Жанр: Юмор
Николай Николаевич
...я. А
эти падлы, не то что мы, которые всю дорогу в несознанке, раскололся и
тетку продал. Дедка - за кепку, бабка - за репку. Трясонули яблоньку и
всех, которых они прописали, начали выселять. Между прочим, тетке я каждый
месяц кешари шлю и деньгами тоже. Хуй в беде оставлю.
Значит, едем мы в такси, она ваткой чернила на ебальнике вытирает, а
у меня стоит от счастья, никто еще за чистотой моей не следил. Никогда!
Любили меня неумытого на сплошных раскладушках. Романтиком я был. Всегда в
пути, как сейчас говорят.
И оказывается, Влада Юрьевна еще до войны, студентами, крутила роман
с Кизмой. Но толку не вышло - целку до диплома он ей ломать не хотел, как
я понял. Тут война, Кизму куда-то в секретный ящик погнали, бомбу делать
или еще чего-то. Года через два появляется он весь облученный от муде и до
глаз и, сам понимаешь, на такую пиписку только окуньков в проруби ловить,
и то не клюнет. Трагедия! Хотели оба травиться. А Молодин, замдиректора,
уговорил как-то Владу Юрьевну. Хули, действительно, вешаться? И Кизма ей
согласие дал. Она зачем мне рассказывала? Чтобы я с ним был вежливым и
сожалительным. Чтобы матом не ругался. Она бы в его комнате жила, но
боится, что Кизма запьет от тоски, что с ним уже случалось.
Приехали, сгрузили вещи. Я и рассудил, как проводник: надо спускать
на тормозах. Взял бельишко и говорю Владе Юрьевне: "Поживу у кирюхи, а вы
тут не стесняйтесь, за все уплачено", и пошел к международному урке.
Спиртяги взял (лабораторию прикрыли, завтра не дрочить), можно и
накиряться. Выпили. Предупредил я его, чтобы поосторожней рассказывал, как
границу перепрыгивал до тридцатого года в экспрессах, а то космополитизм
пришьют. А бедный мой международный урка приуныл. Он же три языка знает и
четыре "фени": польский, немецкий и финляндский. Правда, на них только
полиция понимает и проститутки, но и так бы он на Родине сгодился, насчет
чертежи какие пиздануть из сейфа у Форда или дипломата полотнуть за все
ланцы и ноты дипломатические.
- Ты знаешь, лох, - говорит урка, - сколько я посольств перемолотил
за границей? В Берлине брал греческое и японское, а в Праге, сукой мне
быть, - немецкое и чехословацкое. Но в Москве - ни-ни! Только за границей.
Я ведь что заметил?! Когда прием и общая гужовка, эти послы становятся
доверчивыми. В Берлине я с Феденькой-эмигрантом (он шоферил у Круппа)
подъезжал к посольству на мерседес-бенчике. На мне смокинг и котел,
чин-чинарем. Вхожу, - говорит урка, - по коврам в темных очках, по
лестнице по запаху канаю в залу, где закуски стоят. Самое главное в нашей
профессии - это пересилить аппетит и тягу выпить. А послы могут за обе
щеки. На столе - поросята жареные, колбасы отдельные, в блюдцах фазаны
лежат, все в перьях, век мне свободы не видать, если не веришь. Попробуй
тут удержись... Слюни, как у верблюда, текут, живот подводит... В Берлине
вшивенько с бацилой тогда было. Все больше черный да черствый. Но работа
есть работа. Просто так щипать я и в Москве мог. Выбираю посла с шеей
покраснее и толстого. Худого уделать трудно: он, как необъезженный,
вздрагивает, если прикоснешься, и глазом косит, тварь. Выбираю его с
красной шеей в тот момент, когда он косточку обгладывает поросячью или же
от фазана, стонет, вроде кончает от удовольствия, глаза под хрустальную
люстру вываливает, падаль. Объяви ты его родному государству войну - не
оторвется от косточки. Тут-то я, - говорит урка, - левой вежливо за
шампанским тянусь, а правой беру рыжие часы или лопатник с валютой. Куда
там! Исключительно занят косточкой. Теперь вся воля нужна, чтобы
отвалиться от стола с бацилой. Отваливаю. Феденька уже кнокает меня у
подъезда. И подает шестерка котелок. Я по-немецки выучил, трекаю, себя
называю. Другой шестерка орет: "Машину статс-секретарю Козолупии!"
Феденька выруливает, и мы солидно рвем ужинать. Нагло работали. Кому я
мешал? Я же враждебную дипломатию подрывал и даже не закусывал, - сказал
урка и запел: - На границе тучи ходят хмуро...
Я сижу, слушаю заботливо. Подольше бы говорил. Посоветовал ему в Чека
написать, попроситься. Он говорит, уже писал и ответ пришел: ждать, когда
вызовут. Я ему не поверил.
- Что такое морганизм, - спрашиваю, - знаешь? - и рассказываю, как
мне его пришить хотели.
Международный урка загорелся сразу, забыл свои посольства и
экспрессы.
- Пошли, - говорит, - возьмем их с поличным. Пошли в морг!
А во мне такая любовь и тоска, что я согласился. Поддали для душка и
тронулись. Морг этот за нашим институтом во дворе находился. Зимняя дача.
Окна до половины, как в бане, замазаны. Свет дневной, какой-то бескровный.
Встали мы на цыпочки и стали косяка давить. Никого нет, кроме покойников.
Лежат они голые, трупов шесть, и с ихних бетонных кроватей вода капает:
обмывали. А в проходе шланг из стороны в сторону вертухается, вода из него
хлещет. Дядя Вася, видимо, забыл выключить. Не поймешь, где баба, где
мужик, да и все равно это. Ноги у меня подкосились от страха и слабости.
Ничего нет страшнее для меня - карманника, когда человек голый и нет на
нем карманов. На пляже я не знаю, куда руки девать. В бане, блядь,
особенно безработицу чувствую. Но там, хоть голые, без карманов, но живые,
а тут - мертвые. Полный пессимизм. А международный урка прилип к окну - не
оторвать. Прижег ему голяшку сигаретой, сразу оторвался, разъебай. "Хули,
- говорю, - подъезд раскрыл? Нету ничего интересного". А он уперся, что,
мол, наоборот. И что как угодно может он себя представить: и в
Монте-Карло, где он ухитрился спиздить у крупье лопаточку, что деньги
гребет (на хера ее только пиздить - неизвестно), и в спальне посла Японии
в Копенгагене, а в Касабланке он на спор целый бордель переебал,
девятнадцать палок кинул, пять долларов выиграл, и в Карлсбаде - в тазике
с грязью, ну, где хочешь, там он себя может представить. А в морге ("Век,
- говорит, - мне свободы не видать, изрубить мне залупу на царском пятаке
в мелкие кусочки") не могу - и все. Вот загадка, отрыжка курвы! Смотрю - и
не могу. И лучше - не надо. Эту границу никогда не поздно перейти. А пока
хули унывать?!
Еще поддали... Сидим в кустах, как лунатики, и поддаем. Я и плакать
тогда начал, ковыряю в дупле спичкой и реву, сукоедина, как гудок фабрики
им. Фрунзе. Международный урка думает, что я смерти и трупов перебздел,
нервишки не выдержали. А у меня одно на уме. Я говорю: "Смерть ебу,
понял?"
- Ты-то ее ебешь, - говорит урка, - а она с тебя не слазит, мослами
пришпоривает.
Тут я не выдержал и раскололся урке, что мою малофейку без моей
помощи перевели в организм Влады Юрьевны и попала она туда впервые в
истории. Как быть? Может, ковырнуть, а уж сам по новой накачаю? Или идти в
роддом с кешарем и букет в Ц.П.К.О. спиздить? Как я его на руки возьму и
баюкать буду? У меня, чую, комплекс неполноценности начинает вздрагивать.
Зачем они это выдумали, бляди? Разве не мог бы я просто палку кинуть со
своей-то злой малофейкой? И чего оргазму зря пропадать?! Я, сучий мир,
еще, слава богу, не машина, и муде у меня не сварное, не на гайках.
Правильно, - думаю, - Молодин - замдиректор - ломиком пизду искусственную
раскурочил, одно место мокрое осталось от нее - ебанутый нейтронами
Николай Николаевич. Обидно мне стало. Как быть?
Урка слушает, хохочет. "Такой инцидент был, - говорит, - у нас в
Воркуте. Один фраер пятерку волок, год оставался. Приезжает к нему баба на
свидание с пацаном-двухлеткой. Он ее с вахты вытолкал и разгонять начал:
"Падла такая-сякая, проститутка! Меня тут исправляют, а ты ебешься с кем
попало, алиментов захотела, шантажистка!" и даже опер возмутился: "Такая
нахаловка у нас не прохезает. Мы на стороне заключенных, да и личных
свиданий у вас не было, товарищ Ляпина, ни одной палки, потому, что муж
ваш - фашистская сволочь, отказчик, саботажник. Идите на хуй, откуда
явились!" Баба - в слезы, доказывает: "Приходил Ляпин в командировку, пили
и слова говорили". А Ляпин кричит: "Конвой, бей в нее прямой наводкой!
Пускай, сука, деньги проверяет, не отходя от кассы! Шантаж!" С тем баба и
уехала, а ведь Ляпин, сволочь, в побег по натуре ходил. Я один знал. Нас
тогда не считали даже. Мороз - сорок пять градусов, жрать - ни хуя и
убежать некуда. А Ляпин бегал. И все с концами. Наебется, как паук, и
обратно чешет. Талант громадный был: из Майданека бегал, не то что с
Воркуты. "Я, - говорит, - поебаться бегу, так как дрочить не уважаю из
принципа". Такого человека любая разведка разорвала бы на части. Я - говно
по сравнению с ним".
Много еще чего мы натрекали друг другу с уркой. В морг так никто и не
приходил похариться.
- Ты пей, кирюха, скоро конец, самое интересное начинается, а я
поссать сбегаю. Ладно, иди ты первый. Я постарше - потерплю. Ну вот! Ведь
правда, скажи ты мне, хорошо, если ссышь и не щиплет с резью, если, к
примеру, жрешь и запором не мучаешься. Принесет баба с похмелья кружку
воды, а ты ей в ножки кланяешься, и, блядью мне быть, не знаешь, что лучше
- вода или баба. И она загадка, и вода тоже. Ведь ее господь бог по
молекуле собирал да по атому: два водорода, один кислород. А если лишний
какой - то пиздец! - Уже не опохмелишься. Чудо! Или воздух возьми. Ты об
нем когда думаешь? Вот и главное. Хули думать, если его не видно! А в нем
каких только газов нет?! Навалом! И все прозрачные, чтобы ты, болван,
дальше своего носа смотреть мог, тварь ты, творцу нашему не благодарная,
жопа близорукая. "Не видно!" О воздухе, о воде, о ебле, о смерти... Тогда
и жить будем радостнее и благодарнее. Не жизнь, чтоб мне сгнить, а
сплошная амнистия!
По утрянке заваливаюсь домой, а Влада Юрьевна лежит вся бледная на
моем диване-кровати. Рядом Кизма пульс щупает.
- Что такое?
- Выкидыш.
Не удержался Николай Николаевич. Не видать Кизме мирового рекорда для
своей науки. На нервной почве все получилось. Замдиректора Молодин додул,
что у Кизмы она, и прихандекал с повинной. Для служебного положения он,
видишь ли, не мог не разводиться. А жить, мол, можно и так. Ебать, в
смысле. Не то пригрозил донести, что развращает в половых извращениях
недоразвитого уголовника, то есть меня, и через меня же вырастить миллион
узколобых для космоса задумала с Кизмой. Я так понял: Кизма его в живот
боданул и теткиной спринцовкой его отхерачил.
Влада Юрьевна и выкинула, когда мы с уркой надрались у морга. Я за
ней, как за родной, шестерил. Икры тогда до хера в магазинах было и
крабов. Я утром проедусь на "букашке" - и в Елисеевский, купить
чего-нибудь побацилистей. Ночью два раза парашу ее в гальюн выносил. Ведь
по нашему большому коридору ходить опасно было. Сосед - Аркан Иванович
Жаме - к бабам приставал, через окошко в ванну заглядывал, но трогать - не
трогал. Стебанутый был на сексуальной почве. Каждый день бабу новую водил
и подслушивал, как ссыт, и подсматривал шоколад из говна. Он же и стучал
участковому, что в квартире творится, особенно на Кизму, как он в гальюне
хохочет над чем-то. Кизму в Чека дергали, а он сказал:
- Смешно мне, гражданин начальник, что я человек - царь природы,
разум у меня мировой, а вынужден, однако, сидеть в коммунальной квартире и
срать как орангутанг какой-то. - Отбрил, в общем, Чека.
Короче говоря, выходил я Владу Юрьевну. Ходить уже начала. Я-то
сколько уже сижу на голодной диете, не дроченый на работе и не ебаный в
гостях. Веришь, яйцо одно неделю ломило, все распухло. Я пошел в гостиницу
Гранд-отель помацать, что с ним (там в прихожей зеркало во весь рост).
Подхожу, вынимаю, и, еби твою мать, - цветное кино! Яйцо-то мое все
серо-буро-малиновое. Тут швейцар подбежал - седая борода и нос, что мое
яйцо - шипит на ухо, в бок тычет: "Рыло, гадина, разъебай, на три года
захотел? Запахивай! Франция, эвона на тебя смотрит!" Гляжу, на лестнице
бабуля стоит. Наштукатуренная - аж щеки обвисли и, раскрывши ебало, за
мной наблюдает, фотоаппарат наводит. Швейцар подмышку меня и на выход. Все
еще вопит: "Деревня хуева! Ты бы еще в музей сходил! Для того ли в Москву
приехал?"
Я у него за такие речуги червонец новыми из скулы взял и ему же на
чай дал. Залыбился, гнида. Заходите, говорит, дорогие гости, всегда рады!
Вот такое состояние у меня было. Но характер имею такой: решение принимаю,
когда пора хуй к виску и кончать существование самоубийством.
Кемарил я на полу. Один раз не выдержал, рву кальсоны на мелкие
кусочки, мосты за собой сжигаю. Встал на колени, голову в ее одеяло и
говорю: "Не могу пытку такую терпеть - или помилуй, или кастрируй".
И что она мне отвечает? Не удивилась даже. Что ей отдаться не жалко,
только ничего не выйдет - она фригидная. Не путай, мудило, с рыбой фри...
И кончать, мол, не может - ей все равно. Так и с замдиректора жила. Если
он залазит на нее - только рыло воротила и брезговала. Но муж есть муж,
хоть и залазил раз в месяц. Стою на коленях, уткнувши лицо в одеяло, и
дрожу. А она говорит:
- Вам, Николай, лучше с рыбой переспать, чем со мной. Такая женщина,
как я, для мужчины одно оскорбление. Только не думайте, что жалко.
Пожалуйста, ложитесь, снимайте тапочки.
Ну, думаю, Коля-Николай, никак нельзя тебе жидко обосраться, никак.
Сейчас многого не помню. Не до разглядываний было, разглаживаний и
засосов. Не помню, как начал, только пилил и урку международного
вспоминал. Тот учил меня, что каждая баба вроде спящей царевны, и нужно
так шарахнуть членом по ее хрустальному гробику, чтобы он, сука из Дома
Фарфора, на мелкие кусочки разбился, и один кусочек-осколочек у бабы в
сердце застрял, а другой у тебя в залупе задумался. Взял я себя в руки и
чую вдруг такую ебитскую силу, и забиваю не чтоб серебряным молоточком, а
изумрудной кувалдой заветную палочку, и что не хуй у меня, а цельный
лазер. И веришь, что не двое нас, чую, а кто-то третий - не я и не она, но
с другой стороны - мы же сами и есть. Ужас! Кошмар! Я тебе скажу - было
страшно: отскочит мой сигизмунд власович от ее хрустального гробика и не
совладает с ее фригидностью, с этой, чтоб она домуправшу подхватила,
падалью. Как сейчас многого не помню, но додул все ж-таки, что не долбить
надо, как отбойным молотком, а тонко изобретать. Видал в подарок Сталину
китайское яйцо, а в нем другое, а в другом - еще штук десять? Все разные и
нигде не треснутые. Видал? Так вот, додул я, что пилить Владу Юрьевну надо
ювелирно. А она и в натуре, как рыба, дышит ровно, без удовольствия.
- Вот видите, - говорит, - Николай, вот видите?
И я чуть не плачу над спящей царевной, но резак мой не падает. Век
буду его за это уважать и по возможности делать приятное. Отчаялся уж
совсем в сардельку, блядь, и вдруг что слышу?
- О, Николай! Этого не может быть! Не может... Не может!
И все громче и громче, и дышит, как паровоз "ФД" на подъеме, и не
замолкает ни на минуточку.
- Коля, родной! Не может этого быть! Ты слышишь, не может!
А я из последних сил рубаю, как в кино "Коммунист". Посмотри его,
кирюха, обязательно. За всех мужиков Земли и прочих обитаемых миров рубаю
и рубаю и в ушко ей шепчу, Владе Юрьевне:
- Может, может, может!
И вдруг она мне в губы впилась и закричала:
- Не-е-ет!
В этот момент - я с копыт. Очухиваюсь, у нее глаза уже закрыты,
бледная, лет на десять помолодела (она же настолько старше меня!). Лежит в
обмороке, я перебздел - вроде не дышит. Слезаю, бегу в чем был за водой на
кухню, забыл, что без кальсон, и налетаю на Аркан Ивановича в коридоре.
Прямо голым хером огулял его сзади, стукача позорного. Он в хипеж: посажу,
уголовная харя, ничтожество! Это я-то ничтожество? Который женщину от
вечного холода спас?! Я ему еще поджопника врезал. "Завтра, - говорю, - по
утрянке потолкуем".
Прибегаю с водой, тряпочку на лоб и ватку с нашатырем. И тут она
открывает глаза и смотрит, и не узнает.
- Вроде ты мне родной, - говорит.
Я лег рядом, обнял Владу Юрьевну и думаю: пиздец, теперь только
ядерная заваруха может нас разлучить, а никакое стихийное бедствие,
включая мое горение на трамвае "аннушка" или троллейбусе "букашка".
Утром приходит к нам Кизма с бутылкой, рыдает, целует меня и альтер
эго называет. Я вышел, оставил его с Владой Юрьевной. Они поговорили, и с
тех пор он успокоился. Но по пьянке альтер-эгой все равно называет.
Живем все хорошо. У замдиректора я два раза получку уводил. Четверо
нас: три мужика и одна Влада Юрьевна, и все мы идем как по одному делу.
Кизма микроскоп домой притаранил с реактивами разными, опыты продолжать.
- Наука, - говорит, - не пешеход и ее свистком хуй остановишь.
Придется тебе, Николай, дрочить хоть изредка, чтобы нам время не терять.
- Платить, - спрашиваю, - кто будет? МОПР?
- Продержимся, - говорит Влада Юрьевна, - а сперма нам необходима
хоть раз в неделю.
Ну, мне ее не жалко, чего-чего, а этого добра хватало на все. Про
любовь я тебе пока помолчу. Да и не запомнишь ее никак. Поэтому человек и
ебаться старается почаще, чтоб вспомнить. Чтоб трясонуло еще раз по мозгам
с искрою. Одно скажу, каждую ночь, а поначалу и днем, мы оба с копыт
летели, и кто первый шнифтом заворочает, то другому ватку с нашатырем под
нос совал. Я, как прочухиваюсь, так спрашиваю:
- Ну, как, Влада Юрьевна, может это быть?
- Нет, - говорит, - не может. Это не для людей такое прекрасное
мгновение, и, пожалуйста, не говори отвратительного слова "кончай", когда
имеешь дело с бесконечностью. Как будто призываешь меня убить кого-то.
А я говорю:
- Тут еще бабушка надвое сказала - или убить, или родить.
О чем мы еще говорили, тебе знать не хера. Интимность это. Чего-то ты
ссать часто бегаешь, вроде пива не пьем. Невыдержанная ты молодежь...
А время идет... Уже морганистов разоблачили, космополитам по мозгам
двинули. Лысенко орден получил. Кизма пенсию схлопотал... Влада Юрьевна в
Склифосовского старшей сестрой поступила, а я туда санитаром. Тяжелые
времена были: на "букашке" меня, как рысь, обложили, на "аннушке" слух
прошел, что карманник-невидимка объявился. Сам слышал, как один хер
моржовый смеялся, что, мол, если я невидимка, то и деньжата наши
невидимками заделались. Плохо все. Еще и Аркан Иванович шкодить стал:
заявление тиснул, что Влада Юрьевна без прописки живет, и цветет в
квартире половой бандитизм, а по ночам с обнаженными членами бегают. Вот
блядище! А тронуть его нельзя - посадят. Я б его до самой сраки расколол,
а там бы он сам рассыпался.
По утрянке выбегает на кухню с газетами и вслух политику хавает -
Латинская Америка бурлит, Греция бурлит, Индонезия бурлит. А сам дрожит от
такого бурления, вот-вот кончит, сукоедина мизерная.
- Кризис мировой капиталистической системы, слышите, Николай!
А сам каждый день по две новых бабы водит. Он парикмахер был дамский.
Вызывает раз меня участковый и говорит:
- Признавайся с ходу, занимаешься онанизмом?
Первый раз иду в сознанку.
- Занимаюсь, только статьи такой нету, - кодекс наизусть знаем.
У него шнифты на лоб:
- Зачем?
- Привык, - говорю, - с двенадцати лет по тюрьмам.
- Есть сигнал, что в микроскоп сперму рассматриваешь с соседом.
- Рассматриваем.
- Зачем? С какой целью?
- А интересно. Сами-то видели хоть раз?
- Тут, - говорит, - я допрашиваю. Чего же в ней интересного?
- Приходи, - приглашаю, - увидишь.
Задумался, отпустил в конце концов. Все равно бы ему санкции не дали.
А тебе, Аркан Иванович Жаме, я такие уши заячьи приделаю, что ты у меня
будешь жопой мыльные пузыри пускать вместе с Индонезией.
Работаю с Владой Юрьевной в одну смену, таскаю носилки, иногда на
скорой езжу. И что-то начало происходить со мной, совсем воровать
перестал, не могу, и все. Заболел, что ли? Или апатия заебла - не усек и
как. Мне людей стало жалко, насмотрелся из-за этих людей! Видел разных: и
простреленных, и ебанутых с девятого этажа, и кислотой облитых, и
сотрясение мозгов... А один мудак кисточку для бритья проглотил, другой
четвертинку съел, третий сказал бабе: "Будешь блядовать, ноги из жопы
выдерну". И выдернул одну, другую соседи не дали. Я ее на носилках нес. А
под машины как попадает наш брат! И политуру жрет с одеколоном! До слепоты
ведь! Ебитская сила, какие людям мучения! И вот, допустим, я у барана
лопатник ущипнул, а он рухнулся, ебало раскрыл и под полуторку попал к
тому же. И вообще, если человеку так перепадает, что и режут его, и
печенки отбивают, и бритвой по глазам моют, и из жопы ноги выдирают, то
что же я, тварь позорная, пропадло с бельмом, еще и обворовываю человека.
Не может так продолжаться. Завязал, полегчало, даже в баню стал ходить.
А Аркан Иванович Жаме вдруг заболел воспалением легких, попросил
Владу Юрьевну за деньги уколы делать и целый курс витаминов колоть. Тут я
сообразил, что делать надо. Уколы я к тому времени сам насобачился
ставить. Надо сказать откровенно, кирюха, Аркан Иванович Жаме был уродина
человеческая: весь в волосне рыжей, сивой от пяток до ушей - укола на жопе
не сделаешь. Пришлось брить. Уж я его помучил без намыливания. Поскреб.
"Лежи, - говорю, - не бурли".
По биологии я уже кое-что петрил, сообразил: вот кто половой бандюга,
а не я совсем. Слишком много силы в яйцах у Аркана Ивановича Жаме, слишком
много! Оттого ты, сукин сын, и в парикмахерские женские подался,
подкнокиваешь, как соседи законное половое сношение совершают и политику
хаваешь, чуть не кончаешь, колени бурлят, тварь. Гормона в тебе лишнего до
хуя, чирей из-под слепой кишки, гнида пустая!
Короче говоря, достал я препараты тестостерона или еще какого и целый
месяц колол Аркана Ивановича Жаме. Препарат же тот постепенно мужика в
бабу превращает без всякого понта. Наблюдения веду: смотрю, у моего Аркан
Ивановича Жаме движения мягче стали, мурлычет что-то, в почтовый ящик
третий день не лазит, сволочь, и по телефону не рычит, как раньше, плешь
бритая на жопе не зарастает, - гормон на волосню, значит, подействовал.
- Коленька-кисуленька, - просит, - побрей меня всего, хочу быть,
наконец, голым.
- Ну, уж это я ебу, - говорю, - бесплатно брить!
- Я заплачу, не бойся.
Двести рублей дает. Три тюбика мыльной пасты выдавил на него, две
пачки лезвий потратил. Побрил. Раз завязал, то так не грех и подработать.
Исправляться стал Аркан Иванович Жаме, лицом побелел, в бедрах
раздался, ходит по коридору и плечами, как проститутка, поводит, глаза
прищуривает, перерожденец сраный. Картошку чистит и поет: "Я вся горю, не
пойму отчего..." Даже стыдно.
Стал в кодексе рыться, статью такую искать - за переделку мужика в
бабу. Не нашел. Решил, что подведут под тяжкие телесные. А он меня уже
клеить начал: "Потри спинку своей рукой и массаж сделай - плачу по высшей
таксе".
Пять тысяч старыми я верняком содрал с него. Один раз ночью подстерег
в коридоре, в муде мое вцепился и в свою комнату тащит. Я ему врезал в
глаза - и он успокоился. Сейчас из женской парикмахерской в мужскую
перешел.
А тут Сталин дубаря дал. Пробрался я к международному урке - он на
Пушкинской жил. Свесились из окна, косяка на толпу давим. Ну и народу! У
меня аж руки зачесались, несмотря, что завязал. Каша! Один к одному. Я бы
в такой каше обогатился, падлой быть, на всю жизнь, дай он дубаря лет на
пять раньше. Для нашего брата-карманника такой фарт раз в сто лет
выпадает. Урка международный тут и припомнил, как он на Ходынке щипал,
когда царя короновали, Николу. Мальчишка еще был, на триста рублей золотом
наказал фраеров каких-то. Хвалил Сталина. Другой, говорит, камеру так
держать не мог, как он страну держал. В законе был. А у меня, хошь верь,
хошь не верь, - помацать на него не тянуло.
Ты, я вижу, придавить не прочь? Ну уж, хуюшки! Ты меня, трекалу,
подзавел, ты и слушай. Чифирку сейчас заварим. Конец скоро. К нашим дням
приближаемся. Но если ты, подлюга, ботало свое распустишь, и хоть кому
капнешь, что здесь слыхал, я, ебать меня в нюх, схаваю тебя и анализ кала
даже не сделаю, понял? Научная тайна - это тебе не хуй собачий, а
собачачий. Пей, не обижайся. Я же не злой, я нервный, второго такого на
земном шаре нема. Отвечаю, блядь человек буду, рупь за сто.
Вот ты сидишь, пьешь, икорочкой закусываешь, банку крабов сметал
казенную, а балык и севрюжку уж и за хуй не считаешь. А ведь мне эту
бацилу по спецнаряду выдают, как важному научному объекту и субъекту.
Ну, ладно! Будь здоров! Я тебя к дрозофилам пристрою, к мушкам. Да,
нет! Эрекцию вызывают другие мушки, шампанские. У нас их пока не разводят.
А эрекция, это когда встает, чухно ты темное. Ну, откуда же я знаю, почему
у тебя встает от шампанского. Что я, Троцкий, что ли? Ну сука, не дай
господь, попадешь к такому прокурору, как ты, - за год дело не кончит. До
пересылки ноги не дотянешь. Слушай, мизер.
Тут амнистия. Тетка пишет, что закрутила хер в рубашку с надзирателем
Юркой. Вышла за зону и стала жить с ним.
Кизму дернули в академию и говорят: принимай лабораторию, Молодина мы
прогоним по пизде мешалкой. Ну и ну! Как повернул дело Никита! Кизма,
конечно, меня и Владу Юрьевну тоже тягает наверх. И тут началась основная
моя жизнь. В месяц гребу пятьсот-шестьсот новыми, жопа, а не старыми.
Такую цену на малофейку выбил Кизма в банке. Владу Юрьевну я успокоил: и
на нее хватит и на два НИИ. А опыты опять пошли сложны
Закладка в соц.сетях
