Жанр: Дом
Ваш ребенок: все, что вам нужно знать о вашем ребенке
...ивые?
- Нет, - сказал я. - Это машины. Мы их сделали.
- Сделали? Такое большое? И двигается? Феноменально. Но ведь они
большие!
- Бывают и больше, - сказал я.
- Еще больше?
- Гораздо больше, - сказал Комов. - Больше, чем айсберг.
- И они тоже двигаются?
- Нет, - сказал Комов. - Но они размышляют.
И Комов принялся рассказывать, что такое кибернетические машины. Мне
было очень трудно судить о душевных движениях Малыша. Если исходить из
предположения, что душевные движения его так или иначе выражались
движениями телесными, можно было считать, что Малыш сражен наповал. Он
метался по кают-компании, словно кот Тома Сойера, хлебнувший
болеутолителя. Когда Комов объяснил ему, почему моих киберов нельзя
считать ни живыми, ни мертвыми, он вскарабкался на потолок и бессильно
повис там, прилипнув к пластику ладонями и ступнями. Сообщение о машинах,
гигантских машинах, которые размышляют быстрее, чем люди, считают быстрее,
чем люди, отвечают на вопросы в миллион раз быстрее, чем люди, скрутило
Малыша в колобок, развернуло, выбросило в коридор и через секунду снова
швырнуло к нашим ногам, шумно дышащего, с огромными потемневшими глазами,
отчаянно гримасничающего. Никогда раньше и никогда после не приходилось
мне встречать такого благодарного слушателя. Изумрудная лампа на пульте
индикатора сияла, как кошачий глаз, а Комов говорил и говорил, точными,
ясными, предельно простыми фразами, ровным размеренным голосом и время от
времени вставлял интригующие: "подробнее об этом мы поговорим позже" или:
"это на самом деле гораздо сложнее и интереснее, но ведь ты пока еще не
знаешь, что такое гемостатика".
Едва Комов закончил, Малыш вскочил на кресло, обхватил себя своими
длинными жилистыми руками и спросил:
- А можно сделать так, чтобы я говорил, а киберы слушали?
- Ты это уже сделал, - сказал я.
Он бесшумно, как тень, упал на руки на стол передо мной.
- Когда?
- Ты прыгал перед ними, и самый большой - его зовут Том -
останавливался и спрашивал тебя, какие будут приказания.
- Почему я не слышал вопроса?
- Ты видел вопрос. Помнишь, там мигал красный огонек? Это был вопрос.
Том задавал его по-своему.
Малыш перелился на пол.
- Феноменально! - тихо-тихо сказал он моим голосом. - Это игра.
Феноменальная игра. Щелкунчик!
- Что значит "Щелкунчик"? - спросил вдруг Комов.
- Не знаю, - сказал Малыш нетерпеливо. - Просто слово. Приятно
выговаривать. Ч-чеширский кот. Щ-щелкунчик.
- А откуда ты знаешь эти слова?
- Помню. Два больших ласковых человека. Гораздо больше, чем вы... По
бим-бом-брамселям! Щелкунчик... С-сверчок на печи. Мар-ри, Мар-ри! Сверчок
кушать хоч-чет!
Честно говоря, у меня мороз пошел по коже, а Вандерхузе побледнел, и
бакенбарды его обвисли. Малыш выкрикивал слова сочным баритоном: закрыть
глаза - так и видишь перед собой огромного, полного крови и радости жизни
человека, бесстрашного, сильного, доброго... Потом в интонации его что-то
изменилось, и он тихонько пророкотал с неизъяснимой нежностью:
- Кошенька моя, ласонька... - И вдруг ласковым женским голосом: -
Колокольчик!.. Опять мокренький...
Он замолчал, постукивая себя пальцем по носу.
- И ты все это помнишь? - слегка изменившимся голосом произнес Комов.
- Конечно, - сказал Малыш голосом Комова, - а ты разве не помнишь
все?
- Нет, - сказал Комов.
- Это потому, что ты размышляешь не так, как я, - уверенно сказал
Малыш. - Я помню все. Все, что было вокруг меня когда-нибудь, я уже не
забуду. А когда забываю, надо только поразмыслить хорошенько, и все
вспоминается. Если тебе интересно обо мне, я потом расскажу. А сейчас
ответь мне: что вверху? Ты вчера сказал: звезды. Что такое звезды? Сверху
падает вода. Иногда я не хочу, а она падает. Откуда она? И откуда корабли?
Очень много вопросов, я очень много размышлял. Так много ответов, что
ничего не понимаю. Нет, не так. Много разных ответов, и все они спутаны
друг с другом, как листья... - Он сбил листья на полу в беспорядочную
кучку. - Закрывают друг друга, мешают друг другу. Ты ответишь?
Комов принялся рассказывать, и Малыш опять заметался, трепеща от
возбуждения. У меня зарябило в глазах, я зажмурился и стал думать, как же
это аборигены не объяснили Малышу таких простых вещей; и как это они
исхитрились так его одурачить, что он даже не подозревал об их
существовании; и как это Малыш умудряется помнить так точно все, что
слышал во младенчестве; и как это, в сущности, страшно - особенно то, что
он ничего не понимает из запомненного.
Тут Комов вдруг замолчал, в нос мне ударил резкий запах нашатырного
спирта, и я открыл глаза. Малыша в кают-компании не было, только слабый,
совсем прозрачный фантом быстро таял над горстью рассыпанных листьев. В
отдалении слабо чмокнула перепонка люка. Голос Майки обеспокоенно
осведомился по интеркому:
- Куда это он так почесал? Что-нибудь случилось?
Я взглянул на Комова. Комов с шелестом потирал руки, задумчиво
улыбаясь.
- Да, - проговорил он. - Любопытная картина получается... Майя! -
позвал он. - Усы эти появлялись?
- Восемь штук, - сказала Майка. - Только сейчас пропали, а то торчали
вдоль всего хребта... причем, цветные - желтые, зеленые... Я сделала
несколько снимков.
- Молодец, - похвалил Комов. - Теперь имейте в виду, Майя, при
следующей встрече обязательно будете присутствовать вы... Яков, забирайте
регистрограммы, пойдемте ко мне. А вы, Стась... - Он встал и направился в
угол, где был установлен блок видеофонографов. - Вот вам кассета, Стась,
передайте все в экстренных импульсах прямо в Центр. Дубль я возьму себе,
надо проанализировать... Где я тут видел проектор? А, вот он. Я думаю, в
нашем распоряжении еще часа три-четыре, потом он снова придет... Да,
Стась! Поглядите заодно радиограммы. Если есть что-нибудь стоящее...
Только из Центра, с базы или лично от Горбовского или от Мбога.
- Вы меня просили, - сказал я, поднимаясь. - Вам еще надо поговорить
с Михаилом Альбертовичем.
- Ах, да! - Лицо Комова стало виноватым. - Знаете, Стась, это не
совсем законно... Окажите любезность, выдайте запись сразу по двум
каналам: не только в Центр, но и на базу, лично и конфиденциально
Сидорову. Под мою ответственность.
- Я и под свою могу, - проворчал я уже за дверью.
Придя в рубку, я вставил кассету в автомат, включил передачу и
просмотрел радиограммы. На этот раз их было немного - всего три; видимо,
Центр принял меры. Одна радиограмма была из Информатория и состояла из
цифр, букв греческого алфавита и значков, которые я видел, только когда
регулировал печатающее устройство. Вторая радиограмма была из Центра:
Бадер продолжал настойчиво требовать предварительных соображений
относительно других вероятных зон обитания аборигенов, возможных типов
предстоящего контакта по классификации Бюлова и тому подобное. Третья
радиограмма была с базы, от Сидорова: Сидоров официально запрашивал Комова
о порядке доставки заказанного оборудования в зону контакта. Я пораскинул
умом и решил, что первая радиограмма Комову может понадобиться; третью не
передать неудобно перед Михаилом Альбертовичем; а что касается Бадера -
пусть пока полежит. Какие там еще предварительные соображения.
Через полчаса транслирующий автомат просигналил, что передача
закончена. Я вынул кассету, забрал две карточки с радиограммами и
отправился к Комову. Когда я вошел, Комов и Вандерхузе сидели перед
проектором. По экрану взад и вперед молнией проносился Малыш, виднелись
наши с Комовым напряженные физиономии. Вандерхузе сидел, весь подавшись к
экрану, поставив локти на стол и захватив бакенбарды в сжатые кулаки.
- ...резкое повышение температуры, - бубнил он. - Доходит до сорока
трех градусов... И теперь обратите внимание на энцефалограмму, Геннадий...
Вот она, волна Петерса, снова появляется...
На столе перед ними были расстелены рулоны регистрограмм нашего
диагностера, множество рулонов валялось на полу и на койке.
- Ага... - задумчиво говорил Комов, ведя пальцем по регистрограмме. -
Ага... Минуточку, а здесь у нас что было? - Он остановил проектор,
повернулся, чтобы взять один из рулонов, и заметил меня. - Да? - сказал он
с неудовольствием.
Я положил перед ним радиограммы.
- Что это? - спросил он нетерпеливо. - А... - Он пробежал радиограмму
из Информатория, усмехнулся и отбросил ее в сторону. - Все не то, - сказал
он. - Впрочем, откуда им знать... - Потом он проглядел радиограмму
Сидорова и поднял глаза на меня. - Вы отправили ему?..
- Да, - сказал я.
- Хорошо, спасибо. Составьте от моего имени радиограмму, что
оборудование пока не нужно. Вплоть до нового запроса.
- Хорошо, - сказал я и вышел.
Я составил и отправил радиограмму на базу и решил посмотреть, как там
Майка. Мрачная Майка старательно крутила верньеры. Насколько я понял, она
тренировалась в наведении пушки на далеко разнесенные цели.
- Безнадежное дело, - объявила она, заметив меня. - Если все они
одновременно в нас плюнут, нам каюк. Просто не успеть.
- Во-первых, можно увеличить телесный угол поражения, - сказал я,
подходя. - Эффективность, конечно, уменьшится порядка на три, на четыре,
но зато можно охватить четверть горизонта, расстояния здесь небольшие... А
во-вторых, ты действительно веришь, что в нас могут плюнуть?
- А ты?
- Да непохоже что-то...
- А если непохоже, то чего ради я здесь сижу?
Я опустился на пол возле ее кресла.
- Честно говоря, не знаю, - сказал я. - Все равно надо вести
наблюдение. Раз уж планета оказалась биологически активной, надо выполнять
инструкцию. Сторожа-разведчика ведь не разрешают выпускать...
Мы помолчали.
- Тебе его жалко? - спросила вдруг Майка.
- Н-не знаю, - сказал я. - Почему жалко? Я бы сказал - жутко. А
жалеть... Почему, собственно, я должен его жалеть? Он бодрый, живой...
совсем не жалкий.
- Я не об этом. Не знаю, как это сформулировать... Вот я слушала, и
мне тошно делалось, как Комов себя с ним держит. Ведь ему абсолютно
наплевать на мальчишку...
- Что значит - наплевать? Комову надо установить контакт. Он проводит
определенную стратегию... Ты ведь понимаешь, что без Малыша в контакт нам
не вступить...
- Понимаю. От этого меня, наверное, и тошнит. Малыш-то ничего не
знает об аборигенах... Слепое орудие!
- Ну, не знаю, - сказал я. - По-моему, ты здесь впадаешь в
сентиментальность. Он ведь все-таки не человек. Он абориген. Мы налаживаем
с ним контакт. Для этого надо преодолеть какие-то препятствия, разгадать
какие-то загадки... Трезво надо к этому относиться, по-деловому. Чувства
здесь ни при чем. Он ведь к нам тоже, прямо скажем, любви не испытывает. И
испытывать не может. В конце концов, что такое контакт? Столкновение двух
стратегий.
- Ох, - сказала Майка. - Скучно ты говоришь. Суконно. Тебе только
программы составлять. Кибертехник.
Я не обиделся. Я видел, что Майке нечего возразить по существу, и я
чувствовал, что ее действительно что-то мучает.
- Опять у тебя предчувствия, - сказал я. - Но ведь на самом-то деле
ты и сама прекрасно понимаешь, что Малыш - это единственная ниточка,
которая связывает нас с этими невидимками. Если мы Малышу не понравимся,
если мы его не завоюем...
- Вот-вот, - прервала меня Майка. - В том-то и дело. Что бы Комов ни
говорил, как бы он ни поступал, сразу чувствуется: его интересует только
одно - контакт. Все для великой идеи вертикального прогресса!
- А как надо? - спросил я.
Она дернула плечом.
- Не знаю. Может быть, как Яков... Во всяком случае, он -
единственный из вас - говорил с Малышом по-человечески.
- Ну, знаешь, - сказал я, несколько обидевшись, - контакт на
бакенбардном уровне - тоже, в общем...
Мы помолчали, дуясь друг на друга. Майка с преувеличенным старанием
крутила верньеры, нацеливая черное перекрестие на заснеженные зубцы
хребта.
- В самом деле, Майка, - сказал я наконец. - Ты что, не хочешь, чтобы
контакт состоялся?
- Да хочу, наверное, - сказала Майка без всякого энтузиазма. - Ты же
видел, я очень обрадовалась, когда мы впервые поняли, что к чему... Но вот
прослушала я эту вашу беседу... не знаю. Может быть, это потому, что я
никогда не участвовала в контактах... Я все не так себе представляла.
- Нет, - сказал я. - Здесь дело не в этом. Я догадываюсь, что с тобой
происходит. Ты думаешь, что он - человек...
- Ты уже говорил это, - сказала Майка.
- Нет, ты дослушай. Тебе все время бросается в глаза человеческое. А
ты подойди к этому с другой стороны. Не будем говорить про фантомы, про
мимикрию - что у него вообще наше? В какой-то степени общий облик,
прямохождение. Ну, голосовые связки... Что еще? У него даже мускулатура не
наша, а уж это, казалось бы, прямо из ген... Тебя просто сбивает с толку,
что он умеет говорить. Действительно, он великолепно говорит... Но и это
ведь, в конце концов, не наше! Никакой человек не способен научиться бегло
говорить за четыре часа. И тут дело даже не в запасе слов - надо освоить
интонации, фразеологию... Оборотень это, если хочешь знать! А не человек.
Мастерская подделка. Подумай только: помнить, что было с тобой в грудном
возрасте, а может быть - как знать! - и в утробе матери... Разве это
человеческое?.. Вот ты видела когда-нибудь роботов-андроидов? Не видела,
конечно, а я видел.
- Ну и что? - мрачно спросила Майка.
- А то, что теоретически идеальный робот-андроид может быть построен
только из человека. Это будет сверхмыслитель, это будет сверхсилач,
сверхэмоционал, все что угодно "сверх", в том числе и сверхчеловек, но
только не человек...
- Ты, кажется, хочешь сказать, что аборигены превратили его в робота?
- Проговорила Майка, криво улыбаясь.
- Да нет же, - сказал я с досадой. - Я только хочу убедить тебя, что
все человеческое в нем случайно, это просто свойство исходного
материала... И что не нужно разводить вокруг него сантименты. Считай, что
ты ведешь переговоры с этими цветными усами...
Майка вдруг схватила меня за плечо и сказала вполголоса:
- Смотри, возвращается!
Я привстал и посмотрел на экран. От болота, прямо к кораблю, быстро
семеня ногами, во весь дух чесала скособоченная фигурка. Короткая
черно-лиловая тень моталась по земле перед нею, грязный хохол на макушке
отсвечивал рыжим. Малыш возвращался, Малыш спешил. Длинными своими руками
он обнимал и прижимал к животу что-то вроде большой плетеной корзины,
доверху набитой камнями. Тяжеленная, должно быть, была корзина.
Майка включила интерком.
- Пост УАС - Комову, - громко сказала она. - Малыш приближается.
- Понял вас, - сейчас же откликнулся Комов. - Яков, по местам...
Попов, смените Глумову на посту УАС. Майя, в кают-компанию.
Майка нехотя поднялась.
- Иди, иди, - сказал я. - Посмотри на него вблизи, сосуд скорби.
Она сердито фыркнула и взбежала по трапу. Я занял ее место. Малыш был
уже совсем близко. Теперь он замедлил свой бег и смотрел на корабль, и
снова у меня появилось ощущение, будто он глядит мне прямо в глаза.
И тут я увидел: над хребтом, в серо-лиловом небе возникли из ничего,
словно проявились, чудовищные усы чудовищных тараканов. Как и давеча, они
медленно гнулись, вздрагивали, сокращались. Я насчитал их шесть.
- Пост УАС! - окликнул меня Комов. - Сколько усов на горизонте?
- Шесть, - ответил я. - Три белых, два красных, один зеленый.
- Вот видите, Яков, - сказал Комов, - строгая закономерность. Малыш к
нам - усы наружу.
Приглушенный голос Вандерхузе отозвался:
- Отдаю должное вашей проницательности, Геннадий, и тем не менее
дежурство полагаю пока обязательным.
- Ваше право, - коротко сказал Комов. - Майя, садитесь вот сюда...
Я доложил:
- Малыш скрылся в мертвом пространстве. Тащит с собой здоровенную
плетенку с камнями.
- Понятно, - сказал Комов. - Приготовились, коллеги!
Я весь обратился в слух и сильно вздрогнул, когда из интеркома грянул
рассыпчатый грохот. Я не сразу сообразил, что это Малыш разом высыпал на
пол свои булыжники. Я слышал его мощное дыхание, и вдруг совершенно
младенческий голос произнес:
- Мам-ма!.. - И снова: - Мам-ма...
А затем раздался уже знакомый мне захлебывающийся плач годовалого
младенца. По старой памяти у меня что-то съежилось внутри, и в то же
мгновение я понял, что это: Малыш увидел Майку. Это продолжалось не больше
полуминуты; плач оборвался, снова загремели камни, и голос Комова деловито
произнес:
- Вот вопрос. Почему мне все интересно? Все вокруг. Почему у меня все
время появляются вопросы? Ведь мне от них нехорошо. Они у меня чешутся.
Много вопросов. Десять вопросов в день, двадцать вопросов в день. Я
стараюсь спастись: бегаю, целый день бегаю или плаваю, - не помогает.
Тогда начинаю размышлять. Иногда приходит ответ. Это - удовольствие.
Иногда приходят много ответов, не могу выбрать. Это - неудовольствие.
Иногда ответы не приходят. Это - беда. Очень чешется. Ш-шарада. Сначала я
думал, вопросы идут изнутри. Но я поразмыслил и понял: все, что идет
изнутри, должно делать мне удовольствие. Значит, вопросы идут снаружи?
Правильно? Я размышляю, как ты. Но тогда, где они лежат, где они висят,
где их точка?
Пауза. Потом снова раздался голос Комова - настоящего Комова. Очень
похоже, только настоящий Комов говорил не так отрывисто, и голос его
звучал не так резко. В общем, отличить было можно, если знаешь, в чем
дело.
- Я мог бы уже сейчас ответить на этот твой вопрос, - медленно
проговорил Комов. - Но я боюсь ошибиться. Боюсь ответить неправильно или
неточно. Когда я узнаю о тебе все, я смогу ответить без ошибки.
Пауза. Загремели и заскрипели по полу передвигаемые камни.
- Ф-фрагмент, - сказал Малыш. - Вот еще вопрос. Откуда берутся
ответы? Ты меня заставил думать. Я всегда считал: есть ответ - это
удовольствие, нет ответа - беда. Ты мне рассказал, как размышляешь ты. Я
вспоминал и вспомнил, что я тоже часто так размышляю, и часто приходит
ответ. Видно, как он приходит. Так я делаю объем для камней. Вот такой.
("Корзину", - подсказал Комов). Да, корзину. Один прут цепляется за
второй, второй - за третий, третий - дальше, и получается... корзина.
Видно - как. Но гораздо чаще я размышляю, - снова загремели камни, - и
ответ получается готовый. Есть куча прутьев, и вдруг - готовая корзина.
Почему?
- И на этот вопрос, - сказал Комов, - я смогу ответить, только когда
узнаю о тебе все.
- Тогда узнавай! - потребовал Малыш. - Узнавай скорее! Почему не
узнаешь? Я расскажу сам. Был корабль, только больше твоего, теперь он
съежился, а был очень большой. Это ты знаешь сам. Потом было так.
Из интеркома донесся раздирающий хруст и треск, и сейчас же отчаянно,
на нестерпимо высокой ноте завизжал ребенок. И сквозь этот визг, сквозь
затихающий треск, удары, звон бьющегося стекла прохрипел мужской
задыхающийся голос:
- Мари... Мари... Ма... ри...
Ребенок кричал, надрываясь, и некоторое время ничего больше не было
слышно. Потом раздался какой-то шорох, сдавленный стон. Кто-то полз по
полу, усеянному обломками и осколками, что-то покатилось с дребезгом. До
жути знакомый женский голос простонал:
- Шура... Где ты, Шура... Больно... Что случилось? Где ты? Я ничего
не вижу, Шура... Да отзовись же. Шура! Больно как! Помоги мне, я ничего не
вижу...
И все это сквозь непрекращающийся крик младенца. Потом женщина
затихла, через некоторое время затих и младенец. Я перевел дух и
обнаружил, что кулаки у меня сжаты, а ногти глубоко вонзились в ладони.
Челюсти у меня онемели.
- Так было долго, - сказал Малыш торжественно. - Я устал кричать. Я
заснул. Когда я проснулся, было темно, как раньше. Мне было холодно. Я
хотел есть. Я так сильно хотел есть и чтобы было тепло, что сделалось так.
Целый каскад звуков хлынул из интеркома - совершенно незнакомых
звуков. Ровное нарастающее гудение, частое щелканье, какие-то гулы,
похожие на эхо, басистое, на пороге слышимости, бормотание; писк, скрип,
зудение, медные удары, потрескивание... Это продолжалось долго, несколько
минут. Потом все разом стихло, и Малыш, чуть задыхаясь, сказал:
- Нет. Так мне не рассказать. Так я буду рассказывать столько
времени, сколько я живу. Что делать?
- И тебя накормили? Согрели тебя? - спросил Комов ровным голосом.
- Стало так, как мне хотелось. И с тех пор всегда было так, как мне
хотелось. Пока не прилетел первый корабль.
- А что это было? - спросил Комов, и, на мой взгляд, очень удачно
проимитировал звуковую кашу, которую мы только что слышали.
Пауза.
- А, понимаю, - сказал Малыш. - Ты совсем не умеешь, но я тебя понял.
Но я не могу ответить. Ведь у тебя самого нет слова, чтобы назвать. А ты
знаешь больше слов, чем я. Дай мне слова. Ты мне дал много ценных слов, но
все не те.
Пауза.
- Какого это было цвета? - спросил Комов.
- Никакого. Цвет - это когда смотришь глазами. Там нельзя смотреть
глазами.
- Где - там?
- У меня. Глубоко. В земле.
- А как там на ощупь?
- Прекрасно, - сказал Малыш. - Удовольствие. Ч-чеширский кот! У меня
лучше всего. Так было, пока не пришли люди.
- Ты там спишь? - спросил Комов.
- Я там все. Сплю, ем, размышляю. Только играю я здесь, потому что
люблю глядеть глазами. И там тесно играть. Как в воде, только еще теснее.
- Но ведь в воде нельзя дышать, - сказал Комов.
- Почему нельзя? Можно. И играть можно. Только тесно.
Пауза.
- Теперь ты все обо мне узнал? - осведомился Малыш.
- Нет, - решительно сказал Комов. - Ничего я о тебе не узнал. Ты же
видишь, у нас нет общих слов. Может быть, у тебя есть свои слова?
- Слова... - медленно повторил Малыш. - Это когда двигается рот, а
потом слышно ушами. Нет. Это только у людей. Я знал, что есть слова,
потому что я помню. По бим-бом-брамселям. Что это такое? Я не знаю. Но
теперь я знаю, зачем многие слова. Раньше не знал. Было удовольствие
говорить. Игра.
- Теперь ты знаешь, что значит слово "океан", - произнес Комов, - но
океан ты видел и раньше. Как ты его называл?
Пауза.
- Я слушаю, - сказал Комов.
- Что ты слушаешь? Зачем? Я назвал. Так нельзя услышать. Это внутри.
- Может быть, ты можешь показать? - сказал Комов. - У тебя есть
камни, прутья...
- Камни и прутья не для того, чтобы показывать, - объявил Малыш, как
мне показалось, сердито. - Камни и прутья - для того, чтобы размышлять.
Если тяжелый вопрос - камни и прутья. Если не знаешь, какой вопрос, -
листья. Тут много всяких вещей. Вода, лед - он хорошо тает, поэтому... -
Малыш помолчал. - Нет слов, - сообщил он. - Много всяких вещей. Волосы...
и много такого, для чего нет слова. Но это там, у меня.
Послышался протяжный тяжкий вздох. По-моему, Вандерхузе. Майка вдруг
спросила:
- А когда ты двигаешь лицом? Что это?
- Мам-ма... - сказал Малыш нежным мяукающим голоском. - Лицо, руки,
тело, - продолжал он голосом Майки, - это тоже вещи для размышления. Этих
вещей много. Долго все называть.
Пауза.
- Что делать? - спросил Малыш. - Ты придумал?
- Придумал, - ответил Комов. - Ты возьмешь меня к себе. Я посмотрю и
сразу многое узнаю. Может быть, даже все.
- Об этом я размышлял, - сказал Малыш. - Я знаю, что ты хочешь ко
мне. Я тоже хочу, но я не могу. Это вопрос! Когда я хочу, я все могу.
Только не про людей. Я не хочу, чтобы они были, а они есть. Я хочу, чтобы
ты пришел ко мне, но не могу. Люди - это беда.
- Понимаю, - сказал Комов. - Тогда я возьму тебя к себе. Хочешь?
- Куда?
- К себе. Туда, откуда я пришел. На Землю, где живут все люди. Там я
тоже смогу узнать о тебе все, и довольно быстро.
- Но ведь это далеко, - проговорил Малыш. - Или я тебя не понял?
- Да, это очень далеко, - сказал Комов. - Но мой корабль...
- Нет! - сказал Малыш. - Ты не понимаешь. Я не могу далеко. Я не могу
даже просто далеко и уж совсем не могу очень далеко. Один раз я играл на
льдинах. Заснул. Проснулся от страха. Большой страх, огромный. Я даже
закричал. Фрагмент! Льдина уплыла, и я видел только верхушки гор. Я
подумал, что океан проглотил землю. Конечно, я вернулся. Я очень захотел,
и льдина сразу пошла обратно к берегу. Но теперь я знаю, мне нельзя
далеко. Я не только боялся. Мне было худо. Как от голода, только гораздо
хуже. Нет, к тебе я не могу.
- Ну, хорошо, - произнес Комов натужно-веселым голосом. - Наверное,
тебе надоело отвечать и рассказывать. Я знаю, что ты любишь задавать
вопросы. Задавай, я буду отвечать.
- Нет, - сказал Малыш. - У меня много вопросов к тебе. Почему падает
камень? Что такое горячая вода? Почему пальцев десять, а чтобы считать,
нужен всего один? Много вопросов. Но я не буду сейчас спрашивать. Сейчас
плохо. Ты не можешь ко мне, я не могу к тебе, слов нет. Значит, узнать все
про меня ты не можешь. Ш-шарада! Значит, не можешь уйти. Я прошу тебя:
думай, что делать. Если сам не можешь быстро думать, пусть думают твои
машины в миллион раз быстрее. Я ухожу. Нельзя размышлять, когда
разговариваешь. Размышляй быстрее, потому что мне хуже, чем вчера. А вчера
было хуже, чем позавчера.
Загремел и покатился камень. Вандерхузе опять протяжно и тяжко
вздохнул. Я глазом не успел моргнуть, а Малыш уже вихрем мчался к сопкам
через строительную площадку. Я видел, как он проскочил взлетную полосу и
вдруг исчез, словно его и не было. И в ту же секунду, как по команде,
исчезли разноцветные усы над хребтом.
- Так, - сказал Комов. - Ничего не под
...Поділитися у соцмережах
