Жанр: История
Смерть в Киеве
...я один к
другому, накрытых одинаково посеревшим от непогоды тесом, словно
укрывшихся под огромным сплошным щитом. А то напоминали отвратительных,
невиданного размера черепах, которые выползли на освещаемые солнцем
прибрежные склоны, на берега озер, на опушки лесов. Туда вели не широкие
дороги, а лишь путаные тропинки между деревьями и трясинами; если и были
тут летом какие-нибудь стежки, то сейчас завалил их снег, и людские
поселения издалека поражали своей отрезанностью от мира и казались
мертвыми; лишь с близкого расстояния, когда княжеский поход приближался к
селению, улавливая вкусный дым, прибиваемый морозом к земле, когда глаз
примечал людское движение между дворами, когда темнели возле речных
прорубей согнутые фигуры женщин, стиравших тряпье, когда в конюшнях,
почуяв княжеских коней, ржали местные сивки да бурки, тогда тебя
охватывало предчувствие тепла, отдыха и чего-то неизведанного, надежда на
приключение и на приятную неожиданность от встречи с людьми.
Для князя и его людей, казалось, здесь не было ничего неизвестного и
неожиданного. Никто не отдавал никаких приказаний, все делалось словно бы
само по себе, а тем временем княжеский обоз становился все меньше,
расползался по жилищам, расходился в разные стороны, охватывая этот лесной
край широкой полосой, - только главный отряд, возглавляемый Долгоруким,
продолжал двигаться напрямик в дебри и шел быстро, безостановочно и без
заездов.
- Мономах за день ездил из Чернигова в Киев; - говорил Юрий Дулебу, -
а мы и половины этого не осиливаем, потому что день зимний, а дороги,
лекарь, у нас непроторенные.
Дулеб узнавал, что тут есть села княжеские, которые дают меха, мед и
воск, содержат княжеских ловцов с псами и соколами, дают подводы для
княжеского товара, воинов для походов, хотя воины эти бывают вооружены
очень плохо: заостренный кол служит копьем, а многократно пропаренная
шкура крупного зверя идет на панцирь, если это так можно назвать. В селах
боярских больше выращивали хлеб, и оседал он в сусеках тоже боярских.
Крупный зверь в лесах в большинстве своем считался собственностью богатых,
простой люд мог безнаказанно охотиться лишь на мелочь: на зайцев, красную
лису, белку. Туров и лосей били и солили для войсковых запасов, на
медведя, оленя, вепря ловы устраивали только княжеские и боярские ловцы,
даже рыбу ловить во многих местах разрешалось только стоя на ногах, то
есть простой снастью, потому что уже, скажем, невод можно запускать, по
славянскому обычаю, не иначе как лежа над водой на челне.
Кроме всего прочего, к обыкновеннейшим стараниям и обязанностям,
одновременно тяжким, относились насыпание гатей на болотах, возведение
мостов на реках и ручьях, прорубка просек в борах. Хотя леса было здесь
достаточно, все же не всякое дерево разрешалось брать людям, иногда, кроме
сушняка для топлива, человек мог срубить разве лишь небольшое деревцо, на
большее же замахиваться безнаказанно не осмеливался. С особенной
старательностью сохранялись липовые рощи, дававшие мед, и дубовые леса.
Дубы в этой земле, в особенности же вокруг Москвы, росли такие высокие и
ровные, что некоторые из них оценивались и в сто гривен. И это тогда,
когда целые села покупали за двух волов, за шесть локтей сукна и за
несколько лисьих шкурок или за двадцать гривен серебра и за два платья.
Но все это было где-то, будто в сказке: веселая ловля рыбы, пушистый
зверь, светлые дубовые леса. А здесь тянулись без конца сосновые боры,
перелетали между деревьями тяжелые, пушисто-седые от мороза птицы,
проламывались изредка сквозь чащи огромные звери, светилась на обрывах
тощая глина, на понуром фоне замерзших болот и лесов виднелись
немногочисленные серые людские жилища, - ничто не радовало здесь глаз, и
Дулебу долго нужно было ехать, пока понял он, что только яростное
состязание с дикой природой сделало для людей дорогой эту неласковую
землю, заставило приноровиться к ней, полюбить ее навсегда.
Видно, и князь, хотя помнит всю жизнь Киев и рвется к нему сердцем и
душою, любит свою землю и вряд ли сменял бы ее на щедрую, теплую и пахучую
землю юга.
Под вечер въехали они в небольшое селище. Представляло оно собою,
собственно, одну неровную улицу, тесно застроенную дворами, каждый из
которых был отдельным миром, укреплением, родом, хозяйством, чуть ли не
державой. Но проскакал по улице княжеский подвойский, известил о прибытии
высокого гостя, и хотя неохотно, однако стали открываться двери, ворота,
показалось одно, другое, третье лицо, вышел встречать князя его тиун,
развели всех на ночлег - князя в жилище тиуна, Дулеба с Иваницей - в
соседний двор; дружинники тотчас же принялись резать скот, разводить
костры. Если бы зимой могла налетать саранча и добираться в эти северные
края, то этот наезд можно было бы смело сравнить с тем бедствием, но, по
правде говоря, княжеские сатрапы были страшнее саранчи...
Хозяйка Дулеба и Иваницы, высокая, немного полная женщина, отвела их
в холодную горницу, где, казалось, стены заиндевели от мороза даже
изнутри.
- Вот уж! - причмокнул Иваница. - А потеплее нет?
Женщина молча показала им темную задымленную половину, где у огня
теснились две девочки, третья девушка, высокая, светловолосая, стояла у
стены и без особой приветливости смотрела на ночлежников.
- Хозяина нет? - сочувственно спросил Дулеб, чтобы как-то задобрить
сердце хозяйки своей заботой.
- В лесу, - сказала женщина. И невозможно было понять, хозяйственные
нужды загнали человека в такой мороз в пущу или же простое нежелание
попадаться на глаза княжеским людям.
Иваница, не теряя зря времени, тотчас же подошел к высокой девушке.
- Как зовешься? - тихо спросил он.
- А никак.
- Я Иваница. Из Киева. Не княжеский. Сам по себе.
- Ну и ладно.
- И не скажешь, как зовут тебя?
- Зачем тебе? На рассвете уедешь.
- Уеду, - вздохнул Иваница. - Но вернулся бы.
- Не вернешься. Никто не возвращается.
- Ладно, - сказал Дулеб, - переспим под кожухами, не привыкать. А
часто у вас княжеские люди бывают?
- Когда хотят, - последовал ответ.
Тут пришел Вацьо и сообщил, что Дулеба и Иваницу князь Юрий
приглашает к вечерней трапезе.
Княжеский тиун, в отличие от других поселян, имел дом в два этажа.
Внизу была поварня и помещение для тиуновой семьи, верх был отведен под
большую горницу и две уютные повалуши. В горнице и в повалушах пылали в
каменных печах дрова, было тепло, но и дымно, кроме князей и княжны
набилось туда немало людей, торопливо накрывался длинный стол,
распоряжался всем высокий человек - княжеский тиун, для которого приезд
Долгорукого был и праздником, и хлопотами, и незаурядным испытанием
собственной преданности и изворотливости.
Не горели ни свечи, ни смолистые факелы - горница освещалась огнем
печи, и от этого все лица обретали красноватый оттенок, князь и его люди
были похожи на веселых разбойников, которые, посверкивая глазами,
рассаживаются за столом после удачного нападения, принесшего им изрядную
добычу.
На столе была рыба в сметане и к ней - тугие соленые грибы; были
жареные рябчики, к которым можно брать квашеную лесную ягоду; холодное
темное мясо на деревянных тарелях стояло между белыми горками тонко
нашинкованной капусты; чашник, достав из поклажи серебряные приспособления
для питья, умело разливал в кубки каждому его привычное: Долгорукому -
просяное пиво, Ольге - сладкий мед, князю Андрею - вино. Дулеб попросил
крепкого меду для сугрева, Иваница тоже подставил кубок, хотя и сказал при
этом, что от холодины, в которой придется ночевать, могла бы спасти разве
лишь девушка, но где же здесь, да простит княжна, взяться такому добру?
- Как это? - удивился Долгорукий. - А мне сказано: тут одни невесты.
Мужиков нет. Тиун, как у тебя здесь?
- Бежали мужи в лес, - виновато склонил голову княжеский прислужник.
- Не успел. Боялись, что будешь брать на войну.
- Бежали, а нам осталось пиво, - засмеялся Юрий. - Что, выпьем или
как?
- Здоров будь! - закричали приближенные, поднимаясь и еще больше
смахивая на разбойников.
- Не я от мужей убегаю, а они от меня! - воскликнул Юрий. - Так кто
же кого не уважает?
- Боятся тебя, - заметил князь Андрей, - и, может, так и нужно, чтобы
князя боялись.
- Не надо, чтобы они меня боялись, - сказал Юрий, - лучше, чтобы
уважали..
- А я люблю тебя, княже, - горячо воскликнула Ольга.
- Потому что ты моя дочь.
- Но ты ведь добрый!
- Для тебя.
- Кто служит князьям, - снова вмешался князь Андрей, - должен любить
бога.
Долгорукий подмигнул Дулебу, словно бы призывая его в сообщники.
- Князь Андрей хочет иметь бога помощником в каждом своем деле. Хочет
спрятаться за бога, выставляя его перед людьми, а людям нужна совесть и
польза. Бога они не возлюбят, потому что не все еще его знают: половина в
наших землях - язычники. Многие боятся бога, а кое-кто и вовсе
ненавидит...
- Когда деяния твои освящены богом, - поучающе промолвил Андрей, -
тогда у самых яростных супротивников твоих отпадет охота сомневаться или
суперечить.
- А песню мы споем сегодня? - неожиданно, как всегда, спросил Юрий, и
Вацьо, который, наверное, только и ждал этих слов, закрыл глаза и
неожиданно прочувствованным голосом потихоньку начал какую-то новую для
Дулеба, да и для Иваницы, песню:
Эй, брат мой, голова болит,
Зеленая птица клюнула меня в голову.
Удержи свою птицу.
Все подхватили припев, все просили того неведомого брата, чтобы он
удержал свою зеленую птицу, которая больно клюется; мокрые бороды
задрались доверчиво и беспомощно, в раскрытых ртах было что-то чуть ли не
детское, в красных отблесках огня глаза у всех сверкали предательской
слезой, сидящие за столом напоминали уже не князя с приближенными, а
печальную шайку разбойников, сидели тут люди дела, борцы против боярства,
за правду и силу подлинную земли своей.
Но закончилась песня, исчезло очарование, снова был среди людей
великий князь и его сын, тоже князь, и дочь-княжна, и все они были
послушны, покорны, подчинены им; даже вольные киевляне не могли
представлять исключения, потому что целиком зависели от воли Долгорукого и
его капризов; известно ведь, что человек, повелевающий другими людьми, не
всегда властен над самим собой.
- А теперь спать, - встал Долгорукий, - потому что завтра вставать
рано и дальше в путь!
Вацьо тоже вскочил, махнул руками своим людям, и они дружно пропели:
- Доброй ночи, доброй ночи, доброй ночи, князь ты наш!
Пропели Юрию, Андрею, Ольге, на том и разошлись.
Дулеб с Иваницей не вельми охотно меняли тепло княжеской горницы на
холодную неприветливость своего жилища, поэтому не очень торопились,
медленно оделись в сенях, постояли внизу, в задымленной, но теплой
поварне, где вповалку уже спали дружинники, потом вышли на мороз, который
после сытной еды и доброго пития, казалось, стал мягче. Иванице даже
захотелось прогуляться по улице, размяться после целодневного сидения на
коне и высиживаний за княжеским столом.
- Вот уж! - причмокнул он. - Дулеб, все мужчины бежали, а женщины и
девчата сидят здесь, и, может, какая-нибудь из них ждет меня, а я не знаю!
Ну, где тут искать, в этих слепых дворах! Вот уж люди, такое наворочают!
- Спать, - коротко промолвил Дулеб. - Забудь про все. Спать!
Иваница, бормоча себе что-то под нос, побрел за Дулебом, но у самого
их двора внезапно возникло какое-то движение, какая-то суета, какая-то
возня, несколько темных фигур топтались вокруг тоненькой светлой фигуры,
слышна была перебранка, потом тишину разрезал высокий девичий голос.
Иваница первым примчался туда. Дулеб за ним. Из ворот двора, где был
их ночлег, двое людей пытались вытолкать старшую дочь их хозяйки, а этим
двоим помогал княжеский тиун, подгоняя своих помощников, приглушенным
голосом рассыпая угрозы и проклятья.
Иваница не колеблясь выхватил короткий свой меч, бросился на этих
двоих людей, крикнул:
- Руки прочь! Не то посеку!
Те двое отступили, но тиун набежал сзади, схватил девушку в охапку.
Тогда Дулеб спокойно отстранил его, сказав:
- Ты слыхал ведь? Прочь!
И такая сила была в его голосе, что тиун отступил, но не уходил, а
мрачно остановился в проеме ворот, между ними и неожиданными защитниками
девушки.
- Зачем вам эта девушка? - сурово спросил Дулеб.
- Не твое дело!
- Стало быть, мое.
- Так знай: для князя.
- Для Андрея?
- Не угадал.
- Для Юрия? Не поверю. Однако все едино. Не дадим. Не допустим, чтобы
на наших глазах творилось насильство. Иди, девушка, в дом.
- А что скажу князю? - в голосе тиуна уже слышалась растерянность.
- Напомни слова отца его Мономаха: "В походе избегать пьянства и
блуда".
Дулеб кивнул Иванице, и они пошли спать, оставив княжеских
прислужников, которые старались, то ли и в самом деле выполняя княжеское
веление, то ли в услужливости своей хотели сделать своему повелителю милую
неожиданность.
Теперь все изменилось в поведении хозяйки. Они застали ее за довольно
неожиданным занятием: она переносила своих сонных маленьких детей в
холодную половину, освобождая теплую для гостей.
Дулеб возмутился:
- Неужели дозволим, чтобы малые дети мерзли на холоде?
- Вы такие добрые люди, - тихо произнесла женщина. - Такие добрые.
Кланяюсь вам до земли.
И в самом деле она поклонилась и попыталась найти руку Дулеба, чтобы
поцеловать.
- Не надо, - сказал лекарь. - Перенесите малых в тепло - вот и все. А
с нами ничего не случится и в холоде.
А на рассвете, когда они в темноте собирались уже покинуть свое
пристанище, что-то невидимое очутилось возле Иваницы, дохнуло на него
теплом молодого тела, шепнуло на ухо: "Оляной меня зовут". Иваница
протянул руку, но поймал пустоту, а Дулеб уже открывал дверь в мороз, в
путь, в бесконечность, и парень только вздохнул тяжело: "Там Ойка, тут
Оляна. И нигде не можешь пробыть хотя бы день, все тебя толкают куда-то, а
куда и зачем? Эх, вернуться бы да..."
Ехали молча до самого дня, только снег поскрипывал под конскими
копытами да полозьями саней да покрикивало иногда что-то в лесу, то ли
пробуждаясь ото сна, то ли собираясь на добычу, то ли приветствуя новый
день.
Князь Юрий искоса поглядывал на Дулеба, молчал упорно и невозмутимо,
но наконец не удержался:
- Мономах учил: "На коне едучи, когда молчишь, зови втайне: "Господи,
помилуй". Это лучше, нежели нелепицу мыслить, едучи". Довольно нам с тобой
безлюдицы. Ты дуешься на меня, я зол на тебя. А виновен кто-то другой.
- Кто же еще, кроме тебя, княже?
- Нехорошо вышло вчера ночью. Да не моя в том вина. Тиун сказал, что
есть молодица, которая хотела бы князя. Греха в том нет, покуда человек
живой, он живет.
- Тебе всегда так будут говорить, чиня при этом насильство.
- Ты ведь не допустил насильства.
- Случай. До этого пятьдесят лет меня при тебе не было.
- Думаешь, все пятьдесят лет ко мне таскали девок мои тиуны?
- Не ведаю.
- Иногда оправдания звучат неуместно. Лучше снова помолчим.
- Не надобно об этом, княже. Был случай, и нет его.
- Показывал тебе мой пергамен, лекарь, ты видел записи, и надлежало
бы тебе вычитать оттуда, что есть вещи, перед которыми бессилен не только
князь, а может, и сам господь всемогущий.
- Согласен, княже.
- Но бывает, однако, что даже в самые жестокие времена чудо
опускается на землю в помощь людскому бессилию.. И чудо это - женщина.
Может, не хочешь этого понять, хотя должен был бы, потому как ты не только
человек, но еще и лекарь, знаешь хорошо людскую природу.
- Знаю, княже, чудо высочайшее. Называется оно: любовь.
- Это не для князей. Мы женимся из соображений государственных, все
подчиняется государству, приходится забывать о своем людском, когда же и
напоминает оно о себе, тогда может довести и до бешенства. Забываешь о
справедливости, о святости. Борешься с собой, но не всегда умеешь осилить
себя. Однако, считай, благие поступки от этого страдать не должны.
Впрочем, меньше об этом. Я обещал показывать тебе, а не рассказывать.
Сожалею, если показали не то, что хотелось.
- Я тебе не судья, - сказал Дулеб. - И не праведник, за которого меня
принимаешь с первого дня.
- Но жестокий, как все праведники.
Снова ехали целый день без передышки, поднимались в верховья волжских
притоков, удалялись от привычных дорог, которые начинались от Суздаля или
Ростова, перекрещивались в недавно заложенной Юрием Москве, вели на юг, в
Чернигов и Киев.
Когда-то еще Мономах впервые проехал из Киева в Ростов кратчайшим
путем через вятичей. Тогда он прошел мимо селища боярина Степана Кучки
возле впадения речки Неглинной в Москву. Долгорукий повторял многократно
отцовский путь, и каждый раз на пути у него вставала речка Москва, и все
сходилось возле селища Кучки, так, будто боярин нарочно выбрал себе место,
где скрещивались все дороги залесского края. По верхнему притоку Истре
Москва близко подходила к Ламе, притоку Шоши, впадающей в Волгу. Так,
Ламским волоком, известным новгородским купцам с древнейших времен, Москва
соединяла верхоречье Волги со средней Окой. С другой стороны Кучкино
селище стояло на изгибе реки, при ее повороте на юго-восток, где она
притоком Яузой почти вплотную подходила к Клязьме, по которой шла через
Москву поперечная дорога с запада, от самого Смоленска, на восток, к
булгарам. От Москвы шла, пролегая по Кучкиному полю, великая дорога на
Владимир и Суздаль или же по Яузе и через рогожские поля на Клязьму тоже к
этим городам, которые Долгорукий строил и укреплял в противовес боярскому
Ростову, который никак не мог забыть о своем первородстве. Собственно, на
Ростов и Переяславль-Залесский дорога с киевского и черниговского юга
также пролегала через Москву, начиная от Лопасни.
Но все эти пути остались где-то позади, князь Юрий вел свой поход в
стороне от всех привычных направлений передвижения, в обход больших
селений, возникших на концах коротких переволок из одного притока
междуречья к другому, он решил пробиться в самые дальние дебри лесного
края, они ехали изо дня в день, ехали лунными ночами, ночевали в селах то
княжеских, то боярских, иногда и у костров в лесу, потому что не встречали
людских жилищ, казалось, что земля эта испокон веков лежит в
неприкосновенности, а если и заносила сюда судьба человека, то исчезал он
безвозвратно, не оставив после себя никакого следа, разве лишь только
потемневшие копны сена на бывших лугах возле речек, но не близостью
людской веяло от этих копен, а давней грустью и холодной безнадежностью,
ибо никогда не знаешь, кто косит это сено, кто складывает в копны, не
знаешь и не отгадаешь, и копны стоят вечно, словно поставленные духами в
пустынных снежных долинах, среди безлюдья под холодной зимней луной, и
только кони, наверное, знают тайну этих притаившихся копен, когда
открывается рост травы летом и речь быстротекущей воды, которая всегда
течет в дальнюю даль, а куда и зачем - кто же об этом ведает? Быть может,
не ведают даже кони?
В бесконечных изнурительных странствиях своих наткнулись они на
необычайное селение. Собственно, и не одно, а сразу три селища,
соединенные тремя дорогами - нижней, средней и верхней, которые
соответственно вели к расположенным на разных уровнях над рекою
поселениям, сходясь в долине, заставленной точно такими же копнами
слежавшегося сена, какие случались во многих других равнинах, где не
слышно было даже людского духа.
Долгорукий, считая селище мерянским, послал вперед гонцов для
расспроса, однако они возвратились с известием, что село русское, но
ничейное.
- Как это ничейное? - удивился Юрий.
- Ничейное, вацьо, - развел руками княжеский растаптыватель сапог,
который тоже ездил разузнавать, ибо старался опередить своего князя всюду,
чтобы предостеречь от возможной опасности или же от неприятностей.
- А люди там есть?
- Есть.
- Тогда пускай подвойские скачут вперед и созывают люд.
Сам князь тем временем повел своих людей на равнину возле нижнего
селища, надеясь, что люд выйдет ему навстречу.
Однако напрасно носились подвойские, громко покрикивая возле крепких
запертых ворот, чтобы люд выходил приветствовать великого князя. Нижнее
селище словно вымерло, и, если бы не дым, стлавшийся от дворов, достигая
равнин, где столпились чужие всадники, можно было бы принять эти жилища за
прибежища бестелесных лесных духов, тех самых, которые расставляли сено по
далеким речным долинам.
- Негоже князю стоять внизу, словно нищему! - гневно воскликнул князь
Андрей. - Поедем в верхнее селище! Неведомо, какое тут племя проживает, да
видно, что взяли они нрав свой от древних племен: слушаются лишь тех, кто
над ними, кто в селении верхнем.
И поход с громкими криками проскакал через нижнее и среднее селища,
по извилистой дороге прошел на самый верх; но и здесь царила пустота, как
ни ревели княжеские подвойские, помогая себе дутьем в большие рога и
тоненькие визгливые дудочки из бузины, на звук которых всегда охотно
откликаются женщины, и если даже не отваживаются выйти за ограду сами, то,
по крайней мере, выталкивают мужчин, чтобы те узнали, что там и как, а уж
потом дали знать и своим повелительницам.
Наконец на одной из улиц началось движение, - несколько мужчин,
собранных в плотную группу, медленно продвигались навстречу князьям, шли
пешие, без коней, тут вообще ни у кого не было коней, а может, они просто
не хотели их показывать. Долгорукий, кинув повод своего коня стремянному,
спешился, выступил вперед, к нему присоединился князь Андрей. Дулеб тоже
встал за князем в бессознательном стремлении как-то уравновесить эти две
неодинаковой силы и значения человеческие группы, ибо за одной не было
ничего, кроме притаившихся, беззащитных, в сущности, жилищ, а за другой
стояла железная разбойничья сила, которая могла бы разметать и уничтожить
все вокруг при одном лишь движении княжеского пальца.
Группу жителей возглавлял высокий седобородый великан в тяжелом
тулупе, в черной медвежьей шапке, с толстенной палкой в руке - такая палка
могла бы, в случае необходимости, служить и оружием, хотя старик не похож
был на тех, кто стремится к драке, что-то было в нем мирное и домашнее: и
в том, как ступал, и как разглаживал бороду, прежде чем молвить слово к
прибывшим, и в спокойном взгляде глубоких глаз из-под кустистых седых
бровей.
Старик остановился перед Долгоруким и смотрел на него молча, не
склонил головы, не поклонился, и никто из его спутников не кланялся.
- Князь перед вами! - крикнул князь Андрей. - Кланяться надобно!
- Вы приехали, вы и кланяйтесь, - неожиданно молодым голосом отрезал
дед.
- Кто такие? - спокойно спросил Долгорукий.
- Люди. Разве не видно?
- Чьи люди?
- Чьими могут быть люди? Ничьи. Сами свои.
- Боярин у вас есть?
- Нет и не надобно.
- А князь?
- И про князя не слыхивали.
- Что же вы слыхали? Киев знаете? Суздаль?
- Никто не знает. Разве лишь я, потому как самый старший. Но и это
зависит от потребности.
- То есть как? - немало удивился Долгорукий.
- А вот так. Ежели была бы потребность, мог бы рассказать детям или
внукам про Киев или Суздаль. Но потребности такой нет.
- Бога хоть знаешь? - снова не выдержал князь Андрей.
- Может, и знаем, но своего. Каков он где-то, нам нет до этого дела.
- Знаете хоть, что русские? - полюбопытствовал Долгорукий.
- Это знаем.
- Зовешься как? Я - Долгая Рука. Юрий, ежели слыхал.
- Может, и слыхал. Я - Кибец. И с„ла наши - тоже Кибцы.
- Я - князь над русскими. Другие племена тоже признают мою власть.
Добровольно, без принуждения признают.
- Ты, княже, пришел и уйдешь, а мы останемся на этой земле. Сами ее
нашли, засеяли нивки и добываем зверя без тебя, так зачем же ты нам?
- Защищать вас должен от нападений чужинских.
- Сами и защитимся. Бежать не станем ни перед кем, ибо землю не
понесешь с собой и нивку засеянную. Скотину можно загнать в лес, мед,
скоры и зерно спрятать, а сам никуда не денешься, суждено оставаться на
своей земле, хотя бы и умереть должен на ней. Окромя того, на малое село
малая и сила может пойти, а от нее мы отобьемся. Великая же сила идет
всегда стороной, точно так же как великое счастье всегда идет мимо бедного
человека.
- А ежели велю забрать у вас добро и сжечь ваше селище? - с напускной
грозностью насупился Долгорукий.
- Тогда ты не князь, а простой грабитель, хотя, по правде говоря, не
каждому дано различить, где тот, а где другой.
- Так и подмывает меня взять лук! - угрожающе пробормотал князь
Андрей, но у старика, видно, был острый слух, он услышал слова князя и не
замедлил с ответом, приправив его надлежащей улыбкой, хотя и скрытой в
густой бороде, но достаточно выразительной, чтобы ее заметили те, с кем он
разговаривал:
- У нас тоже есть луки. Да не простые, а такие, что сами ходят в лес
и стреляют в дичь, а мы лишь указываем им, куда стрелять.
- Накормить моих людей можете? - мирно спросил Долгорукий.
- Ежели вы гости, будете у нас дражайшими людьми, - ответил старик и
махнул своим людям, и те сразу же принялись разводить княжеских спутников
по своим трем селищам и так хитро рассредоточили всю дружину, что никакая
сила не смогла бы ее собрать в случае необходимости, известно ведь,
...Поділитися у соцмережах
