Жанр: Юмор
Лес
...цветом
глаз, появляющийся всегда вовремя, и исчезающий прежде, чем будет названо
его имя.
А Уинки, задумавшись, брел по тенистой, покачивающейся в воздухе
тропинке. Опомнился он только тогда, когда земля расступилась перед его
ногами. Сопровождаемый хихиканьем Страха, он начал медленное падение в
пенящуюся желтоватую воду реки Оккервиль.
Квотация из донесения Монбуркера Плиски,
полуденного стража кайфоломни.
Находясь на камушке, задремавши, открыл глаза и лицезрел при сем
зрелище плывущего, в виде тела, человека, каковой проплыл посредь течения,
под надзорной мне кайфоломней. Тело положением своим было премного
изумлено, но изрядно в лицевом выражении судя. Для изучения сего явления я
бросил в него камушком, но промахнулся. Оно плыло к заливу, быстриной
речки увлекаемо. О чем и докладываю Вашему Кайфоломству.
9
К исходу четвертого дня путешествия Уинки замедлил шаг и спросил у
короля Абессинских морей:
- Далеко до зеленого колодца?
Реакции на это не последовало. Они продолжали столь монотонно
продвигаться вперед по скрипящему фиолетовому песку. Впереди навязчиво
маячил фонтан Лотостроф. Где-то в горах, подальше, угадывались контуры
башен Гнилой деревни, а справа, в трех часах ходьбы, возвышались вершины
Черного леса. Уинки различал даже поблескивавшие на солнце таблички с
крестов погоста Тарталак. Однако его туманные, в родном смысле слова, ибо
голова и плечи были окутаны самым что ни есть городским настоящим серым
туманом, проводник, повинуясь одному ему ведомым приметам, вел его через
пустыню и не сворачивал с таинственного маршрута. А Уинк совсем не имел
желания идти через пустыню в одиночку, твердо памятуя наставления Маяка
Стрюкенбаха. Он с удовольствием смотрел на серые замшелые плиты, нагретые
солнцем, шелест зеленых волн, разбивающихся о песок, надтреснутый низкий
голос Маяка, повествующий о странных свойствах пустыни, простирающейся
между ними и таким казалось бы, недалеким лесом. От этих столь приятных
размышлений его отвлек шепот, ясно раздающийся где-то между ребрами
затуманенного короля.
- Да нет, Уинки, нам осталось прошествовать лишь до фонтана, а оттуда
путь свободен, так как подле него пустыня кончается.
Трудно описать, как это сообщение обрадовало Уинка. Дело тут не
только в том, что однообразные странствия по жарко-фиолетовой пустыне были
способны утомить и более спокойного человека, нежели наш герой. Разгадка
крылась в самой пустыне. вот почему близкий конец пути обрадовал его и
лишний раз подтвердил прозорливость старика Маяка Стрюкенбаха,
порекомендовавшего ему сметливого проводника.
Дело в том, что пустыня Эф испокон веков обладала таинственными,
загадочными свойствами, которые превращали ее из обычной второразрядной
пустыни в место в высокой степени примечательное. Путешественник,
переступивший ее границы, находился обычно в полной уверенности, что
пересечь ее не составит никакого труда, если действовать вполне, алогично
тому, что в обиходе носит название "один раз плюнуть". К исходу первого
года пути он обычно расставался с этим заблуждением. Спасти его могло
только чудо, явившееся в образе проводника, который одним ему известным
путем совершал переход в пустыне, такой маленькой на первый взгляд. Если
это не случается, путешественник обречен, ибо в пустыне Эф можно было идти
всю жизнь, не дойдя, однако, до ее края. Здесь случаются разнообразные
умопомрачительные штучки с пространством и временем. Раздвоение личности
здесь вполне обычное дело, а уж на пространственные деформации сверстки
горизонта никто внимания не обращает.
На знаменитого первопроходца Йогафа Альваоха здесь напали жидкие
леопарды, заставив маститого исследователя съесть три тома своих путевых
записок, что побудило его впоследствии отказаться полностью от
писательской карьеры, и до конца концов бледнеть при виде чистого листа
бумаги.
Сюда, на закате своей жизни удалился ученик Гратулитро Бренау
Вобосвийский, решив оставшееся до смерти время посвятить рассуждениям о
бренности всего имущего. Каково же было удивление его ученых коллег, когда
по истечении весьма короткого времени они столкнулись с ним в самом
дешевом кабаке села Труппендорф, причем великий ученый выглядел весьма
помолодевшим и веселым, восседая без всякого зазрения совести с кружкой
пенистого браво в одной руке и талией соблазнительной блондинки в другой.
Бренау толковал о воздушных ваннах и чувственных воздействиях, причем
блондинка хихикала так, словно ее щекотал целый полк профессиональных
совратителей.
Другой же ученик Гратулитро Зил дель Кротио, придя однажды в пустыню
для эксперимента по получению живых карпов из хорошо высушенного песка,
встретил там приблизительную свинью и после полуторачасовой беседы с ней
отрекся от своих научных взглядов и ушел в глубь пустыни с тем, чтобы
основать там курсы по отвинчиванию гвоздей.
Где-то, в этой забытой богом пустынной области, скрывалась система Эф
от которой пустыня получила свое имя. В свое время фракция Черной Пятки
возглавляемая Бруклером Сью Б-ым, отрядила экспедицию для отлова этой
таинственной системы, с тем, чтобы доказать, что такой вовсе не
существует. Но несмотря на предупреждения, Джунглио Смака, единственного в
мире специалиста по системе Эф, они напали на следы системы и углубились в
поиски настолько, что сгинули совершенно. Говорят, что летающие раки до
сих пор доставляют в Оккервильскую Академию Наук письма от этих искателей
научной истины. Только они написаны на никому ныне неведомом
древнеабруйском языке, и поэтому совершенно нечитабельны.
Однажды к фонтану Лотостроф выбежал оборванный человек по имени
Ослот, который во всеуслышание прокричал, что он нашел путь к дому
волшебника Эф. После этого он кинулся головой в фонтан, что положило конец
его откровениям, ибо в фонтане его немедленно поглотило пятое измерение.
От него остался лишь грязный черный ботинок, который доселе стоит там
напоминая всем о странных свойствах пустыни Эф.
Пока Уинки перебирал в уме все, что он знал об этой славной пустыне,
сама она незаметно пошла к концу. Так что, когда он поднял голову,
намереваясь всмотреться вдаль, перед его глазами красовался фонтан
Лотостроф. Король абессинских морей почтительно поклонился этому
знаменитому памятнику эпохи 2-. Затем, повернувшись к Уинки, поблагодарил
его за приятное сопутствие и извинившись за неотложные дела, нырнул в
фонтан.
Уинки уселся в тенечке и расслабился, вознося хвалу духу дорог. Еще
слава богу, что пустыня была вредна своим идеям в фокусе относительного
времени. Теперь Уинки находился на краю пустыни ровно за трое суток, до
того, как он упал в мутную воду реки Оккервиль. А это значит Миранда (он
ни на секунду не забывал своих обещаний) придет на погост послезавтра
вечером. Торопиться пока некуда, поэтому он медленно вытянул ноги, ощущая
в каждом мускуле приятную пустоту. Четверо суток пути это не сахар.
Подставив под вылетевшую из сумки сигарету руку, он небрежно закурил,
сказавши только:
- Лапонька, скажи лучше, который час?
Этого небрежного вопроса вполне хватило, и страшный мохнатый монстр,
готовившийся было к прыжку, ошеломленно фыркнул и отцепился от фонтанного
барельефа, тяжело рухнув на песок рядом с Уинком. Они помолчали. Затем
монстр смущенно пробормотал:
- Ну откуда же мне было знать, что ты из этих?
Помолчав еще и вдруг зардевшись так, что даже шерсть его приняла
розовый оттенок, о как-то очень неловко поднялся и сказал в сторону:
- Ну, я пошел.
- Постой, старик, - подал реплику Уинки почему-то голосом сугубо
положительного кинематографического героя середины шестидесятых годов.
Но если ты, о читатель, считаешь себя знатоком актеров...
Он вышел оттуда с сильной головной болью. Но, к несчастью, одной
головной болью дело не кончилось. Время от времени воспоминания
пробуждались в нем и он сам, испытывая некоторую неловкость, начинал очень
положительно хрипеть, петь странные песни, в которых на протяжении 2-3
аккордов, Люта успевает залезть на горы, с них упасть или совершить
какое-нибудь аналогичное по осмысленности действо, а в особо
затруднительных случаях, хрипанув как десять авторов вместе взятых, он
говорил: "Не трухай, старик, еще не вечер". Надо признаться, обычно на
людей или не людей, наивных и молодых это производит потрясающее
впечатление.
Но на этом способности Уинка не кончались, он еще много чего умел:
устало интеллигентно прикуривать, как молодой ученый, измерять человека
взглядом, если нужно показывать при этом всю глубину его морального
падения, как юноша, обдумывающий чутье, принимать настороженно-скучающий
вид, сквозь который проглядывает готовность дать бой всему нехорошему, что
только появится в пределах достижимости, как сотрудник кое-чего.
Еще много всяких вещей умел Уинки, но поскольку общеизвестно, что
совершенный кинематограф совершенно не в состоянии создать что-либо
похожее на произведение искусства и вообще кино явление упадническое. А
единственный неплохой кадр, когда-либо проецировавшийся на экран, входил в
самую первую ленту братьев Люмьер, не считая 2-3 кадров, которые были
вырезаны в фильме, сами знаете каком, сами знаете когда. Я боюсь, о
читатель, что тебе не понравился бы этот талант Уинки. Но, рискуя не
угодить, я все же тебе о нем, о всемилостивейший читатель ибо правда
повествования для меня дороже твоего одобрения или неодобрения.
Итак, Уинки переключился на тон сильного мужчины, при этом совершенно
покорил его неопытного и застенчивого собеседника. Оказалось его зовут
Вепрь Девственник, что он по натуре гуманен и мягок, а нападать на похожих
ему приходится, чтобы закалить свой характер.
- Понимаешь, Уинки, нельзя мне с таким характером, совсем он у меня
не мужской, робок я больно, стесняюсь.
Уинки не стал настаивать на дальнейших разъяснениях. Он лгал и без
того, что это лохматое чудовище с душой художника по уши влюблено в одну
ветреную особу, живущую скрытой Абессинией. Зовут эту красавицу Рыба,
Растущая Внутрь Себя. И неумелый в сердечных делах Вепрь, вот уже не один
век добивается ее благосклонности. Да, Уинки знал кое-что в воспитательных
целях, так что когда из фонтана высунулась клешня с письмом, Вепрь уже
знал, что закалять характер можно не только сваливаясь на голову усталым
путникам. Попутно он прослушал надзирательную лекцию о том, как нужно себя
вести. Клешня его проскрежетала:
- Письмо для этого, ну как его, ну это... Вепря Изденственного.
Обезумевший от счастья Вепрь схватил письмо со штампом
скрытоабессинского офиса. Воспитательная часть была на этом закончена и
Уинки, уставший до последнего предела, задремал.
Сны снятся всем: юному органисту с заплетенной косичкой, черной как
смоль головкой, видится по ночам Хаммонд С., на клавишах которого
маленькие омерсончики гоняются за маленькими куперенчиками, тех и других
подстерегает педаль, плотоядно щелкая переключателями. Одинокий бородатый
инженер грезит о дрессированных штеккерах и (в снах возможно все) о
неиспорченном аппарате. Еще в чьих-то розовых снах поп-фаны, подстриженные
под нуль, сидят на скамейках в парках культуры и отдыха, и, лузгая
семечки, слушают песни народностей Севера, исполняемые Клавдией Шульженко.
Даже старику ван Оксенбашу приснилось однажды, как он проводит первую
брачную ночь с трактором Кировец-700. Поэтому с нашей стороны будет
непозволительным заявить, что юношам, кончившим начальный курс чудес и
прошедшим практику среди каменных столбов Гершатцера и Буга, тоже могут
сниться сны.
Мы покинули его в тот момент, когда он устало уронил голову на грудь
и задремал, утомленный тяжелей дорогой. Последуем же за ним дальше, в
глубины подсознания с тем, чтобы как можно полнее уяснить, зачем мы
описываем жизнь Уинкля вот уже на протяжении девяти глав нашего
запутанного романа и намереваемся заниматься этим и дальше. И хоть
говорят, что сны являются лишь искажением действительности, однако же,
весьма часто Уинковы сны имели местом действия какой-то странный красивый
город, который иногда становится невероятно похож на первую любовь. И
пусть нам не понять логику Уинковых снов, пусть действия в них нам
покажутся невразумительными, бессмысленными, что ж, это только сны, кто
знает, какая правда заключена в них.
СОН Первый
Из-за левого плеча доносилось тиканье часов. Они были двухэтажными, с
окном на каждом этаже. Циферблат второго этажа казался мертвым, никому
непонятным символом. В то время, как шевелящийся в первом этаже маятника
кусок зубчатого колеса жили сейчас в настоящем мгновении, хотя и
механической, жизнью. Оглянуться на них было приятно. Чем-то напоминала
эта картина море времени в одном очень красивом фильме.
Фильм - это длинная целлулоидная лента, на каждом сантиметре которой
нанесены картинки и черная кривая сбоку. Если протянуть ленту через
специальный аппарат, то картинки будут вполне членораздельно двигаться, а
черная кривая превратится в слова и музыку. По идее, это должно
производить на тех, кто смотрит и слушает, определенное впечатление.
Когда они вышли под холодный дождь (дождь был еще и со снегом), так
что Тартусское шоссе, вылезавшее из-за кинотеатра, с отвечающим духу дня
названием "Эхо", было мокро, слякотно, а трамваи проезжали с грязно-белым
верхом (еще дул очень мерзкий ветер), стало ясно, что музыка никогда не
кончится.
Это ничего, что побеленский чернобородый человек, всегда
отстукивающий на чем попало биение музыки, горящей внутри него, человек, с
которого мы начали строить наш новый мир, шел другой дорогой. Мы
переживаем и то, что некому больше, не замечая окружающего, сидя на
краешке тротуара, осиливать премудрости второго голоса в эпоху,
отпечатанных нотах "Битлз", после этого в мохнатой серо-голубой сумке ждет
своего часа.
Больше схватываться в неравной битве с клавишами, даже спинами,
отчитываться за такты, не переживаем, нас двое, нас может быть больше
Музыка никогда не кончится, поэтому кто-то из нас встал на колени перед
синим с разноцветными зигзагами поверху листом, прикрепленным с другой
стороны забрызганного стекла. Показалось, что там в маленьком желтом
силуэте подводной лодки есть кто-то, кто помнит о нас, и верит, что пламя
никогда не погаснет.
Стол передо мной завален бумагами, окно открыто настежь. Тремя
этажами ниже подъехал прямоугольный индиго-желтый автобус, при виде
которого некому больше кричать, пугая случайных прохожих: "С шестого раза
ведь не сядем!" Некому так некому. Ведь все равно за окном огромные
зеленые деревья и голубоватое городское небо, и воздух на вкус все такой
же, с майской чуть-чуть горчинкой, а бумаги и беломора хватит до конца
дня.
Часы на стенке за левым плечом остановились, меня больше нечего не
связывает с мирным течением реки времени. Нас двое: я и вечный, как первая
влюбленность камня, Смольный собор, справа за окном. В твоем дне
лихорадочного остуживания секунды отбивают чего-то.
Что это было, а?
СОН Третий
Микрофон выглядел слишком неустойчиво, он опять порадовался, что
вовремя поставил на свою любимую гитару пьезокристалл, теперь можно петь,
не думая о том, что гитару не будет слышно. струны вздрогнули под сжатыми
пальцами, было слышно, как из этого касания рождаются высокие чистые
звуки. Они с гитарой понимали друг друга, как любовники, прожившие вместе
и дожди и солнце. "Ни одна женщина не умеет любить" - подумал он вскользь
и повернулся к фортепиано. Снизу, из зала не было слышно, что он сказал
тому, кто, словно падший ангел, касаясь клавиш распущенными черными
волосами, озабоченно возился с непослушной стойкой, но руки его, даже во
время разговора, гладили струны короткими, едва уловимыми движениями.
Потом левая рука приникла к грифу, а пальцы правой рубанули по струнам, и
уже начав петь, он впервые посмотрел в зал поверх микрофона, как поверх
прицела. Лиц он не видел. Как река, чувствовал течение своего голоса и
прикосновение берегов. Песня представлялась ему в тот момент живым
существом, девушкой, идущей по напряженному канату, напряженная под
холодным дыханием нацеленным на нее глаз. Она защищена лишь сознанием
своей беды, только это искренняя и жаркая любовь делает ее недосягаемой
для слов и насмешек.
Голоса сплетались в какой-то неистовой пляске. Руки, бьющие струны,
словно очерчивали бьющееся тело и кружева старинным узором рисовали
развевающиеся по ветру волосы на высоком голубом небе, и бледно - розовое
знамя любви. Они летели над холодной пустыней зала, как упокойный крик
рук, обреченный на смерть завтрашним днем, прекрасный в своем последним
забытьи.
Ты помнишь смятую лаской траву? Помнишь теплый, как парное молоко,
асфальт под босыми ногами? Помнишь? Так пел он, хотя слова пели о другом.
Песня о ночном прощальном прощальном ветре. Я подымалась девушкой, идущей
по пояс в лунной дорожке. И смех просто так, и пульс Финского залива под
руками. Он пел. Последний всплеск гитары был, как всплеск волны. И
защищенный от непонимания зала, так же как и защищенный от их мимолетной
любви, он опять недоверчиво покачал ненадежную стойку и сдвинув гитару на
бок, нагнулся, поднимая похожий на камышинку противовес. Только против
одного но не был защищен, где в конце зала безошибочно выбранное освещение
выхватило, как алмаз из песка. Черная тень, сразившегося и сбившегося к
плечам, побледневшим золотом, сладко опершись о стену, смеялась с кем-то,
даже не смотря в их сторону. Гитара заворчала в его руках. Когда он
опомнился и улыбнулся чересчур широко, сказав что-то пианисту, они
засмеялись, только пальцы его все гладили и гладили гриф, словно внезапно
ослепли.
А эта глава выйдет совсем короткой потому, наверное, что много листов
и исписал, пытаясь описать, что случилось, когда Уинкль проснулся. Ничего
из этого не вышло. Встреча сразу двух хороших людей оказалось мне не под
силу. Произошло собственно вот что:
Проснулся он и увидел, что толпа, заросшая мхом и подкосячной пылью,
преследует сбежавших от них вшей, ибо без вшей, ей, толпе, как-то не по
кайфу и жизнь не в жизнь. Тут появляется некий человек, Ходж Подж его
зовут, объясняет Уинку что и почему. Это он ведет Уинки в некое место,
место называемое Аю. Там все работают, ибо любят делать свое дело: музыку,
краски, всякие науки, что кому угодно.
Должно было бы еще следовать долгое безумное занимательное описание
Уинковых с Ходжем Поджем странствий по лабиринтам Аю, но это я тоже
опустил, ибо на бумаге все вышло скучнее, чем на самом деле. Вообще-то еще
много чего должно произойти: встреча с Мирандой, обернувшейся в самом
неожиданном и приятным образом и визит в замок Роудер На, совокупно с
историей графа Диффузора и еще кое-что. И самое нравоучительное и
героическое путешествие Уинка в хижину волшебника Эф где на самом деле
ничего нет, кроме кучи грязного тряпья. Но я это лучше поведаю за чашкой
хорошего чая, так что не будем забегать вперед. Значит шли они, шли, а
потом Ходж открыл дверь...
Когда же он открыл дверь, отступать было поздно. Перед ним в путанице
смешанного со снегом ветра, открылась бесконечность, площадь или поле,
пустое и плоское до отсутствия горизонта, только ночь и снег. В это время
он шел один, сосредоточась на том, как удобнее открыть глаза от колющего
снежного вихря и голос, заговоривший справа от него, сначала не удивил:
- Поэтому люди и становятся поэтами, собственная жизнь вдруг
оказывается мала. Изо дня в день одни и те же стены, друзья, слова. Ничего
не меняется, даже неожиданности приходится планировать самому. А ведь
невыносимо скучно знать, что утром проснешься самим собой и ничего не
сделать, чтобы к вечеру измениться. Ты начинаешь писать стихи, пытаешься
сказать о мире в тот момент пробуждения. И твоя сигарета пахнет как трава,
давно прожитым каким-то июльском утром. Но это длится мгновение много-два.
Но слова не удерживают этого, и умерев на чистом листе, теряют
единственность произнесения. Единственное только здесь и только сейчас,
прожитое дважды скучно. Следующая страсть-музыка. Там осмысленно все
окружающее, только поющие с тобой строки естественны и искренни.
Испытываемое тем, кто поет не имеет аналогов в реальности. Встроившись,
перебираемых тобой струн...
Когда же он открыл дверь, отступать было поздно -
перед ним в путанице смешанного со снегом ветра открылась
бесконечность. Площадь или поле, пустое и плоское до
отсутствия горизонта. Только ночь и снег. В это время он
шел один, сосредоточась на том, как удобнее открыть глаза
от колючего снежного вихря, и голос, заговоривший справа
от него, сначала не удивил.
— Поэтому люди и становятся поэтами. Собственная
жизнь вдруг оказывается мала - изо дня в день одни и те
же стены, друзья, слова. Ничего не меняется, даже
неожиданности приходится планировать самому. А ведь
невыносимо скучно знать, что утром проснешься самим собой
и ничего не сделать для того, чтобы к вечеру измениться.
И ты начинаешь писать стихи, пытаешься сказать о мире в
момент пробуждения, или когда вдруг сигарета пахнет как
трава давно прожитым когда-то июньским утром, но это
длится мгновение, много - два. Но слова не удерживают
этого, и, умерев на единственном листе, теряют
единственность произнесения. Единственное только здесь и
только сейчас. Прожитое дважды - скучно. Следующая
страсть - музыка. Там бессмысленно все окружающее, только
поющиеся тобой строки естественны и искренни.
Испытываемое тем, кто поет, не имеет аналогов в
реальности. Строишь из перебираемых тобой струн лестницу
поднимаясь по которой, твоя душа обретает вдруг
неповторимую возможность чувствовать, как не умеют люди,
кристалльно правдивую и тем не менее протяженную во
времени, как целовать только что выпавший снег.
Уинкль шел, забыв о снеге в лицо и боясь повернуть
голову, чтобы не спугнуть эту снящуюся явь. Идущий справа
говорил как бы самому себе, но этот слушающий он сам был
Уинкль, и он слушал.
— Но поется так раз, другой, третий. Потом ты
узнаешь закон правильного пения этой песни и становишься
богаче ровно на нее. Поешь следующую - эту ты уже прожил.
И раз от раза становится все меньше того, что ты можешь
петь. Начинаешь писать сам. Но пишешь... Вот уже утро, и
бесполезно - тебе больше не хочется.
Уинкль очень-очень осторожно скосил глаза вправо.
Человек шел вперед как бы поверх ветра. Он не обращал
внимания на идущего рядом с ним, на снег, на реальность
снежной пустыни, простирающейся вне всякого пространства
и времени. Странный, высокий, худой, в длинном черном
пальто, узком, как перчатка, в фантастических очертаний
меховой шапке, очень, однако, удобной, для ношения в
такую адскую погоду, и продолжал думать вслух:
— Тогда становишься актером и живешь каждый раз
чужой жизнью, которая всегда удивляет по-новому
выражением глаз собеседника.
Тени за его плечом, непонятные интонации в давно
знакомой фразе:
— Тут ты понимаешь, чего не хватало пению -
неожиданности бытия, мельчайших пустячков, которые делают
следующий миг неопределенным, возможность всякий раз
собирать жизнь иначе - меняешь реальность как господь
бог, сотни раз возвращаешься в исходный момент, чтобы
начать все с начала - а вдруг все изменится, и мы увидим,
наконец, свет. Однако же все остается на своих местах.
Пьесу не переделаешь, и финальная мизансцена одна и та
же. Это страшно - сотни раз прожить, искренне веря, что
изменишь мир силой своей веры, но придти к концу,
вспомнив каким-то десятым чувством, что все это уже было,
и все ты делал в никуда.
Человек помолчал несколько метров, и тоном ниже:
— Хотя, если верить, что мир неизменяем, то может
быть.
"А если нет?" - мысленно спросил Уинкль и мысленно
прикусил язык.
— Тогда опять начинаешь все сначала. Опять
начинаешь писать. Но на этот раз сам мир и чудеса,
которых не хватает, как родниковой воды, и этими чудесами
наделять мир. Вместе со своим героем проживаешь все пути,
которыми уже сам его ведешь, не имея понятия, чем они
кончаются. И вволю веселишься, переиначивая все одной
запятой. Как бог, создаешь мир, и как человек, обживаешь
его. Открываешь все двери своего мозга, и сквозь ледяную
корку логического мышления бьют ключи - истоки тех рек,
по которым проплывет ладья повествования. Только одна
беда - карандаш не успевает замечать всего - слишком
часто и со всех сторон вспыхивают зарницы. Ты следишь за
всем и опять-таки выбираешь один путь, и сколь прихотлив
бы он ни был, всегда остается мысль о том, что встретило
бы тебя на другой дороге.
Еще несколько десятков метров молчания.
— Еще хочется иногда поговорить с
Закладка в соц.сетях
