Жанр: Юмор
Праздник Святого Йоргена
...стер, пиная паршивца ногой.
- Зажгли курильницы?
- Зажгли.
- Где цветочницы? Поторапливайтесь, черт вас побери! - кричит главный
капеллан растерявшимся девушкам.
Соборную невесту сопровождают дочери господ первосвященников, а цветами
занимаются дочери состоятельных горожан, с которыми особенно не
церемонятся. Одна из девушек, с перепугу уронив тазик, облила брыжи
казначея. Поднялась суматоха. Упали три корзины с цветами, и цветы
оказались в мыльной пене. К месту происшествия подоспели гроссмейстер и
капеллан. Девушки расплакались. "Цыц, - рявкает гроссмейстер, - берите
цветы, и марш отсюда!" Девушки, едва сдерживая слезы, выбегают из собора
через боковые врата.
Перед большим зеркалом стоит Давус, который должен сегодня дебютировать в
роли герольда. Пока он зубрит по бумажке текст, один слуга чистит ему его
единственный зуб, а другой штопает лопнувшие сзади штаны. Щеки дебютанта
пылают от волнения.
- Подождите! - умоляюще шепчет он цветочницам. - Ради бога, не спешите!
Хранитель плаща в сопровождении своего слуги входит в зал, где находится
драгоценнейшая из реликвий - плащ святого Йоргена.
Из люка, ведущего на крышу, появляется голова дирижера, который только ждет
сигнала.
- Играйте, дьяволы!
И нежные звуки музыки мягко разливаются в зеленой роще, окутанной вечерними
сумерками.
В притворе стоят служки с балдахинами и тихонько переругиваются. Но вот
кто-то постучал костяшками пальцев о косяк двери, и они испуганно
замолкают.
Паломники с нетерпением ожидают начала церемонии. У самой лестницы стоит
Франц, тяжело опираясь на костыли, а рядом с ним - старый Тобиас из Нокебю.
Тобиас что-то бормочет про себя, а Франц, следуя инструкциям, полученным от
Коронного вора, трясется как осиновый лист.
С левой стороны стоят молодые скептики из "башни", привлекая к себе
всеобщее внимание. Они собрались здесь, чтобы, во-первых, "лучше изучить
народ", а во-вторых, посмотреть на Давуса-герольда с рогом и в красном
трико. Вот Герман, затянутый в корсет и похожий на сушеную воблу; вот
Тимофилла, дочь секретаря; а вот хохотунья Роза, сестра Олеандры. Они
болтают и смеются, проявляя возмутительное неуважение к святыне, что
вызывает справедливый гнев и нарекания почтенных богомольцев.
Звучит музыка. Пожилые паломники держатся за руки, словно старухи перед
причастием, когда к ним подходит, бормоча молитвы, священник с облатками.
Внимание! Грянул марш первосвященников. Вот они, идут! Идут! Распахиваются
боковые врата, и оттуда торжественным и мерным шагом выходят
первосвященники в праздничных фиолетовых сутанах, расшитых красными
драконами. Вот они опускаются в свои кресла. За спиной у них толпятся
служки с балдахинами и маленькими зонтиками от солнца.
Воцаряется благоговейная тишина. Ведь в этих роскошных креслах сидят сейчас
семь могущественнейших мужей города, да и не только города, а всей округи.
Лица у всех становятся серьезными.
- Смотрите, это Давус! - шепчет Тимофилла, задыхаясь от смеха.
Хохотушка Роза закусывает губы.
На паперть собора выходит герольд - Давус, в зеленом, шитом золотом плаще,
- и трижды трубит в большой соборный рог. Руки у него дрожат.
- Секретарь соборного капитула приветствует вас, - кричит Давус срывающимся
голосом, - и открывает праздник чтением отчета капитула за истекший год.
Слушайте внимательно и не устраивайте давки!
Он уже весь взмок от волнения и старается не смотреть в сторону своих
приятелей из "башни".
Секретарь, жирный и равнодушный, выступает вперед и начинает читать
гнусавым голосом:
- Начинаем двести пятьдесят третий праздник святого Йоргена! Милости просим
к нам. За истекший год собор посетили восемнадцать тысяч паломников. Восемь
тысяч четыреста паломников прикоснулись к чудотворному плащу. Из них триста
десять чудесным образом исцелились. Двое подагриков частично обрели
способность ходить и бросили костыли. Сорок три человека исцелились в
святом источнике от чесотки, а здоровье всех остальных Значительно
улучшилось.
Юноши и девушки из "башни" толкают друг друга локтями и ехидно
переглядываются.
- Семнадцатого января сего года на соборе была поставлена новая труба.
Третьего марта мы понесли великую утрату. Ее преподобие соборная невеста
скончалась от крапивной лихорадки восьмидесяти четырех лет от роду.
- А вы бы окунули ее в источник! - наивно заметил старый Тобиас.
В толпе кто-то захохотал.
- А может, у нее была водобоязнь! - изрек какой-то крестьянин. Он, видно,
хватил лишнего и теперь с трудом держался на ногах.
Одни весело хохочут, другие возмущенно шикают на весельчаков. А секретарь
невозмутимо зачитывает параграфы отчета под рубрикой "Завещания,
оставленные в пользу собора". После каждой статьи он бормочет: "Да будет
благословенна память завещателя".
- Гроссмейстер, доклад зачитан. Снова выходит Давус, трубит в рог и
провозглашает, на сей раз более твердо:
- Слушайте все! Главный капеллан зачитает послание о бегстве святого
Йоргена из города!
Раздаются звуки фанфар, в толпе начинается движение.
Главный капеллан всегда производил на паломников очень сильное впечатление
своей могучей фигурой, громовым голосом и жизнерадостным бесстыдством. Это
был великий бабник, жадный и беспощадный ростовщик. Обирая свою жертву, он
ласково улыбался, а снимая с должника последнюю рубашку, щедро
расплачивался остротами.
Его появление на паперти паломники встречают рукоплесканиями. Польщенный,
он кланяется, а потом нараспев елейно произносит:
Подай мне манускрипт святой -
о древних временах рассказ,
рассказ бесхитростный, простой,
без лишних слов и без прикрас.
Слуга протягивает капеллану евангелие от Йоргена, и тот начинает читать.
Из восьми передних зубов, желтых и крупных, один у него недавно выпал,
однако это не мешает сластолюбивому старцу заигрывать с молодыми
прихожанками и паломницами.
- В старину, - начинает он, - многие знатные мужи нашего города... э-э...
вели жизнь весьма греховную.
- Они и сейчас грешат вовсю! - кричит кто-то из толпы, испортив капеллану
его многозначительную паузу.
Реплика передается из уст в уста и постепенно обходит всех собравшихся на
праздник. Волна шепота и хихиканья прокатывается от первых рядов до
последних и вызывает у входа в рощу взрыв безудержного веселья.
Лишь молодые люди и девицы из "башни" вдруг нахмурились, словно им нанесли
личное оскорбление,
- Чернь! - заявляет Тимофилла.
- Скоты! - соглашается Герман.
Наконец воцаряется тишина. В толпе происходит легкое движение, и два
здоровенных служителя отводят куда-то дерзнувшего нарушить тишину...
Капеллан собирается с мыслями и продолжает читать евангелие, и этот
священный текст помогает паломникам вновь обрести серьезность.
А в это время с Виселичного холма спускался странник в запыленной одежде
пастуха, в широкополой шляпе и с посохом в руке.
Это был Микаэль Коркис.
"Итак, теперь я - святой Йорген, и после трехсотлетнего отсутствия
возвращаюсь в родной город".
Он прошел через Крапивный луг, мимо старого водяного насоса и остановился
на опустевшей площади Йоргена, возле дворца гроссмейстера.
"Они поставили мне здесь памятник. Что ж, это неплохо. Но город безлюден.
Видно, все отправились к собору, чтобы посмотреть на мой плащ".
Так Микаэль вживался в трудную и рискованную роль, которую собирался
сыграть в этот, может быть последний, вечер своей жизни.
Солнце медленно заходило за лесистые горы, меж которыми извивалась
Курфюрстова дорога.
"А гонца от курфюрста пока еще нет! Если б он задержался хоть на один
день!"
Микаэль вдыхал теплый вечерний воздух (в последний раз), смотрел на дома (в
последний раз). Вся его жизнь словно была озарена золотистым сиянием
заката, и скоро, с последними лучами солнца, она померкнет.
А вокруг все было так торжественно, словно сами улицы стали золотыми,
окрашивая золотом быстротечное мгновение жизни. Дома были как жилище
мухи-однодневки, и люди были как мухи-однодневки, и сам он был как
заблудившаяся однодневка, которая делает последнее усилие, пытаясь украсть
еще один день, чтобы прибавить его к своей несчастной однодневной жизни.
В третий раз зазвонил в роще соборный колокол. Представление началось. Его
час настал. Нора.
"Надо будет зайти в мой собор, - подумал он, - Но сначала побреемся".
Он пошел в цирюльню и велел сбрить себе бороду. Пока его брили, он очень
серьезно расспрашивал изумленного цирюльника о событиях двухсот-, а то и
трехсотлетней давности.
Цирюльник просто терялся в догадках, а когда странный паломник расспросил,
как попасть к собору, и пошел по Брачной аллее, все, кто был в цирюльне,
столпились в дверях, чтобы поглазеть на него. А он все шел и шел, молодой,
красивый, властный и в то же время какой-то удивительно замкнутый. И все
подмечали, с каким любопытством он смотрит на дома и на людей.
По улицам города в рощу шел сам святой Йорген. До него доносились звуки
труб, и, с детства зная весь ритуал праздника, он мог легко сообразить,
какую часть йоргеновской пантомимы разыгрывают сейчас преподобные отцы. Вот
заканчивает свое выступление главный капеллан, а потом и его выход...
С трудом прокладывал он себе путь в густой толпе, собравшейся в роще. При
этом он настойчиво думал: "В последний раз, когда я был здесь, меня выгнали
из города. Триста лет скитался я по белу свету, видел, как рождаются и
умирают целые поколения людей, и вот я вернулся!"
ВОЗВРАЩЕНИЕ СВЯТОГО ЙОРГЕНА
Главный капеллан кончил. Собравшиеся уже дремали. Теперь они очнулись.
Гремят тромбоны. Гроссмейстер величественно встает и звонит в свой
серебряный колокольчик, требуя тишины.
- Начинается! - шепчут старые паломники.
- Ключарь! - восклицает гроссмейстер. - Передайте золотые ключи хранителю
лестницы.
- Гроссмейстер, ключи переданы! Сверху раздается удар гонга.
- Хранитель лестницы! Отоприте решетку, дабы народ узрел плащ святого
Йоргена.
В толпе мертвая тишина... люди вытянули шеи... позвякивает священный
металл...
- Гроссмейстер! Решетка отперта!
Два, удара гонга. В толпе движение. Начинается давка.
- Хранитель сада! Усыпьте лестницу розами!
- Гроссмейстер! Священная лестница усыпана розами.
Три удара гонга, оркестр исполняет бравурный марш. Господа первосвященники
встают и с молитвой уходят в боковые врата.
Гроссмейстер остается один на опустевшей паперти. Он делает несколько шагов
и опускается на колени. Подбегают служки и надевают на коленопреклоненного
гроссмейстера роскошный плащ из сверкающего как снег белого шелка, затем
белую шапочку, белые туфли и подают ему белый посох.
Музыка умолкает.
Гроссмейстер весь в белом торжественно выступает вперед, знаком требует
тишины и провозглашает:
- Итак, сейчас вам всем будет бесплатно явлен чудотворный плащ святого
Йоргена. Тот, кто пожелает прикоснуться к плащу, пусть обратится в контору
соборного секретаря и сдаст ему кружку святого Йоргена с установленной
законом суммой денег. Новые кружки с соборной печатью можно купить там же
сегодня и в течение двух последующих дней. Так откройте же... Ах да, пока я
не забыл: те, что стоят в задних рядах, не напирайте слишком на передние, а
то опять покалечите друг друга, как в прошлом году. Кроме того, соборный
капитул строжайшим образом запрещает богомольцам влезать на деревья, ведь
можно повредить кору, листву и ветви. Так что слезайте, а кто не слезет...
Откройте же священные врата!
Играет музыка, звонят соборные колокола, и паломников охватывает суеверный
ужас. Главные врата открываются, и на лестницу выбегают пестро одетые
мальчики и девочки с розами и кадильницами. Они радостно поют:
Малиновому звону
внимает весь народ,
и капитул священный
выходит из ворот.
На лестнице крутой -
плащ Йоргена святой,
тот, что со злобной бранью
был предан поруганью.
Из темноты собора один за другим, словно привидения, появляются
первосвященники в белых одеяниях, в высоких золотых шлемах и с длинными
золотыми копьями. Они несут синевато-зеленый плащ, весь запятнанный кровью,
а гроссмейстер стоит на коленях, воздев к небу руки и творя молитву.
И все паломники, как один, падают на колени. Женщины громко рыдают, мужчины
тоже всхлипывают.
Гроссмейстер поднимается с колен и, впадая в экстаз, восклицает:
- Словно облака, проносятся над землей тысячелетия, но невзирая на бури
времени соборный капитул неусыпно и стойко охраняет плащ святого Йоргена. О
благочестивейшие братья мои первосвященники! Снимите же ваши шлемы, сложите
ваши копья и помогите мне призвать нашего великого святого, странствующего
по земле.
Господа первосвященники преклоняют колена, а гроссмейстер громогласно
восклицает:
- О наш святой покровитель, где бы ты ни странствовал сейчас, услышь призыв
наш: святой Йорген!
- Я здесь, - неожиданно отзывается кто-то, В толпе паника.
- Святой Йорген!
- Я здесь, - повторяет все тот же голос, и толпа видит человека, который
быстро пробирается в толпе коленопреклоненных паломников.
- Святой Йорген! - рычит гроссмейстер как разъяренный медведь.
- Я здесь, - кричит в ответ Микаэль уже у самой лестницы. - Да, это я! Вы
сохранили мой плащ? - И прежде чем кто-либо успевает опомниться от страха,
он уже стоит па ступенях священной лестницы.
А вокруг него бушует буря возмущения и гнева. На дерзкого святотатца
обрушивается град проклятий.
- Он идет по священной лестнице!
- Он берет плащ!
- Безумный пес! Разве ты святой Йорген?
- Это мой плащ! - восклицает Микаэль. - Я Йорген, и я вернулся к вам...
- Он лжет! - визгливо кричит Тобиас.
- Хватайте его! - приказывают первосвященники страже.
- Я лгу?! - Это крик отчаяния. - Посмейте же коснуться меня, собаки!
Клянусь, если вы опять изгоните меня, как в мою брачную ночь триста лет
назад, то я вернусь в третий раз и камня на камне не оставлю от вашего
города.
- Это Йорген, - бормочет Тобиас.
- Это его голос, - кричит толпа. - Конечно, это Йорген, лучший друг
бедняков.
Тут поднялся такой шум и гам, что гроссмейстер совсем растерялся, и момент
был упущен.
Тогда решил вмешаться главный капеллан. Он грубо отталкивает гроссмейстера
в сторону и кричит, презрительно глядя на толпу:
- Да вы рехнулись? Святой Йорген мертв и лежит в могиле.
Весьма грубый промах, и Микаэль мгновенно пользуется этим.
- Я мертв?! - насмешливо кричит он и, сжав покрепче посох, с размаху бьет
своего дорогого родителя по лицу; посох раскалывается, а главный капеллан,
шатаясь, отступает на несколько шагов. Лицо святого искажено ненавистью и
гневом.
- Ну что, по-твоему я все еще мертв? - яростно наступает Микаэль на
оглушенного первосвященника. - Ничего, ты сейчас убедишься, что я жив, и
еще как жив, мерзавец, старый прелюбодей!
Паломники, гроссмейстер, первосвященники, герольды, служки, музыканты - все
ошеломлены этим страшным взрывом ненависти, испепеляющей как вулканическая
лава.
И тогда старый Тобиас бросается вперед и вопит, содрогаясь всем телом,
словно он сам получил взбучку:
- Коли ты святой Йорген, то сотвори чудо! Сквозь толпу протискивается Франц
и ковыляет на костылях к святому Йоргену.
- Чудо! Сотвори чудо! - молит он.
- О бедняга, - восклицает Микаэль, с жалостью простирая над калекой руки и
дотрагиваясь до него. - Встань и брось костыли!
Все сердца замирают, языки прилипают к гортани, а глаза вылезают от
изумления на лоб: калека выпрямляется, бросает костыли и пускается в пляс,
завывая от восторга:
- Я могу ходить! Я могу ходить!
Всеобщее ликование, буря радости; она то затихает, то разыгрывается с новой
силой; зрителей мороз подирает по коже.
- Он исцелился! Он исцелился!
Даже кавалеры и девицы из "башни" побледнели, словно их обсыпали мукой; они
изумленно смотрят на Этого сильного и властного человека с пламенным взором
и просветленным лицом.
- Что это? Разве на свете бывают чудеса? - заикаясь, бормочет Тимофилла.
А между тем калеки, с палками и на костылях, бросаются к Микаэлю.
- И меня исцели! И меня! И меня! - умоляют они.
- Не сейчас! - отвечает он, - Подождите до завтра! - А сам шаг за шагом,
уверенно и твердо поднимается на паперть, где сбились в кучу перепуганные
первосвященники.
- А ну, сейчас же подай мне плащ, старый мошенник! - кричит он прямо в лицо
гроссмейстеру, и голос его, отраженный стенами собора, несется над
притихшим людским морем и замирает в темно-зеленой листве Соборной рощи. Он
крикнул с такой великой ненавистью и силой, что оплевал все лицо
преподобного мужа.
- Помилуй нас, грешных! - вырывается у ошеломленного гроссмейстера, уже
павшего на колени. Но он тут же вскакивает и сам набрасывает плащ на плечи
святого.
Не давая опомниться господам первосвященникам, которые от страха совсем
потеряли голову, Микаэль отдает им распоряжения.
- Эй вы, ослы, - кричит он, указывая на казначея и секретаря (гроссмейстер
в это время поправляет на нем плащ), - идите и приготовьте мне ужин. Ведь
из-за вас, негодяев, я странствовал целых триста лет. Вы, обезьяны,
приготовьте мне ванну и постель. А вы стойте здесь и ждите моих приказаний.
Первосвященники лишь жалобно лепечут: "О наш милостивый господин!", "О наш
милостивый господин!" Зато простой народ ликует и бурно выражает свое
одобрение юному святому, перед которым склонились до земли старые надменные
тираны.
А Микаэль весь отдается пламенному неистовству идей, вдруг захлестнувших
его словно могучий вихрь. Теперь, когда его облекает плащ, он
величественным шагом подходит к краю паперти и знаком требует тишины,
полной тишины.
- Итак, да будет всем известно, - провозглашает он, - что святой Йорген
вернулся домой и отныне берет на себя управление святым собором. В
ознаменование сего радостного для нас события я отменяю все налоги и
подати, а также прочие повинности в пользу собора, отныне и присно и во
веки веков. Аминь.
По-прежнему царит гробовое молчание. Собравшиеся не могут осмыслить этого
неожиданного счастья.
Тогда святой Йорген поднимает вверх руку и кричит во весь голос, словно
перед ним тысячи глухих и тугоухих:
- Все налоги отменяю!
Только теперь люди уразумели сказанное. Лица их озаряет радость; это
радость освобождения от вековечных поборов; она кипит, бурлит и бушует,
волнами катится по Брачной аллее и разливается по площади, куда сбегаются
горожане и спрашивают, что случилось. Паломники парами пускаются в пляс,
старики бросаются друг другу в объятия - ведь им все-таки удалось дожить до
этой счастливой минуты. Женщины, рыдая от счастья, обнимают своих детей,
незнакомые люди радостно пожимают друг другу руки. Только Йорген недвижно,
спокойно и величаво стоит на паперти, ожидая, когда уляжется шум.
А тем временем у него возникают все новые и новые замыслы, один смелее
другого.
- Повелеваю в течение трех часов звонить во все колокола в честь моего
возвращения.
Новый взрыв восторга, и первосвященник спешит передать распоряжение святого
Йоргена.
- Затем приказываю: сегодня же зажарить на площади десять самых крупных
соборных быков для моих дорогих сограждан и гостей, наполнить до краев
самым крепким соборным пивом большую чашу, перед ратушей и отвезти по
бочонку соборной водки на все постоялые дворы города.
Последний первосвященник, низко поклонившись, бежит выполнять последние
распоряжения святого, а благодарные богомольцы запевают старинный псалом в
честь Йоргена:
Добрый Йорген, наш спаситель!
Благодетель! Небожитель!
Каждый вести этой рад -
в пляс пустились стар и млад!
Мы счастливей, чем князья,
мои милые друзья!
Не моргнув глазом, Микаэль принимает восторги и поклонение толпы. И тут ему
приходит в голову мысль, от которой самому становится весело.
- Превеликий гнев охватил меня, когда я узнал, что некий ужасный разбойник
по прозвищу Коронный вор осмелился пробраться на мой святой праздник,
словно Йоргенстад снова стал прибежищем воров и разбойников, как было
триста лет назад. Я спрашиваю, - Микаэль поворачивается к гроссмейстеру, -
почему мой капитул до сих пор не изловил этого мошенника?
Воцаряется тишина. Все смотрят на гроссмейстера.
- Да они просто не хотят! - кричит старый Тобиас.
- Отвечай же, гроссмейстер! - гремит святой Йорген, однако гроссмейстер
по-прежнему безмолвствует.
- Хорошо же!.. Господин гроссмейстер, я приказываю обшарить все постоялые
дворы, трактиры и погребки и во что бы то ни стало разыскать этого негодяя!
и горе вам, почтенные первосвященники, если он завтра же не будет болтаться
на виселице!
И снова в священной роще, уже окутанной вечерним сумраком, звучат возгласы
одобрения. Огонь из курильниц озаряет ярким светом юное волевое лицо
святого, и на фронтоне собора чернеет его гигантская тень.
- Однако я устал после трудной дороги и хочу отдохнуть. Ведь каждую минуту
может прийти моя невеста, а мне хотелось бы сначала принять ванну.
- Смотри, Йорген, не простудись! - кричит старый Тобиас со слезами
умиления.
- Завтра мы увидимся с вами на тропе Покаяния. Я со своей невестой поеду к
источнику и исцелю вас всех, дорогие мои калеки.
Святой величаво входит в собор, и огромные врата тяжело закрываются за ним.
Идут часы, а народ по-прежнему толпится у священной лестницы. Некоторые
побежали в город, чтобы рассказать о пришествии святого Йоргена, и в рощу
стекаются все новые толпы паломников, жаждущие узнать поподробнее о великом
чуде. То и дело раздаются рукоплескания, и радостные клики несутся вверх к
сумрачному фронтону собора, к священной лестнице, где только что стоял
святой и где теперь угасает огонь в соборных курильницах.
Но вот открываются широкие ворота с драконами, ведущие во внутренний двор
собора, и из ворот с грохотом выезжают телеги с пивными бочками и бочонками
водки. Потом слышится мычанье и появляются десять жирных быков, которых
гонят на площадь, чтобы там заколоть и изжарить.
Толпа начинает редеть, паломники с криком и песнями спешат на площадь. В
священной роще не остается ни души. Теперь здесь пусто и темно.
ВЛАДЫКА ХРАМА
Быстро и решительно вошел Микаэль Коркис в святая святых храма. Он
захлопнул за собой дверь и бросился на диван.
Он победил! Великий боже! Но сердце так колотилось в груди, что он
задыхался. Колоссальное напряжение сил, неистовство фантазии, отвага и
страсть - все приняло почти сверхчеловеческие масштабы; а теперь его вдруг
охватила слабость.
По лицу его струился пот. Судорожные рыдания сотрясали тело, как и в те
великие дни, когда он возвращался домой после исполнения роли Гамлета или
Отелло.
Слезы принесли ему облегчение, он успокоился и с удивлением подумал о том,
как просто все получилось, как просто, вопреки всем ожиданиям.
Когда наступил решающий миг, Микаэль и в самом деле забыл, кто он такой; он
был святым Йоргеном, владыкой храма, Йоргеном-мстителем. Роль захватила
его. Обман?.. Ну что ж, он совершил этот обман... Вот так священник, стоя у
себя дома с трубкой в руках, отсчитывает клейкие облатки к завтрашнему
причастию; одну из облаток он роняет на пол, другую преспокойно жует, ибо
на этикетке написано, что это всего-навсего тесто, вырабатываемое на той
или иной фабрике... Зато на следующее утро, стоя перед святым алтарем в
полном облачении, благоговейно и торжественно возьмет он двумя пальцами
облатку... ибо он уже вошел в роль и непоколебимо верит, что тесто это -
чудотворная кровь и тело Христово.
Он лицедействует настолько вдохновенно, что заставляет прихожан поверить в
то же самое... на одно мгновение.
Смерть занесла над Микаэлем свою костлявую руку. Он разыгрывал комедию,
герой которой мог каждую минуту погибнуть. Стоило ему хоть на миг потерять
уверенность в себе, и игра была бы проиграна.
И в эту решающую минуту он вдруг увидел омерзительную до тошноты физиономию
своего родителя-капеллана и почувствовал такую страшную злобу и ярость, что
все равно разбил бы свой посох об эту горилью морду, хотя бы за это ему
пришлось сойти в могилу.
Микаэль лежал и беззвучно смеялся, вытирая потный лоб. Последний раз он
видел папашу в тот самый день, когда мальчуганом пробрался в его дворец,
прошел через анфиладу комнат, приблизился к главному капеллану и сказал
спокойно, почти доверчиво, но не без вызова: "Ты - мой отец!"
Да-а-а!.. Надежда и счастье, вера и чистосердечие, улыбка и покой, мир и
радость для него и его семьи - все разлетелось вдребезги в тот день из-за
слов, сказанных мальчиком. Арест, плети, презрительный смех, бегство, слезы
матери, нищета, озлобление, преступления... Все началось именно с того дня,
когда он, десятилетний оборвыш, наивно подумал, что, если обездоленный
хочет обрести лучшую долю, ему достаточно прийти и смиренно, безо всякой
задней мысли напомнить о своем существовании.
Виной всему была кроткая и чистая душа его деда! Он сидел в это время дома,
в переулке Роз, согбенный, понурый, но неизменно кроткий и покорный. Ведь
он знал... знал... знал... что все это великолепие было с начала и до конца
ложью, однако, привыкнув к покорности, он уже не мог отказаться от своих
заблуждений; он сидел, склонив голову, как увядший цветок, и, стараясь не
видеть суровой правды, отчаянно цеплялся за то, что всегда было верованием
толпы: пусть это мерзко, очень мерзко, откровенно мерзко, безусловно
мерзко, и все-таки, кто знает, может быть... это и хорошо, вероятно,
хорошо, должно быть, хорошо, да, непременно, непременно, непременно
хорошо... а значит, так оно и есть - это хорошо!
Но Микаэль решительно отверг покорность и всепрощение, которым учил его
дед, и всю силу своей души, все свое мужество и страсть сосредоточил на
достижении одной цели: месть, месть и победа! И он добился победы, разбил
свой можжевеловый посох о физиономию самого мерзкого из негодяев.
Ожесточение дало ему силу одним могучим ударом подчинить себе и
первосвященников и богомольцев и в конечном счете принесло ему великую
победу, почти столь же непостижимую, сколь и полную.
Свершилось! Ха-ха-ха! Свершилось! Один за другим святые мужи выходили
вперед и падали на колени! Разум их молчит, а сами они падают на колени! На
колени!
Микаэль прекрасно знал, насколько мелок человеческий разум: стоит человеку
хоть немного разволноват
...Закладка в соц.сетях
