новогодний". Он выкинул недокуренную сигарету в лужу и побрел дальше.
Несмотря на то, что стоял последний день года, под ногами хлюпало. Погода
нисколько не походила на идиллический легкий морозец с пушистым снегом,
падающим с голубого неба. Небо было запачкано в серые облака, земля была не
лучшего цвета. За витриной закрытого магазина два отливающих нездоровой
синевой зайца идиотически улыбались, скача вокруг серебристой елочки. "Елка
искусственная, зайцы фальшивые, радость ненатуральная, да и весь праздник с
новогодней капелью не настоящий какой-то. А все тщательно делают вид, что
веселятся. На лицо - маску, улыбку - на завязочки, в рот - рюмочку, мозги -
в чуланчик, на душу - глянец. Чего бы не повеселиться? Не важно, что под
елкой лужи, а Дед Мороз - поддатый и усталый от детей - даешь праздник! На
улицах горят те же звездочки и факела, что и на 1 Мая - ерунда, что не по
теме, горит, мигает - и ладно. Пусть лучше не весь мусор вывезем, зато
снега навезем, горку на площади слепим - пусть тает. Елок нет - сосны
поставим, главное, чтобы иголки были, а там хоть пихта, хоть кактус.
Подарков нужно? Возьмем те, что еще есть, завернем похитрее, завяжем,
закрутим - поди, догадайся, что там все та же ерунда. Еще не весело? Музыку
включим. Не важно что, только погромче. Кому скучно, пойдут в гости и будут
с умным, но веселым видом делать грустные и глупые вещи, говорить приторные
и пошлые слова. В полночь чокнуться, хлопнут хлопушку, зажгут бенгальский
огонь. Поздравят, поцелуют, выпьют, зажуют. Потанцуют, посмотрят,
послушают, выпьют, поздравят по-афинскому, по-парижскому, по Гринвичу.
Допьют, уснут, кто лицом в салате, кто неизвестно где, с кем и почему.
Проснуться, постонут, опохмеляться, очухаются от праздника и смоют лоск,
почистят зубы, развязав завязочки, сняв маски и одев другие".
В январе, быть может, ударит мороз.
--
15.01.90
Чертова горка.
Колябина Иван Кузьмич не видел лет десять, и сейчас стоял, разглядывая
человека в гробу и пытаясь понять, что в том изменилось за это время. Они и
детьми в школе не дружили, а после виделись лишь несколько раз за тридцать
с лишним лет, да и то мельком. Но Иван Кузьмич счел себя обязанным придти
на его похороны. Погода была так себе, серенькая, и Иван Кузьмич не то
чтобы обрадовался, но почувствовал удовлетворение, когда все закончилось.
Он надел шляпу и, насколько позволяла обстановка, быстрым шагом направился
к выходу. Кладбище было тем единственным в городе, что непрерывно росло и
расширялось, и поэтому не удивительно, что задумавшийся Иван Кузьмич,
думая, что выходит с кладбища, на самом деле шел совсем в другую сторону.
Он пытался вспомнить что-нибудь о Колябине, но на ум приходили какие-то
дырявые мячи, велосипеды, какие-то сопливые мальчишки, но кто из Колябин
Иван Кузьмич уже не помнил. "Э-эх, годы летят! Когда-нибудь и я...
тоже...", - вздохнул Иван Кузьмич. Впереди на тропинке стоял мужчина не по
погоде легко одетый и смотрел на Ивана Кузьмича. "И чего уставился?
Обознался, что ли?" - подумал Иван Кузьмич и вдруг узнал мужчину. "Не может
быть!" - Иван Кузьмич силился сглотнуть, "Просто немного похож... очень
похож... Он!!!" В другой раз он мог бы ошибиться, но сейчас Иван Кузьмич
мог поклясться, что перед ним стоит тот, кого он совсем недавно внимательно
рассматривал и чей гроб закопали минут пять назад. "Ты... ты... ты...
ты...", - пролепетал Иван Кузьмич, поправляя зашевелившуюся шляпу, - "ты
ведь... я сам... но... но... но...". Колябин улыбнулся и шагнул на встречу.
Иван Кузьмич издал дикий вопль и, крича что-то бессвязное, спотыкаясь о
надгробия и ломая венки, побежал прочь. Он постоянно слышал за собой топот,
треск, чье-то тяжелое дыхание, несколько раз его кто-то хватал за полы
плаща, но каждый раз это оказывались кусты или ограды. Наконец,
обессилевший Иван Кузьмич добежал до шоссе и пробив насквозь ветхую ограду
кладбища, вылетел на дорогу. Проезжавший автомобиль только добавил
скорость, когда ему навстречу со стороны кладбища кинулся человек в порван
ном, грязном плаще, без шляпы и со всклоченными волосами. Иван Кузьмич
резко оглянулся. Никого. "Чего это я, с ума сошел, что ли? Да нет, ведь
видел же, своими глазами видел", - и Иван Кузьмич, утираясь рукавом и
постоянно оглядываясь, прихрамывая побрел по шоссе.
Семеныч несколько раз, чертыхаясь, чиркнул спичкой о коробок и, зажгя
огонь, с блаженством затянулся. Тихо (как ему казалось) напевая что-то, он
одел очки и сел у окна. На улице серый облезлый кот с достоинством
прогуливался между деревьями и делал вид, что клевавшие что-то голуби его
ничуть не интересуют. В прихожей загремели ключи. "Принес ее нечистый!"
Семеныч выкинул цигарку в форточку и помахал ладонью, разгоняя дым. Но его
старуха, вбежавшая (что за ней лет двадцать не наблюдалось) в комнату, даже
не заметила табачного запаха. "Ты, дед, только послушай! Сидишь тут, как
пень, и не о чем не слыхал!" Не дав Семенычу как следует обидеться на
"пня", бабка продолжила: "Мне сейчас Антониха рассказала... Ведь знаешь
Антониху из второго подъезда?" - дед не знал, но важно кивнул, - "так вот
она вчерась мужа своего покойного видала! Ночью проснулась, а он на стуле
сидит! А ведь лет десять, как схоронила! Она бежать, а не может! А он к ней
все тянется, сказать что-то хочет. Антониха с перепугу в шкаф залезла,
дверь перекрестила, да так до утра и тряслась тама. А утром в щелочку глядь
- нет никого. Она вот с утра в церкву сходила, свечку поставила - небось,
поможет. А бабки говорят, что это все оттого, что на чертовой горке черти
шабаш устраивают, на той неделе там огни какие-то видали!" "Тьфу! Сама дура
и бабки твои дуры! Делать нечего, вот чепуху и мелят. И я дурак, уши
развесил! Щас вон футбол кажут, а я тебя слушаю!" "Нехристь ты был,
нехристь и есть! Все черта поминаешь - вот припекут тебя сам ого рогатые,
посмотрю я на тебя!" Семеныч плюнул и, махнув рукой, пошел включать
телевизор.
- Я понимаю, капитан, что несерьезно это все. Вернее, сейчас кажется
несерьезным. А тогда я, признаюсь, струхнул порядком. Понимаете, сын-то у
Нины Ивановны уже год как разбился. А тут прибегает она ко мне, бледная
вся, слова толком сказать не может. Я ее успокаивать, а она на дверь
показывает. Я посмотрел... Двери у наших квартир, значит, напротив, моя-то
открыта, а у нее в дверях Игорь стоит, сын ее, значит. Тут я чуть не упал,
пошатнулся, значит, гляжу опять - нет никого. Наверное, надо было не к вам,
а к врачу, так ведь двое сразу не могут, значит, с ума сойти. Да и не знал
я, чего она испугалась, а ведь увидел то же, что и она.
- Да нет, Валерий Павлович, правильно вы к нам обратились. Дело в том, что
не первый это случай. Только вы это не говорите никому, незачем зря людей
пугать. Есть подозрение, что кто-то специально переодевается и пугает. То
ли ограбить хотят, то ли просто хулиганят сдуру. И слухи пускает, мол, не
Чертовой горке завелся кто-то. В общем, не беспокойтесь, разберемся во
всем, обязательно разберемся. А вам спасибо за информацию, пригодится.
Когда штурман вошел, капитал сидел, задумавшись. "Ну что, опять
сорвалось?" - "Опять. Не получается что-то, не додумали мы чего-то".
"Знаешь, о чем я подумал", - тихо сказал капитан и почесал левый нос, - "Та
мысль, что два одинаковых человека не могут существовать на этой планете в
одно время, верна. Но раз они никак не хотят вступать в контакт с кем-то
конкретным, то, может быть, стоит предложить им что-то бесформенное,
размытое, какие-то неясные белые контуры человеческого тела? В конце-то
концов, не в нашем же виде им показываться!"
Поділитися у соцмережах
