Жанр: Юмор
Сочинения
...мих участников фестиваля с российской
стороны:
Виктор Ерофеев:
- Мероприятие это не бессмысленное, потому что до сих пор
мы общались друг с другом не на уровне смысла, а на уровне
прагматики - политической, идеологической и даже культурной.
Уровень смысла предполагает включение двух ментальностей - их
возгонку и совместное кипение - и дальше мы понимаем, где мы
разны и где мы общны. Вообще, Бог нас создал разными не зря, но
нам эта разность должна быть в радость, а не в тягость, должна
придавать энергию, которую и дает это мероприятие.
- Довольны ли вы организацией фестиваля?
- В общем, да, хотя, конечно, если бы я был стратег, я бы
сделал иначе, постарался извлечь больше смысла, взамен светского
ожидания этого самого смысла, ведь остаются не решенными еще
многие глубинные проблемы. А так - слава богу, что мы
знакомимся, ведь наши народы парадоксальным образом близки, чего
мы за занавесами войн, недоразумений и прочих переплясов не
замечаем.
- Можно ли сказать, что происходят параллельные процессы в
нашей и немецкой литературе?
- Да, есть такое. Туман постмодерна покрыл всю Европу, но
это не локальная проблема и не болезнь, а просто примета времени
. Наше время - время полисемантизма, обожания кича, скрытого
цитирования и многих других вещей, которые спасают нас от
стерилизации и стереотипизации слова, в этом смысле постмодерн -
санитар леса, но не моральный, а просто на уровне языка. Мораль
к литературе не имеет прямого отношения.
Дмитрий А. Пригов:
- Не надо преувеличивать значение фестиваля. Мероприятие
это - маленькое событие на фоне гораздо более существенных
контактов. Например, тема фашизма овладела авторами российскими,
а в то же время даже по этому чтению видно влияние российской
стилистики и современного футуризма на немецких авторов. Мне
представляется, это индикатор более важный, чем сам фестиваль.
Как ступень взаимопроникновения он, конечно, интересен. Но если
проследить всю драматургию развития - она впечатляюща для обеих
культур и обоих народов. Русский и немецкий менталитеты,
склонные к пристрастию к тотальным утопиям, отражаются друг в
друге.и помогают понять эту драматургию. Что касается наших
литератур, я думаю, и там и здесь страсть и искренние
идентификации в конце концов возымеют преимущество над временно
постмодернистским дискурсом.
Лев Рубинштейн:
- Я полагаю, что роль таких мероприятий неправильно ни
недооценивать, ни переоценивать. Мне кажется, что любое
культурное движение в ситуации все нарастающей энтропии имеет
смысл. В целом, я очень тепло отношусь к немецкой славистике,
которая старается все понять, описать, оценить и сделать
достоянием культуры.
- Вы долго жили в Германии и можете сравнивать. Скажем, по
Бердяеву, Россия это как бы женщина, а Германия - воплощение
истинно мужского характера. Каковы ваши впечатления?
- Мой опыт пребывания там показывает, что из всех
заграничных государств Германия - наиболее "русская" страна. Я
даже как-то подумал, что это заведомо неосуществимая мечта того
среднего русского класса, который так и не возник.
Илья Фальковский
Александр Бренер
Интернационал неуправляемых торпед
М.: Гилея, 1996
Всем знакомым с творчеством Бренера мало-мальски
образованным ценителям искусства давно уже ясно: он - ведущий, а
то и лучший, художник нашего времени.
Теперь, приоткрыв этот сборник, можно убедиться - он еще и
великолепный поэт.
Чего стоят строки....Черт, тут понимаешь, что
процитировать-то нечего - не то что решимости не хватает, нет,
просто очевидно - зачем понапрасну копья ломать, все равно,
редакторы не позволят... Слишком уж издание приличное - зазря
почтенную публику обижать не будет. Вспоминается старый анекдот,
герои которого рассказывали друг другу анекдоты по номерам. Так
и сейчас - придется перечислять номера страниц. (Ведь, не правда
ли, лучше не портить авторское высказывание, комкая, вырывая из
контекста, оскопляя или стерилизуя?) Скажем, стихотворение на
стр. 34 - выдержано в духе восточной миниатюры, изящно и
прекрасно. Или - ни в коем случае не пропустите обращение к
Сорокину и Рубинштейну - страница семьдесят четвертая. Мощно
ревет там Бренер, чувствуется - второй Маяковский пришел... Во
всех ипостасях - от акций и фотообъектов до поэтической - Бренер
остается верен себе. (Знаменитый р. Баал-Шем-Тов учил: человек
должен выправить себя по трем напрвлениям: мысль - слово -
действие. Бренеру, судя по всему, это удалось.) Свою поэзию он
подчинил одной теме, одной Прекрасной Даме Свободы и
Революционности. Вот когда впору говорить о настоящей
мускулистости - мускулистости тела, точнее, отдельных его
членов, мускулистости духа, мускулистости строки. На память
приходит его лаконичное, мудрое изречение, почти афоризм:
"Настоящая любовь - это похоть". Оно многое раскрывает. Красной
нитью пролегая, упругой железнодорожной стрелкой простираясь,
восставшим перстом указуя, улыбается муза: вот он, перенявший
дыхание Горация и Овидия, подхвативший лиру, самостийный,
плывущий по волнам реалий нового времени, подлинный Поэт. Гордым
факелом, подняв голову, взметнулся ввысь, воссияв.
Рискнем все же напоследок завершить текст цитатой: "На небе
синими буквами написано слово..."
Не вышло. Три буквы.
Современное зарубежное литературоведение.
(страны Западной Европы и США): концепции, школы, термины.
Энциклопедический справочник.
М.: Интрада-Инион, 1996.
Вполне нужный, просто необходимый, справочник даже для так
называемого "широкого круга" читателей. Ведь все чаще на
страницах псевдофилологических, подлинно культурологических и
чисто литературных, ставших в последнее время почти научными,
текстов мы сталкиваемся с незнакомыми нам терминами. Да что там
сталкиваемся! Бывало, сами так и норовим в беседе ловко
ввернуть, щегольнуть неведомым словцом. Ляпнешь невзначай
что-нибудь вроде: "Эх, несмотря на всю маргинальность,
интравертность моего сознания, дискурса, не могу распознать
симулякр!" Тут, осекшись, призадумываешься: "А что это за
симулякр такой? Каким сачком его выловить?" Или: "Как же мне,
горемычному, отличить парадигму от синтагмы? Кому может быть
присуща нарочитая навязчивая нарративность - нарратору или
наррататору? И причем здесь масло масленое, то бишь,
дискурсивный диегезис? И что есть герменевтика, а что -
феноменология?" Толком-то и понятия не имеешь. Так вот, на все -
или практически все - эти наболевшие вопросы ответит
вышеупомянутый справочник. (Хотя, если быть до конца честными,
так сказать, глянуть правде в глаза, то вовсе не на все.
Никакого симулякра. к примеру, вы в нем не отыщите.) Отрадно,
что долго и трепетно ожидаемое пособие такого рода, наконец,
увидело свет.
Дмитрий Александрович Пригов (1940, Москва) - известный
поэт, художник, один из идеологов отечественного концептуализма.
Недавно издательство "Текст" выпустило книгу его стихотворений и
рисунков - "Явление стиха после его смерти." Выступает с
совместными перформансами со многими музыкантами, в частности с
группой "НТО Рецепт."
ДМИТРИЙ А. ПРИГОВ : " Я ПОШЕЛ В ПОЛЕ ГУЛЯТЬ, СЕЛ В СТОГ,
ПОСМОТРЕЛ НА НЕБО, И МНЕ ВСЕ СТАЛО ЯСНО."
И.Ф.- Читателям, наверное, будет интересно узнать, как и
где вы сейчас живете, больше за границей или здесь, в России ?
Д.П.- Живу-то я в основном здесь, потому что вы знаете, что
такое жить : жить - это там, где твой дом, одно дело ездить,
осуществлять проекты туда, но существование там - это как в
стеклянной капсуле, а ведь вокруг много новых проблем, и есть
такое понятие : дети - маугли, это мы с вами, дети совсем другой
культуры, и слишком поздно вникать во все это. Другое дело, что
их общество гораздо терпимей, скажем, в Нью-Йорке, в China town,
люди живут годами, даже не зная английского, передвигаясь от
кухни до магазина, не выходя за пределы квартала.
И.Ф.- Бываете вы, в основном, в Англии или Германии ?
Д.П.- Конечно, в Германии, Англия ни в какое сравнение не
идет ни по величине, ни по богатству, ни по открытости, к тому
же Германия - это та страна, откуда рекрутировались русские
царицы и дореволюционные интеллектуалы.
И.Ф. - Вы осуществляете свои проекты как художник или
поэтические тоже в равной мере ?
Д.П.- В равной мере не только поэтические, но и
музыкальноперформансные, поскольку западная культура более
ориентирована на культуру визуальную и
перформансно-энтертайнментную, т.е. развлекательную. Но, в
принципе, и к литературе большой интерес - проводят чтения в
книжных магазинах, в литература-хаузах (дома литературы - ред.)
и в литература-ферайнах (литературные общества - ред.). Публика,
кстати, во всех этих местах очень разная. В Германии существует
тип романтического безумного поэта, который живет литературным
трудом - не на публикации, но на стипендии, гранты. Это редкий
случай.
И.Ф.- Ваши работы покупают ?
Д.П.- Да, много купил музей Людвиг Форум в Аахене и в
Кельне - Людвиг Музей. Но в этих двух музеях вообще большие
коллекции современного русского искусства.
И.Ф.- Какое сейчас отношение к русскому искусству в целом :
идем ли мы в ногу с мировым процессом или заметно отстаем ?
Д.П.- Просто все стало на свои места. Термин русское как
таковое отпал. То есть оно уже не рассматривается как что-то
экзотическое, были волны китайская, кубинская, сейчас я даже не
знаю что там, но остались те, кто включился в интернациональный
компот. Они не отстают по уровню деятельности, но у них слабая
рекламная поддержка, скажем, за немцами стоят крупные немецкие
банки, собирающие коллекции, а нас спонсировал сам имидж
перестройки, за которым не было ни денег, ни музеев. Но судьба,
в общем-то, не такая уж и плохая : Кабаков, как вы знаете, в
элите первейшей, Комар и Меламид вполне известные художники, ну,
из Москвы держатся человек тридцать и из Питера человек пять.
И.Ф.- А с чего началась ваша поэтическая деятельность,
ведь, если мне память не изменяет, вы кончали Строгановское
училище, были собственно художником ? И еще, ранние ваши
произведения - это традиционная поэзия или вы сразу нашли, так
сказать, свое лицо ?
Д.П.- Да, начал я писать поздно. Все начинают лет в десять,
четырнадцать, а я запоздал, была атмосфера логоцентризма, поэты
были поп-героями, типа сегодняшних рок-звезд, ну, я и записал.
без всякого умысла, в мандельштамо-пастернако-ахмато-заболоцком
стиле, как и все, и знать не знал, что есть поэзия, в чем ее
смысл. Но я стал как художник заниматься соцартистскими,
концептуальными проектами и призадумался : а каков аналог этому
в поэзии? Ответа я найти не мог, в литературных кругах знакомых
у меня не было, посоветоваться не с кем... Все произошло очень
странно.
Однажды летом я поехал на дачу к моему другу, такому Игорю
Шелковскому - он издатель журнала "А-Я", художник, и ночью мне
что-то не спалось, пошел в поле гулять, присел в стог, посмотрел
на небо, и мне все стало ясно. Тогда же я написал свое первое
стихотворение - помните книжку "Исторические и героические
песни" ? Стихотворение это - "Сталин и девочка", затем были
"Калинин и девочка", "Ворошилов и конь" и т.д. Такой достаточно
жесткий поп-артистский, немножко анекдотический тип письма. С
этого началось то, что я и считаю своим поэтическим лицом. Свои
стихи до этого я стеснялся не только показывать, но даже
перечитывыать. Но в связи с моим новым проектом, о котором вы
знаете, написать к двухтысячному году двадцать четыре тысячи
стихов, поскольку в общую сумму они включены, мни пришлось их
показывать людям, все говорят, что стихи плохие, я им верю, но в
данном проекте это никакой роли не играет, тем более, что он
оброс несколькими сопутствующими проектами - один - это Винер
Славистик собираются все эти стихи издать, но тут сложность -
очень они медленно издают, я пишу быстрее, второй параллельный
проект свяэан с Интернетом, я ввожу туда двадцать четыре тысячи,
но это проект на следующие две тысячи лет, в течение которых
каждый месяц должно открываться по стихотворению. Сами стихи,
понятно - из предыдущих двух тысячелетий. А третий проект - это
проект такого филолога Максима Шапира. который собирается
прочитать эти двадцать четыре тысячи стихотворений к
двухтысячному году. Но он, правда, читает быстрее, чем печатают,
и уже прочитал две тысячи.
И.Ф.- Вообще это один из лучших наших филологов, и я думаю,
у него все получится, и его проект окажется удачным.
Д.П.- Да, будем надеяться, что к концу тысячелетия он не
разучится читать и сумеет прочесть.
И.Ф.- Вот сейчас, когда вы уже классик, видите ли вы
кого-нибудь после себя и можете ли предсказать дальнейшее
развитие поэзии ?
Д.П.- Знаете, когда нет двора, нет и шталмейстера. Статус
поэзии меняется. Поколение Вознесенского, Евтушенко,
Ахмадуллиной - это последнее поколение больших поэтов. Наше
поколение - это последнее поколение поэтов. Дальше "вакансия
поэта" если и есть, то в другом качестве. Существуют три способа
: первый - литераторы выступают в качестве преподавателей,
некоего академического истэблишмента , второй - перформансное
существование, например, рок-поэзия, для молодежи ведь тексты
Гребенщикова ничем не отличаются от текстов Парщикова, даже
более интересны, третий - коллаборация с визуальным искусством,
я вот, например, в своих визуальных вещах часто использую
тексты. Поэзия как таковая себя исчерпала.
И.Ф.- А что вы думаете по поводу периодичности культуры, то
есть, скажем, во времена римской империи возникали произведения
подобные "Сатирикону" Петрония или "Золотому Ослу" Апулея,
явления в чем-то похожие на наш постмодернизм, а потом в силу
разного рода внешних причин все повторялось, опять шел
классический этап и так далее ?
Д.П.- Схема маятника.
И.Ф.- Ну да.
Д.П.- Эта периодичность в культурах действительно
наблюдается. Она сменяется как стили рационально-конструктивный
и иррациональновитальный. В наше время -Модерн или, как еще
говорят, Арт Нуво, а потом конструктивисты. Более глобально -
осевые времена Ясперса... Другое дело, чтобы литература не
сжалась до трех салонов, не потеряла свое социальное значение,
иначе будет малоинтересно прослеживать на ней эти колебания. А
то она превратится в изолированное общество, такое
мегаэнтропическое, исповедующее странные идеи, которые в
дальнейшем включении в культуру будут иметь интересный эффект,
но на синхронном срезе получится аномалия.
И.Ф.- Не возможен ли, как когда-то культуру Рима обновил
приход варваров, приход извне в наше время, к примеру, культуры
африканских негров или растаманов Ямайки, или, быть может,
инопланетной ?
Д.П.- Приходы других культур - это очень интересно, но дело
в том, что алгоритм прихода исчерпан, помимо прихода было
ожидание прихода. А сейчас, что бы не пришло - ты понимаешь, ну,
пришло что-то новое. Ну и что ? Есть другие эвристические
стратегемы выхода. Исчерпан сам антропологический тип культуры,
в том виде, как он начался в постримское время, эпоху
Возрождения или Просвещение. Некоторые варианты предсказывают,
но обещанное приходит редко. Например, вся культура основана на
боли наших чувств, все остальное - лишь продление.
Быстродействие - это продление возможности перемещения; ноги,
лошадь, карета, самолет, ракета, сейчас Интернет - то есть это
собственно продление тактильности. Шпага, штык - это продление
кулака, но они продлили его уже до ядерного оружия, так что этот
кулак, упершись в стену, обратится на его посылающего.
Виртуальные пространства, продолжая функции продления, может
быть, конечно, придвинувшись к стене, способны на слом...Я
уповаю на новую антропологию, на генную инженерию, скажем.
Правда, здесь несколько сложнее, потому что виртуальные миры, о
которых вы говорите, имеют аналоги в антропологии, типа
мистического откровения или измененного сознания после
галлюциногенных препаратов, в то же время новая антропология в
иудеохристианском мире сталкивается с нравственным запретом "по
образу и подобию божию" - все-таки опыты над человеком -
табуированная зона, она связана с такими образами, как монстр,
монструозность, Полифем, все, что наделено отрицательным
семантическим фоном. Тем не менее мы приближаемся к генной
инженерии. Есть художники занимающиеся пересадками тканей тела,
что уже выходит за пределы "метафоры тела". А виртуальные
словокультуры - пока неясно, я участвовал недавно в симпозиуме
по новым электронным искусствам, и результаты там были
минимальны. Эти ли выходы будут путями преодоления
постмодернистской стагнации, другие ли - сказать пока
невозможно.
И.Ф. - Теперь вопрос на иную тему, более житейскую - как вы
относитесь к восприятию вас залом, мне показалось, что публика
зачастую на слух не воспринимает всей глубинной сущности вашей
поэзии, концепта, люди смеются, словно на выступлении сатирика
или пародиста ?
Д.П. - Ну, наверное, слушатель всегда прав. У меня есть
несколько уровней, один это уровень анекдотический, для того и
существующий, чтобы на него реагировали, есть уровень
версификационный, предназначенный для людей, занимающихся
поэзией - размеры, сбивы, есть уровень культорологический -
культурно-политические аллюзии, а есть уровень запредельный,
метафизический - драма невозможности личного высказывания и
прочее. Конечно, мне приятнее всего люди, которые могут прочесть
все четыре уровня, но на это рассчитывать невозможно. Я
предполагаю, что каждый уровень стягивает на себя все остальные.
И.Ф. - Когда-то лет семь назад я присутствовал на одной
квартире, и вы читали там произведение , где рефреном повторялся
вопрос : "Ты убил, ты убил ?" А потом следовало признание : "Я
убил !"...Именно звуком вы сильно повлияли на слушателей, все
были поражены, возникает такой вопрос, каким вы видите
соотношение звука и текста - является ли для вас звук неким
дополнительным измерением, позволяющим перевести плоскостность
текста в пространственность восприятия ?
Д.П. - То, о чем вы говорите - это отдельные мои писания, я
их называю оральными кантатами, они сугубо перформансные, их
можно исполнять вместе с музыкантами, я делаю в них упор даже не
на звук, а скорее на интонацию, суггестию крика, ора, для меня
важно это мантрическое воздействие. Хотя, как я уже сказал,
здесь есть и другой уровень - это мое отношение с этим типом
письма. Я там как бы отбегаю в сторону... Насчет перформанса :
наш с вами диалог - это тоже своего рода перформанс, но, в
принципе, я имею в виду специфический жанр, который позволяет
сохранять поэтическую позу, но уже в пределах полуспектаклевого
представления.
И.Ф. - Не касаясь работ Барта, как вы относитесь к проблеме
"текст и автор" , к мысли о независимости текста от автора, о
том, что тексты говорят между собой, и культура - это диалог
текстов ?
Д.П. - Я считаю, что это верно в отношении предыдущей
культурной традиции, нынешняя или последующая культура - это
скорее диалог авторов, к тому же при возможности запечатлеть
авторское поведение на видеопленку или компьютерный диск ,
возникает вариант перекодировки предшествующей культуры. Для
меня важнее поза, чем сам текст, Лермонтов важен не столько
текстами, а скорее позой мистагога, Пушкин позой болтуна,
Маяковский позой хулигана, стихи прочитываются мной через позу,
то есть поза оказывается первичной.
И.Ф. - Возвращаясь к концерту : как возникла идея вашего
совместного выступления с музыкантами из "НТО Рецепт" в клубе
"Табула Раса" ?
Д.П. - Мои взаимоотношения с роком достаточно старые, была
такая группа "Среднерусская возвышенность", где я принимал
участие, во времена андерграунда мы все составляли одну
слипшуюся массу, клецку такую, Гребенщиков, Цой, Артем Троицкий,
художники, писатели, все ходили по мастерским, пели. Со своими
джазовыми старыми знакомыми я и сейчас поддерживаю отношения,
устраиваем перформансы. А "НТО Рецепт" - друзья моего сына.
И.Ф. - Хотелось бы узнать, каковы ваши музыкальные
пристрастия , то есть, чтобы вы послушали в спокойной
обстановке, дома?
Д.П. - Я работаю ночами, рисую и всегда слушаю музыку -
классическую, люблю оперу : Моцарта, итальянскую, а так много
чего люблю - буддистскую музыку, Джоан Баэз, Боба Дилана, Битлз,
Квин, Спрингстина, Боуи, нашей поп-музыкой восхищаюсь, как кичем
- совершенно неземное создание Анжелика Варум, например...
И.Ф. - Замечательный есть проект - группа "На-на"...
Д.П. - Да, да, с большим удовольствием слушаю, весь круг
вокруг Аллы Борисовны замечателен, Влад Сташевский - одно
очарование слушать, настолько сер, Добрынин неплох, почти
конгениален Анжелике Варум, сентиментальная Наташа Королева куда
лучше, чем Николаев, он портил ее, Леонтьев хорош в своих
высокодуховных вещах...
И.Ф. - Малинин тоже неплох.
Д.П. - Неплох, неплох, но к сожалению мешает ему то, что у
него есть задатки голоса.
И.Ф. - А в литературе какие ваши предпочтения ?
Д.П. - Должен сказать, что читаю я только своих друзей, в
прозе больше десяти страниц прочесть не могу, мне проще прозу
читать в пересказе критиков.
И.Ф.- В русской литературе есть, к примеру, линия
Достоевского, более сюжетная, а есть линия Набокова, который
вообще называл "полицейским романом" романы Достоевского, линия
, так скажем. языковая, стилевая. Вам что ближе ?
Д.П. - Конечно, Достоевский. Но читаю-то я своих друзей, а
они приверженцы более стилевого отношения к прозе, скажем, Саша
Соколов - последователь Набокова. В то же время Виктор Ерофеев
скорее наследник Достоевского, эта страсть к скандалам, страсть,
превалирующая над изяществом отделки. Попов - скорее лесковская
линия, сказовая. А Сорокин ближе к Достоевскому, но всего ближе
к Чехову. Но теперешняя позиция Сорокина мне не ясна, он слишком
романтизировался, говорит о правде жизни и сам уже подпадает под
пародирование.
И.Ф. - Философией вы по-прежнему увлекаетесь ?
Д.П. - Это, да, но здесь как - дома-то я вообще читать не
могу, дома у меня рефлекс рисования, а рефлекс чтения у меня в
метро появляется, но так как прозу я не читаю, то только
философия и остается, ну минут по десять и хватает на Канта там,
Гегеля...
И.Ф. - А кино смотрите ?
Д.П. - Пока кино не дает возможность явиться автору, как
человеку, производящему текст и тут же его отменяющему. Цитаты,
аллюзии, затем актуализация сцен насилия - этот слой меня не
интересует.Тут я вижу сходство Тарантино и нового Сорокина.
И.Ф. - Ну, и в завершение, какие ваши ближайшие творческие
планы ?
Д.П. - Не знаю, пожалуй, наиболее интересное - это мой
самиздатский проект издания Сталина, я все прилагательные там
заменяю на "безумный" и "неземной". А так рутина - у меня есть
свой миф, я им и занимаюсь.
И.Ф. - Илья Фальковский
Закладка в соц.сетях
