Жанр: Юмор
Пародии. Эпиграммы.
...то, — говорит, — елки-палки, у тебя, между прочим, лицо
индифферентное? Сходил бы, — говорит, — в баньку. Помылся.
А я говорю:
— Что ж, — говорю, — схожу. Помоюсь.
И пошел.
И что же вы, братцы мои, гражданочки, думаете? Не успел это я мочалкой,
извините за выражение, спину намылить, слышу — караул кричат.
"Никак, — думаю, — кто мылом подавился или кипятком ошпарился?"
А из предбанника, между прочим, человечек выскакивает. Голый. На бороде
номерок болтается. Караул кричит.
Мы, конечно, к нему. В чем дело, спрашиваем? Что, спрашиваем,
случилось?
А человек бородой трясет и руками размахивает.
— Караул, — кричит, — у меня пуп сперли!
И действительно. Смотрим, у него вместо пупа — голое место.
Ну, тут, конечно, решили народ обыскать. А голых обыскивать, конечно,
плевое дело. Ежели спер что, в рот, конечно, не спрячешь.
Обыскивают. Гляжу, ко мне очередь подходит. А я, как на грех, намылился
весь.
— А ну, — говорят, — гражданин, смойтесь.
А я говорю:
— Смыться, — говорю, — можно. С мылом, — говорю, — в подштанники
не полезешь. А только, — говорю, — напрасно себя утруждаете. Я, — говорю,
— ихнего пупа не брал. У меня, — говорю, — свой есть.
— А это, — говорит, — посмотрим. Ну, смылся я. Гляжу, — мать
честная! Да никак у меня два пупа!
Человечек, конечно, в амбицию.
— Довольно, — кричит, — с вашей стороны нахально у трудящихся пупы
красть! За что, — кричит, — боролись?
А я говорю:
— Очень, — говорю, — мне ваш пуп нужен. Можете, — говорю, — им
подавиться. Не в пупе, — говорю, — счастье.
Швырнул это я, значит, пуп и домой пошел. А по дороге расстроился.
— А вдруг, — думаю, — я пупы перепутал?
Вместо чужого свой отдал?
Хотел было обратно вернуться, да плюнул. Шут, — думаю, — с ним. Пущай
пользуется. Может, у него еще что сопрут, а я отвечай!
Братцы мои! Дорогие читатели! Уважаемые подписчики!
Никакого такого случая со мной не было. Все это я из головы выдумал. Я
и в баню сроду не хожу. А сочинил я для того, чтобы вас посмешить. Чтоб вы
животики надорвали. Не смешно, говорите? А мне наплевать!
А. Исбах ИЗ ДНЕВНИКА ПЕТИ ВОЯКИНА
1 апреля. Сегодня мама отвела меня на завод. Когда она ушла, я
испугался. Завод такой большой, а я такой маленький.
5 апреля. Вчера ходил по заводу. Сам. Честное слово! Очень красиво.
Руда шипит, металл клокочет, моторы шумят, ремни шелестят. А сколько всяких
там вентилей и гаек! Прямо дух захватывает.
5 апреля. Ночью.
Люблю я высокие трубы
И звездное небо в дыму.
Та-та-та, та-та-та мне любы
Та-ти-та, та-ти, почему...
8 апреля. Хорошо, честное слово, хорошо на заводе! Когда я подумаю, что
меня окружают рабочие и я среди них в центре, сердце наполняется радостью и
умилением, и прямо дух захватывает!
9 апреля. Сегодня одна работница спросила у меня, который час. Я
ответил. Вот ведь, оказывается, сживаюсь я с пролетариатом, могу
разговаривать с рабочими, и они понимают меня!
11 апреля. Нехорошо, очень нехорошо. Прямо буза получилась. Сегодня на
вечеринке ребята напоили меня, а одна дивчина полезла целоваться. Голова
болит. Мама! Я больше не буду!
12 апреля. Из партийцев больше всех мне нравится товарищ Клещенко.
Когда я вижу зеленые зрачки его мужественных серых глаз и. твердую улыбку на
простом пролетарском лице, сердце наполняется умилением и восторгом. Вырасту
— обязательно буду таким, как он!
15 апреля. Трудно и тяжело. Три часа провел в уборной. Уничтожал
оппозиционную литературу. Я не виноват. Это ребята мне подсунули. Какие
негодяи! Крючка к двери не могли приделать. Рука прямо заболела
придерживать...
10 мая. Ну вот, я уже на новом заводе. Веду новую жизнь, пишу в
центральные органы и товарищу Клещенко, которому сегодня отправил письмо
следующего содержания: "Дорогой товарищ Клещенко! Ну вот, я уже на новом
заводе, веду новую жизнь, пишу в центральные органы и когда подумаю, что и
здесь меня окружают пролетарии, сердце наполняется гордостью.
Спасибо тебе за то, что ты помог мне проработать и оформить мое
отношение к моим прежним ошибкам. Многое я осознал и уже вырос. Вчера уже
брился в парикмахерской сталелитейного цеха.
Посылаю тебе стихи, написанные мною сегодня ночью в чугунолитейном
цехе.
Люблю я заводские трубы
И звездное небо в дыму.
Вагранки, мартены мне любы,
Не знаю и сам почему.
Люблю всевозможный я скрежет
И шелест различных ремней,
И мысли мои уж не те же,
А стали как будто ясней.
Петр Воякин
P. S. Как твое мнение?
Р. Р. S. Погоды здесь стоят хорошие. Имеется пруд, в котором можно
ловить карасей. В общем, строительство развертывается. Приезжай!"
С. Клычков
КЛЫЧКУХИНСКИЙ ЧЕРТЯКИРЬ
Эх, теперь не те времена, что допрежь были. Теперь народ образованный,
на лисапетах ездит, ДРУГ дружку по проволоке за тридевять земель словогонами
хает. А чтоб с чертом за ручку поздороваться али домового со днем ангела
поздравить — и думать не моги. Гордый нынче народ пошел, едят его мухи с
комарами!
А ежели раскумекать, так нешто без чертей жить можно? Лешогоны, да
оборотни, да русалки для нашего брата, клычкухинского писателя, самое что ни
на есть разлюбезное дело.
Выйдешь в ополночь на лесную прогалину — экая благодать! — зайчья на
поляне скачет не разбери-бери. Почитай, тысчи полторы будет. Зайчихи, словно
девки, хоровод водят, песни поют и калган нюхают.
А уж чертячины этой — видимо-невидимо — инда глаза свербят. А в ушах
звон — то ли глав-черт Анчутка соловьем причмокивает, то ли ведьма кукушкой
кукует. Шут его разберет!
Конечно, городскому все черти на один лад. У городского глаз порченый и
плоть пришибленная. АН черти-то разные бывают. У иного бородка штопором, у
иного хвост загогулиной. А бывают и такие — ни бороды, ни хвоста, кругл,
как бабье колено. Одно слово... сунгуз.
Иной маловер усомнится и головой покачает. Дескать, мели, Емеля, --
твоя неделя. А мне што. Пойди-ка, проверь! Окромя пней да шишек еловых
ничего не увидишь. Потому черти народ дошлый. В городах, может, и есть, а
может и нет.
А в Клычкухине их тьма-тьмущая. И каждый мне сват и брат, и с каждым у
меня разговор душевный.
Недаром и кличут меня по всей округе — клычкухинский чертякирь.
М.Кольцов
О НРАВАХ ЗАХОЛУСТИНСКА
Прежде чем говорить о нравах уездного города Захолустинска, позволю
себе сказать несколько слов о Лондоне.
Как всем известно, пыль столетий покрывает стены Вестминстерского
аббатства, гранитную лужайку Трафальгарского сквера и внушительный живот
полисмена, олицетворяющего мощь великой Британии на перекрестке
Оксфорд-стрита.
Я не имею чести состоять фельетонистом "Таймса" (хотя позволю себе
заметить, что подписчикам этого достопочтенного органа было бы полезней
читать, не скажу — мои, но, если хотите, — наши фельетоны), тем не менее я
имел сомнительное удовольствие присутствовать на том балаганном
представлении, которое писаками из Скотланд-Ярда именуется большим
парламентским днем.
Нужно присутствовать самому, чтобы в полной мере оценить акробатические
способности гнусных разновидностей дряхлого парламентаризма.
Ллойд-Джордж, эта старая лисица с благопристойными манерами джентльмена
с большой дороги, вилял либеральным потрепанным хвостом.
Извините за выражение, Рамзай Макдональд показал высшую форму
социал-предательства, влезши к его величеству королю Георгу без помощи
казанского мыла. Наконец, Чемберлен — эта достопочтенная обезьяна с
моноклем и шанхайская гиена в смокинге — продемонстрировал непреклонную
твердолобость матерого консерватора.
Нужно ли ко всему сказанному добавлять, что нравы нашего Захолустинска
ни в малейшей степени не похожи на нравы Лондона!
Полагаю, что сами читатели сделают соответствующие выводы. Конечно, не
в пользу последнего. И правильно поступят.
Л. Леонов
ПЛОТЬ
Лось пил водку стаканами.
В дебрях опаленной гортани булькала и клокотала губительная влага, и
преизбыток ее стекал по волосатой звериности бороды, капая на равнодушную
дубовость стола.
Нехитрая ржавая снедь, именуемая сельдью, мокла заедино с бородавчатой
овощью. Огурец был вял и податлив и понуро похрустывал на жерновах зубов,
как мерзлый снежок под ногами запоздалого прохожего.
Оранжевая теплынь разливалась по тулову. Мир взрывался и падал в
огуречный рассол. Наступал тот ответственный час, в который выбалтывается
сокровенное и воображением овладевает апокалипсическое видение.
В ту пору и возникла в позлащенном оранжевом закатом оконце хмурая
иноческая скуфья.
Недоброй черностью глаз монашек взирал на пиршество.
— Ты чего, тим-тим-тим, уставился? — преве-село и пребодро воскрикнул
Лось. — Влезай, присаживайся. Как звать-то?
— Евразии, — проскрипела скуфья.
— Водчонки небось хочешь, индюшкин кот?
— Правды взыскую, — пробубнил Евразии, облизывая губную сухоть. --
Бабеночку бы мне.
— Эва, чего захотел! — Лось приударил стаканом по столу. — Дрова
руби! Тим-тим-тим! Холодной водой обтирайся!
— Красоты ясажду, — сипел монашек. — Нутряной огонь опалят младость
мою. Зрел я ноне беса. Бабеночку нерожалую. Персты пуховы... губы
оранжевы...
Все ярилось в нем: и манатейный кожаный пояс на простоватых чреслах и
бесстыжие загогулины нечесаных косм, высунувшиеся оранжевыми языками из-под
омраченной плотью скуфьи.
Смутительная зудь явно коробила первозданное Евразиево вещество.
— Не дури, парень! Не люблю! — прикрикнул Лось, дивясь иноческому
неистовству. — Смиряй плоть, блудливая башка. Тригонометрию изучай! Химию
штудируй!
— Пошто супротив естества речешь?! — возо-пиял Евразии и вдруг
преломился надвое в поясном поклоне. — Прости, брат во строительстве. Не
помыслю о греховном, доколе не обрету знаний указуемых.
Дуют ветры — влажные, как коровьи языки. В величавых, как вселенная,
дифибрерах крошится мир. В первозданной квашне суматошливой целлюлозы, как
разрешенное сомнение, зачинается бумажная длинь, и в не охватных немощным
глазом просторах возникает оранжевая пунктирь преображения Евразиевой плоти.
<А. Мариенгоф>
ВРАНЬЕ БЕЗ РОМАНА
(Отрывок из невыходящей книги Аркадия Брехунцова "Октябрь и я")
Как сейчас помню, была скверная погода. Дождь лил как из ведра. Мы
собрались в квартире старого журналиста и пили водку, настоенную на красном
перце.
За окном бухали пушки, татакали пулеметы и раздавались частые ружейные
выстрелы. Это был день Великой Октябрьской революции.
О, я хорошо познал всю прелесть восстаний, огненную красоту штурмов,
непередаваемую музыку боев и сладость победы!
Как сейчас помню, я всей душой стремился на улицу, но, к сожалению, на
мне было легкое осеннее пальто, и я боялся простудиться.
Тогда же я сказал историческую фразу:
— В октябре 1917 года я не вышел на улицу для того, чтобы в октябре
1927 года вышли на улицу мои произведения!
В тот же вечер я сказал свою вторую историческую фразу:
— Можно не участвовать в Отечественной войне и написать "Войну и мир".
Можно не участвовать в 1917 году в штурме Зимнего дворца и говорить в этом
дворце в 1922 году вступительные слова к кинокартинам.
События разворачивались с головокружительной быстротой.
Как сейчас помню, Ленинград переживал тревожные дни. Юденич подступал к
городу. Утром ко мне ворвался встревоженный и взволнованный мой друг,
известный литератор Юрий Абзацев, и сразу ошеломил меня, сообщив, что во
всем городе он не достал ни одной бутылки водки. В этот исторический день мы
были трезвы. Что делать? Величие гражданской войны не обходится без жертв.
Тогда же я под свежим впечатлением написал поэму "Алкогольный молебен",
которую в 1922 году издал в Таганроге в типографии Совнархоза.
Дальнейшие события разворачивались с еще более головокружительной
быстротой: мы к вечеру нашли водку.
Сережа Говорков, этот светлый юноша, погибший впоследствии во время
гражданской войны (в "Стойле Пегаса" в Москве ему проломили бутылкой
голову), достал бутылку водки, и под буханье пушек, татаканье пулеметов и
частые ружейные выстрелы мы распили ее во славу русской литературы.
Светлые, незабываемые минуты!
Я окунулся в события с головой. В качестве инспектора конотопского
унаробраза, куда я переехал из голодного Петрограда, я повел бешеную работу,
по 24 часа в сутки бегая по всем учреждениям за получением пайков.
Кому из участников гражданской войны незнакомы муки творчества тех
незабываемых
дней? Но из всех мук творчества самая незабываемая — овсяная.
Действительно, эта мука, в отличие от крупчатки, не один месяц портила мой
желудок.
Но что делать? Величие эпохи обязывает. Тогда же я написал свою вторую
революционную поэму — "Мимозы в кукурузе", изданную конотопским упродкомом
в количестве 85 экземпляров: 80 именных и 5 нумерованных, в продажу не
поступивших.
Эпоха обязывает!
Я снова окунулся в водоворот событий. Как сейчас помню тяжелые
незабываемые дни голода. Для того чтобы пообедать, мне, работавшему уже в
качестве редактора захолустинской газеты "Красная вселенная", приходилось
затрачивать массу энергии для получения спирта на технические надобности,
как например промывка шрифтов и — горла.
Здесь я не могу не вспомнить моего талантливого друга, литератора Костю
Трепачева, служившего помощником директора рауспирта. Это был необыкновенный
человек, сделавший много для русской литературы. Он снабжал спиртом многих
литераторов, живших тогда в Захолустинске.
К сожалению. Костя в 1923 году был арестован за лишний ноль,
проставленный им на накладной при получении спирта. Что делать? Эпоха
обязывает!
Между тем события молниеносно разворачивались: я женился на Ксении
Петровне Фельди-персовой, очень умной и образованной женщине (окончила
высшие кулинарные курсы в Самаре) и переехал в Москву. Как сейчас помню эти
незабываемые вечера
в гуще молодой русской литературы. В кафе поэтов подавали великолепные
пирожки с мясом и с капустой. Я тогда же написал свою знаменитую поэму
"Баррикады в желудке" и драматическую трилогию "Заговор поваров", к
сожалению, до сих пор не изданные.
Кипучая жизнь Москвы захватила меня без остатка. С гордостью могу
сказать, что в грандиозном здании, воздвигаемом советской эпохой, есть
немало моих кирпичей.
В журнале "Красная шпилька" была напечатана моя поэма "Бунт швейных
машин", в журнале "Красный трамвайщик" — роман "В огненном кольце А", в
еженедельнике "Красный акушер" — гинекологическая поэма "Во чреве отца"
(последняя переделана мною в пьесу и одновременно в сценарий).
Не могу не отметить, что я всегда шел в ногу с Октябрем. Например: я
участвовал в ВОССТАНИИ литераторов, требовавших повышения гонораров. Я
ШТУРМОВАЛ конторы редакций, от которых требовал немедленной уплаты денег за
непринятые рукописи. Я с БОЕМ БРАЛ авансы за идеи своих гениальных и потому
ненаписанных поэм.
В прошлом году я побывал за границей. Как сейчас помню мою встречу с
Максимом Горьким. Великий писатель земли советской был болен и через своего
секретаря любезно сообщил, что принять меня не может.
Эту незабываемую встречу я запечатлел в своей книге "Я и Горький".
Оглядываясь на пройденный путь, я с гордостью могу воскликнуть:
— Счастлив тот, кто жил в эту величайшую эпоху, не прячась от дыхания
Октября, не горя пламенным факелом, озаряющим путь грядущим поколениям!
Незабываемая эпоха! Светлые, неповторимые дни, которые дали мне массу
материала для поэм, романов и особенно для сценариев!
Об этих первых днях я могу сказать еще одну историческую фразу:
Поэтом можешь ты не быть, Но сценаристом быть обязан!
Г. Никифоров
ЖЕНЩИНА И СОЦИАЛИЗМ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Не знаю почему, но я родилась вполне сознательной женщиной. Уже в
детстве я прочла "Капитал" Карла Маркса и почувствовала всю фальшь
окружающей меня обстановки.
Моя мать умерла, а отец служил инженером в НКПС. Он был очень красивый
жгучий брюнет, ежеминутно дергал себя за нос, ездил в казенном автомобиле и
вскоре женился на другой женщине.
Ее звали Соньчик. Она была очень красивая шатенка и совращала меня в
голом виде в буржуазную жизнь.
Но ее слова не находили в моей душе отклика. Я прекрасно знала, что
путь женщины лежит в другую сторону. Я изучала Лассаля и Чехова, и мне было
ясно, что мой отец — бездушный специалист.
И я начала работать в стенгазете, а потом подала заявление в комсомол,
и райком меня утвердил.
Потом я узнала на практике, что приехал новый комиссар дороги Никита --
старый коммунист, со старым партийным стажем — и обратил на меня внимание.
Я хотела броситься под поезд, потому что мой отец — гражданин
Покровский — целовал комсомолку и вообще бабник, но поезд прошел другой
стороной и меня подобрал Саша Брякин — бригадир и беспартийный слесарь,
который и расскажет подробности о моем женском пути.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Правильно! Зовут меня Александром Мокеи-чем Брякиным, и я есть бригадир
и беспартийный слесарь и хотя человек простой, рабочий, но мысли у меня идут
по правильной дороге, особенно в рассуждении женской линии.
Когда приехала к нам файка Покровская со своим папашей, то, обсмотрев
своими рабочими глазами со всех сторон, сказал я себе: хотя фигура у нее
интеллигентная и красоты она неописуемой, но дух от нее идет наш,
пролетарский.
А тут подвертывается товарищ мой — Никита Шаронов, с которым мы
Перекоп брали, и вижу я, что у него вроде как замутнение насчет инжене-ровой
дочки.
Хотел было я не допустить, но увидел собственноручно, как Файка папашу
своего — инженера — кокнула по башке железным прутиком, — отмежевалась,
значит, и сразу мне в голову ударило, что с такой девкой Никита не пропадет.
Идеология у нее выдержанная и вообще не подгадит.
И заявил я Никите, что хотя пролетариату жениться не дозволяется,
особенно когда мост не достроен, но в данный текущий момент дело ясное и с
моей стороны препятствий не имеется.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Итак — мой женский путь подходит к концу. Я люблю Никиту.
За окном тихая, теплая погода. Сердце мое то сжимается, то расширяется.
Да, я должна быть женщиной, но должна идти рука об руку и нога в ногу только
с партийцем.
Я смотрю в окно и вижу его. Он идет по улице такой задумчивый, с таким
старым партийным стажем — с тысяча восемьсот восемьдесят девятого года.
И я выскакиваю за ним. Я догоняю и перегоняю его, и он берет меня под
руку.
Природа тиха и тепла. Поют птички. Сердце мое то расширяется, то
сжимается.
— Никита! — кричу я, схватив его за руку.-- Я здесь, Никита!!
Он молчит, но я знаю, что мы идем с ним рядом и будем идти прямо к
социализму.
Лев Никулин ВРЕМЕНА И НРАВЫ
Приступая к жизнеописанию моего героя, я мог бы рассказать о Панасюке,
знаменитом Тарасе Панасюке, потомке запорожских казаков, о ко-торых
чернобровые Оксаны и Одарки пели на вечерницах :
Нехай мене не ховают
Ни попы, ни дьяки,
Нехай мене заховают
Запорожски козаки.
Однажды ночью Панасюк исчез. Утром взошло щедрое украинское солнце.
Англия установила протекторат над алжирским беем, в Полтаве аптекарский
ученик Изя Цукерштейн сдал экзамен на аттестат зрелости, в Чикаго биржевой
крах превратил в нищих вчерашних миллионеров, современники плодились и
размножались. Илья Эрен-бург писал стихи, но Панасюка не было.
Пепел забвения грозил похоронить память о нем, но, как говорится у
Гоголя, — "отыскался след Тарасов".
Однажды мой герой и его спутница сидели на приморском бульваре. "Ветер
Индии обдувал их разгоряченные лица. Нужно ли говорить, что ее голова лежала
на плече моего героя? Они были молоды и говорили об Эрфуртской программе и
революции, о Бальзаке и заработной плате портовых грузчиков. Они были молоды
и верили в торжество разума и справедливости. Светало. Мой герой поцеловал
свою сверстницу в губы, и они расстались.
С той поры прошло двадцать три года. Во Франции менялись министерства,
Испания стала республикой, умер Пуришкевич, сын Изи Цукер-штейна окончил
консерваторию. Илья Эренбург перешел на прозу. Как сказал Саади:
Одних уж нет, а те далече...
О моя молодость! Где вы, шакалы Афганистана, скорпионы Герата и фаланги
Кабула? Где мои сверстники и спутники? Где ты, Вася Капараки, силач II
весельчак, бесстрашный разведчик и неутомимый покоритель вдовьих сердец?
Однажды летом мой герой шел по Петровке. Был один из тех жарких дней,
когда парижане пьют оршад и яблочный сидр, американы — коктейли и внуки
московских меценатов и присяжных поверенных — дедушкин квас.
Взгляд моего героя упал на вывеску. На полотняном щите замысловатой
вязью было написано: "ОСЬ ТАРАС з КИ1ВА". Сам Панасюк стоял за прилавком, и
его шевченковские усы грустно свисали над маковыми бубликами и медовыми
пряниками. Он не узнал меня. Я прошел мимо. Это была наша последняя встреча.
Прости, мы не встретимся боле.
Друг другу руки не пожмем...
На эстраде бесстыдно пляшут голые таитянки. Париж. Осень. Мы сидим в
ночном кафе на бульваре Марешаль. За соседним столиком Тарас Панасюк в
компании ротмистра фон Штриппке и корнета Ангурского пьет коньяк. Мой
приятель кушает раковый суп, вздыхает и берет за подбородок свою спутницу. Я
беру шляпу и ухожу.
Но не грусти, читатель. Мы еще встретимся. Однажды я расскажу тебе о
Шахсей-эд-Мульк-хане, великом современнике Вахсей-ибн-уль-Заде, чья пышная
биография, по свидетельству персидского поэта XI века Омер Хайяма,
Подобна грому в садах Гюлистана, Когда над ними поет соловей. Москва--
Мадрид-- Кабул-- Анкара-- Париж
Н. Огнев ЕЖЕГОДНИК КОСТИ РЯБЦЕВА
1920 год. Вчера спер из школы тетради и карандаши. Чуть было не
засыпался. Сцапала шкрабиха. Кричит: "Вор!" Дура! Мне дневники писать нужно.
А она разве понимает!
1921 год. Пишу дневники. Папенька ругается. Говорит, чтобы я делом
занялся. Чудак! Не понимает того, что я через дневники в люди выбьюсь.
Писателем стану.
1923 год. Даже рука заболела — до того много приходится писать. Зачеты
на носу, а у меня времени только и хватает на писание дневников.
1924 год. Спрашивал у Никпетожа: есть ли бог и хорошо ли я делаю, что
пишу дневники? Он сказал, что бога нет, а дневники писать нужно. Из них
можно потом полноЬ собрание сочинений сделать.
1925 год. Хорошо бы купить пишущую машинку. Тогда бы легче писать было
и скорее. Пристает ко мне одна дивчина, но я ее отшил красноармейским
пайком. Стану я с девчонками возиться, когда мне дневники писать нужно.
1928 год. Перешел на непрерывную неделю. Никпетож говорит, что к концу
пятилетки у меня обязательно будет полное собрание сочинений.
1930 год. Сегодня ровно десять лет, как я пишу дневники. Никпетож
чем-то озабочен. Когда я спросил, он сказал, что нужно пригласить
стенографистку.
1940 год. Моему сыну уже восемь лет. Сегодня он попросил у меня бумагу
и карандаш. Когда я спросил, зачем они ему, он ответил, что будет вести
дневник. Никпетож обрадовался. Говорит, что мне теперь беспокоиться нечего,
раз есть смена.
1950 год. Сегодня ровно тридцать лет, как я начал вести дневник.
Никпетож поздравлял. Сказал, что пока я и мои дети будут писать дневники,
старость его обеспечена.
1970 год. Сегодня пятьдесят лет, как я веду дневники. Пишем все:
сыновья, дочери, внуки. Никпетож хвалит и говорит, что теперь можно будет
издать полное собрание всех наших полных собраний дневников.
2020 год. Сегодня исполнилось ровно сто лет, как я пишу дневники.
Никпетожу поставили памятник на площади моего имени. Вышел пятьсот
двенадцатый том моих дневников. Теперь и умереть можно спокойно. Никпетож
говорит: рано. Надо еще писать. Ужас!
Ю. Олеша
РАСКАЯНЬЕ
Директору треста пищевой промышленности, члену общества политкаторжан
Бабичеву
Андрей Петрович!
Я плачу по утрам в клозете. Можете представить, до чего довела меня
зависть.
Несколько месяцев назад вы подобрали меня у порога пивной. Вы приютили
меня в своей прекрасной квартире. На третьем этаже. С балконом. Всякий на
моем месте ответил бы вам благодарностью.
Я возненавидел вас. Я возненавидел вашу спину и нормально работающий
кишечник, ваши синие подтяжки и перламутровую пуговицу трикотажных кальсон.
По вечерам вы работали. Вы изобретали необыкновенную чайную колбасу из
телятины. Вы думали о снижении себестоимости обедов в четвертак. Вы не
замечали меня.
Я лежал на вашем роскошном клеенчатом диване и завидовал вам. Я называл
вас колбасником и обжорой, барином и чревоугодником. Простите меня. Я беру
свои слова обратно. Кто я такой? Деклассированный интеллигент. Обыватель с
невыдержанной идеологией. Мелкобуржуазная прослойка.
Андрей Петрович! Я раскаиваюсь. Я отмежевываюсь от вашего брата. Я
постараюсь загладить свою вину. Я больше не буду.
У меня неплохие литературные способности. Дайте мне место на колбасной
фабрике. Я хочу служить пролетариату. Я буду писать рекламные частушки о
колбасе и носить образцы ее Соломону Шапиро.
Это письмо я пишу в пивной. В кружке пива отражается вселенная. На носу
буфетчика движется спектральный анализ солнца. В моченом горохе плывут
облака.
Андрей Петрович! Не оставьте меня без внимания. Окажите поддержку
раскаявшемуся интеллигенту.
В ожидании вашего благоприятного ответа, остаюсь уважающий вас
Николай Кавалеров. P. S. Мой адрес: Здесь, вдове Аничке Прокопович --
для меня.
Б. Пильняк
КОРНИ КОЛХОЗНОГО СОЛНЦА
Я — писатель Пильняк — в лето от рождества Хрис
...Поділитися у соцмережах
