Жанр: История
Последняя Великая Княгиня
...Алексею едва исполнилось три года. Он упал в
Царскосельском парке. Он не заплакал, и на ножке почти не
осталось ссадины, но произошло внутреннее кровоизлияние, и
несколько часов спустя ребенок корчился от невыносимой боли.
Императрица позвонила Ольге, и та тотчас же примчалась в
Царское Село.
— Какие только мысли не приходили, должно быть, Алики в
голову — а ведь это был первый кризис из многих, которые затем
происходили. Бедное дитя так страдало, вокруг глаз были темные
круги, тельце его как-то съежилось, ножка до неузнаваемости
распухла. От докторов не было совершенно никакого проку.
Перепуганные больше нас, они все время перешептывались.
По-видимому, они просто не могли ничего сделать. Прошло уже
много часов, и они оставили всякую надежду. Было уже поздно, и
меня уговорили пойти к себе в покои. Тогда Алики отправила в
Петербург телеграмму Распутину. Он приехал во дворец около
полуночи, если не позднее. К тому времени я была уже в своих
апартаментах, а поутру Алики позвала меня в комнату Алексея. Я
глазам своим не поверила. Малыш был не только жив, но и здоров.
Он сидел на постели, жар словно рукой сняло, от опухоли на
ножке не осталось и следа, глаза ясные, светлые. Ужас
вчерашнего вечера казался невероятным далеким кошмаром. Позднее
я узнала от Алики, что Распутин даже не прикоснулся к ребенку,
он только стоял в ногах постели и молился. Разумеется, нашлись
люди, которые сразу же принялись утверждать, будто молитвы
Распутина просто совпали с выздоровлением моего племянника.
Во-первых, любой доктор может вам подтвердить, что на такой
стадии недуг невозможно вылечить за какие-то считанные часы.
Во-вторых, такое совпадение может произойти раз — другой, но я
даже не могу припомнить, сколько раз это случалось!
Однажды молитвы Распутина произвели тот же результат, хотя
сам старец находился в Сибири, а Наследник Алексей в Польше.
Осенью 1913 года, находясь в Спале, неподалеку от Варшавы, где
у Императора был охотничий дворец, мальчик, неудачно прыгнув в
лодку, ударился об уключину. Тотчас были направлены срочные
телеграммы профессору Федорову и другим специалистам. Великая
княгиня находилась в это время в Дании вместе с Императрицей
Марией Федоровной. От профессора Федорова она узнала, что это
была самая тяжелая травма в жизни мальчика. Тогда его мать
послала телеграмму в Покровское, моля о помощи. Распутин
ответил: "Бог воззрил на твои слезы. Не печалься. Твой сын
будет жить".
— Час спустя ребенок был вне опасности, — заявила
Великая княгиня. — Позднее я встретилась с профессором
Федоровым, который сказал мне, что с медицинской точки зрения
исцеление совершенно необъяснимо. Я слышала такое утверждение,
будто публике было бы проще понять положение распутина, если бы
ей стало известно о болезни моего племянника. Это клевета
чистой воды. Действительно, Ники и Алики не стали трезвонить о
недуге ребенка, как только узнали о нем, но ведь сохранять ее
долго в тайне было невозможно. Все обвиняли мою бедную невестку
за то, что она передала сыну болезнь, а затем принялись винить
ее за то, что она выбивалась из сил, чтобы найти способ ее
вылечить. Разве это справедливо? Ни мой брат, ни Алики не
верили, что человек этот наделен какими-то сверхъестественными
способностями. Они видели в нем крестьянина, истинная
набожность которого сделала его орудием Божиим, но лишь для
помощи Алексею. Алики ужасно страдала от невралгических болей в
ногах и пояснице, но я ни разу не слышала, чтобы сибиряк
помогал ей.
С печалью в глазах Великая княгиня стала вспоминать о
веселом, жизнерадостном характере своего племянника, его
мужестве, терпеливости, спокойствии, с которыми он мирился с
тем, что не может развлекаться, как здоровые мальчики.
Мы приближались к вопросу, который мог поставить меня в
неловкое положение, потому что я не знал, что мне нужно
сделать, чтобы не причинить Великой княгине страдания. Я имел в
виду письма Императрицы к мужу, написанные ею в период с 1915
по 1916 год, в которых она бессчетное количество раз ссылается
на "Нашего Друга" и на советы, которые он давал по вопросам,
которые не имели никакого отношения к болезни Наследника --
таким, как назначение министров. Письма эти создавали такое
впечатление, словно существование или падение Империи
находилось в руках Распутина. Я прекрасно понимал, что материал
использовался недобросовестными людьми, а один автор
договорился до того, что высказал предположение, будто
Император не принимал ни одного важного решения, не
посоветовавшись предварительно с Распутиным.
— Меня не было в Петрограде — в это время я была на
фронте в качестве сестры милосердия, но до меня поневоле
доходило много слухов, — спокойно ответила Великая княгиня. --
Во-первых, поскольку я хорошо знала Ники, то должна
категорически заявить, что Распутин не имел на него ни
малейшего влияния. Не кто иной, как Ники со временем запретил
Распутину появляться во дворце. Именно Ники отправлял "старца"
в Сибирь, причем, не однажды. Некоторые из писем Ники к Алики в
достаточной мере свидетельствуют о том, что он действительно
думал о советах и рекомендациях Распутина. В тот период, когда
Ники находился в Могилеве, а Алики оставалась совсем одна в
Царском Селе, положение с каждым днем ухудшалось. Признаю, из
ее писем действительно видно, что она все чаще прислушивалась к
мнению Распутина. Но не забывайте, что она видела в нем
спасителя своего сына. Издерганная, измученная до
невозможности, не видя ниоткуда поддержки, она, в конце концов,
вообразила, что "старец" является и спасителем России. Однако
Ники никогда не разделял такого ее отношения к Распутину.
Несмотря на преданность супруге, он отстранял и назначал людей
вопреки ее пожеланиям. Сухомлинов был замещен на его посту
военного министра Поливановым несмотря на то, что Императрица
умоляла его не делать этого. Ники снял Штюрмера с должности
министра иностранных дел и назначил Самарина обер-прокурором
Святейшего Синода. И снова по собственной инициативе. Некоторые
охотно вспоминали, что Распутин был настроен решительно против
войны с Германией в 1914 году. Поэтому в 1916 году отдельные
лица стали всем нашептывать, будто Алики выступает за
сепаратный мир с Германией под влиянием Распутина, который,
мол, стал теперь всего лишь орудием в руках немцев. Ложь эта
теперь опровергнута, но сколько вреда она причинила в свое
время!
Ольга Александровна сделала паузу, а затем продолжила:
— Будучи так близка к ним обоим, я никогда не вмешивалась
в их дела ни со своими советами, ни с критическими замечаниями.
В сугубо политических вопросах я мало, вернее, вовсе не
разбиралась, все же остальное было личным делом Ники и Алики.
Но вы обратите внимание на Императорскую фамилию! Лишь Мама и
тетя Элла по-настоящему защищали интересы Ники — но ни Мама,
ни моя тетушка не знали, по существу, всех деталей. Они тоже
основывали свои суждения на слухах. Но они обе, по крайней
мере, искренно болели за дело. Между тем как остальные начали
приезжать в Царское Село и давать свои советы, которых у них
никто не спрашивал. Изрекали предупреждения, не стесняясь в
выражениях и даже устраивали сцены. Некоторые даже заявляли,
что Алики следует отправить в монастырь. Димитрий, молодой
кузен Ники, вместе со своими друзьями активно участвовал в
гнусном заговоре. В убийстве Распутина не было ничего
героического. Вспомните, что сказал о нем Троцкий: "оно было
совершено по сценарию, предназначенному для людей с дурным
вкусом". А ведь вряд ли можно назвать Троцкого защитником
монархии. Полагаю, на этот раз коммунисты были недостаточно
суровы в своих суждениях. Это было заранее обдуманным и
донельзя подлым убийством. Вспомните два имени, какие и по сей
день связывают с этим злодеянием. Один был Великий князь, внук
Царя-Освободителя, второй — потомок знаменитого рода, жена
которого приходилась дочерью другому Великому князю [Речь идет
о Димитрии Павловиче, единственном сыне Великого князя Павла,
сына Императора Александра II. Представителем знаменитого рода
был князь Феликс Юсупов, женатый на княгине Ирине, единственной
дочери Великого князя Александра Михайловича и Великой княгини
Ксении Александровны. ]. Это ли не свидетельство того, как
низко мы пали!
Не скрывая своего отвращения, Ольга Александровна
добавила:
— Чего они надеялись добиться? Неужели они действительно
полагали, что убийство Распутина улучшит наше положение на
фронте, положит конец безобразной работе транспорта и, как
результат, нехватке снабжения? Не поверю этому ни на секунду.
Убийство было обставлено таким образом, чтобы превратить
Распутина в исчадие ада, а его убийц — в героев из волшебной
сказки. Мерзкое это убийство было величайшим преступлением по
отношению к тому единственному человеку, которому они присягали
верно служить — я имею в виду Ники. Участие в злодеянии двух
членов нашего семейства лишь свидетельствовало об ужасающем
падении нравов в высших кругах общества. Более того. Оно
вызвало возмущение среди крестьян. Распутин был их собратом.
Они испытывали гордость, слыша, что он друг Царицы. Узнав о
том, что его убили, они начали говорить: "Ну, вот, стоит
кому-то одному из нас приблизиться к Царю и Царице, как тут же
князья да графья убивают его из зависти. Вот кто вечно стоит
между Царем и нами, мужиками".
8. Хаос и бегство из хаоса
Первые месяцы войны Великая княгиня находилась в Ровно,
небольшом городке неподалеку от польско-австрийской границы,
где в это время сражался Гусарский Ахтырский Е.И.В. Великой
княгини Ольги Александровны полк. Лазарет, в котором она
трудилась, находился в бывших артиллерийских казармах. Великая
княгиня устроилась в одной комнате с еще одной сестрой
милосердия. В лазарете была страшная нехватка медицинского
персонала. Приходилось работать по пятнадцати часов в сутки, а
иногда и больше. На то, чтобы подумать о собственных проблемах
или неудобствах, не оставалось времени. Ежедневно прибывали все
новые раненые, и вскоре Великая княгиня убедилась в полной
неэффективности русской военной машины. Постоянно недоставало
медикаментов, обмундирования, постельного белья, боеприпасов.
— Лежавшие у нас в палате солдаты рассказывали, что им
приходилось воевать против немцев, вооруженных пулеметами, с
палками в руках. Главный хирург, Николай, все время просил меня
написать Ники. Даже генерал Иванов, тогдашний командующий
Юго-Западным фронтом, однажды приехав в Ровно, решил выяснить,
не могу ли я попросить Ставку о подкреплениях, — рассказывала
Ольга Александровна.
Подобные открытия были для нее ужасны. Ей казалось, будто
она лично виновата в такой неразберихе. Она испытывала стыд, и
это чувство еще больше усилилось, когда она поняла, что ничем
не может помочь. Лазарет в Ровно был лишь одним из сотен
других. Солдаты не могли поверить, что улыбающаяся, хрупкая
сестра милосердия, с такой заботой ухаживающая за ними --
родная сестра их Царя. Многие крестились, думая, что перед ними
видение. Нарушая традицию, согласно которой Великие княгини
возглавляли лазареты или госпитали, Ольга Александровна решила
работать рядовой сестрой [Сестрой милосердия, да еще в
хирургической палате работала Государыня Императрица Александра
Федоровна и две ее старшие дочери, Великие княжны Ольга
Николаевна и Татиана Николаевна. А всего на попечении
Государыни находилось около семи десятков лазаретов и
санитарных поездов (Примеч. переводчика.)]. Лишь позднее, в
знак признания ее неустанных трудов, лазарет был назван ее
именем.
И все же, несмотря на неумелое руководство войсками и
прочие промахи, война началась с блестящих побед русской армии.
В восточной Пруссии войска ее брата упорно наступали. В Галиции
отступление австрийцев превратилось в полный их разгром. В
середине марта 1915 года под ударами русских пал Львов, а
несколько дней спустя — крепость Перемышль, считавшаяся
неприступною, с гарнизоном в 126 000 офицеров и солдат. Было
захвачено большое количество боеприпасов, продовольствия и
медикаментов. По всей Империи победно звонили колокола, и
многие подумали, что конец войны не за горами.
Покинув Ровно, Великая княгиня отправилась в Галицию и
вместе с Императором торжественно въехала во Львов.
— Нас встречали, бурно проявляя радость, из всех окон на
нас сыпались цветы. Ники предупредили, что за печными трубами
на крышах домов могут спрятаться снайперы. Я тоже слышала о
подобной опасности, но в ту минуту никто из нас не боялся
смерти. В последний раз я ощутила ту таинственную связь,
которая соединяла нашу семью с народом. Мне никогда не забыть
этот триумфальный въезд в Львов.
Но в будущем у Великой княгини было мало радостных дней.
26 августа того же года в битве под Танненбергом Гинденбург
разбил два русских армейских корпуса [Н-н Воррес плохо знает
русскую историю. Сражение под Сольдау (немцы назвали его битвой
под Танненбергом) произошло не в 1915, п а 1914 году.
Отступление русской армии началось в период, когда Верховным
главнокомандующим был В.к. Николай Николаевич. Сняв его с этого
поста 23 августа 1915 года, Царь сам встал во главе своей армии
и, по словам А.А.Танеевой (Вырубовой), "как только Помазанник
Божий встал во главе своей армии, счастье вернулось к русскому
оружию, и отступление прекратилось".]. Почти все гвардейские
полки погибли в Мазурских болотах. Русские начали отступать
почти на всех фронтах. Великий князь Николай Николаевич был
смещен с поста Верховного главнокомандующего. Вопреки советам
министров, Император сам "принял на Себя предводительствование
всеми сухопутными и морскими вооруженными силами".
— Это был благородный жест с его стороны, — утверждала
Великая княгиня. — Мы надеялись, что подобный поступок
поднимет боевой дух в войсках и настроения среди народа. Увы,
этого не произошло, но у Ники не было иного выхода, кроме как
возложить всю ответственность на себя. Как всегда, Ники пошел
путем чести, и как всегда, это привело к катастрофе.
Лазарет, в котором работала Великая княгиня, был переведен
в Киев. Отступление продолжалось, и настроения в войсках
ухудшались.
— Вскоре я заметила, что многие доктора и сестры избегают
смотреть на меня. Среди солдат ослабла дисциплина, все стали,
горячась, обсуждать вопросы политики. Дальше — больше. Однажды
мне едва не разбили голову. Как-то вечером мы работали с одной
сестрой в аптечном отделении. Не знаю, что заставило меня
повернуть голову в это мгновение, но я увидела, что она,
сверкая глазами, с искаженным ртом, подняла высоко над собой
огромную банку с вазелином. Я вскрикнула, и она уронила банку
на пол и выбежала на улицу. Ее отправили в монастырь.
Спустя несколько дней, когда Великая княгиня дежурила в
палате, она услышала, что кто-то к ней пришел. Она подошла к
двери, и тут раненые увидели, как царская сестра бросилась в
объятия очень грязного и небритого офицера. Это был полковник
Куликовский, ее "Кукушкин", приехавший на неделю на побывку и
решивший провести отпуск поблизости от лазарета. После того,
как его отпуск окончился, Великая княгиня поехала в Петроград.
Дело было осенью 1915 года и, хотя Ольга Александровна
тогда этого еще не знала, то была ее последняя поездка в город,
который она так любила. Всей прислуге дома на Сергиевской она
заплатила годовое жалованье. Потом отправилась в Царское.
— Бедная Алики была сама не своя от тревоги и печали.
Разумеется, я не рассказала ей о тех небылицах, которые я
слышала. Она призналась мне, как ей недостает Ники. Мы обе
заплакали при расставании. Но больше всего я боялась встречи с
Мама. Я должна была сообщить ей, что намерена выйти замуж за
человека, которого люблю. Я приготовилась к тому, что Мама
устроит страшный скандал, но она встретила это известие
совершенно спокойно и сказала, что понимает меня. Для меня это
явилось своего рода потрясением.
Великая княгиня обнаружила, что по городу ходят слухи --
один нелепее другого — направленные на то, чтобы подорвать
престиж их семьи. Некоторые даже забывали о том, что она сестра
Государя и повторяли эти вымыслы в ее присутствии. Поговаривали
о заговоре среди членов Императорской фамилии против Государя.
Назывались имена одного Великого князя, затем другого.
— Мне хотелось поскорей вернуться на фронт, к своей
работе сестры милосердия. В Петрограде меня ничто не
удерживало. Пораженческие настроения, доходившие до истерики,
охватили местное общество. Если послушать некоторых обывателей,
то можно было подумать, что война проиграна.
Вернувшись к себе в лазарет, Ольга Александровна сразу же
почувствовала резкое ухудшение настроений. Пока она
отсутствовала, из Петрограда приехало несколько медсестер,
которые даже не скрывали своей "красноты". В каждой палате
ежедневно происходили какие-то столкновения, к малейшему
событию в будничной жизни придавался политический оттенок.
Узнав, что Императрица-Мать решила закрыть Аничков дворец в
Петрограде и переехать в Киев, Ольга Александровна с
облегчением вздохнула. Великая княгиня каждый день обедала в
обществе своей родительницы и была рада возможности этой
короткой передышке, позволявшей ей отдохнуть от обстановки в
лазарете, которая с каждым днем становилась все напряженнее.
Служебные обязанности привели Великого князя Александра
Михайловича на Украину. Он жил в собственном поезде, стоявшем
на железнодорожных путях недалеко от вокзала в Киеве. В его
вагоне была ванна, и Ольга Александровна время от времени с
удовольствием пользовалась ею. Нехватка топлива в Киеве привела
к тому, что горячей воды недоставало даже в госпиталях.
Последние месяцы 1916 года были полны событий для Великой
княгини. Прежде всего, на несколько дней приехал из северной
столицы ее брат Михаил. Свободного времени у Ольги было
немного, но каждую лишнюю минутку она уделяла ему. Об унылом
настоящем они не разговаривали. Возвращаясь к своему детству,
которое они провели вместе, брат и сестра смеялись, как дети,
вспоминая, как с наслаждением уплетали похищенные конфеты.
Когда же отпуск Великого князя закончился, и сестра пришла
провожать его на вокзал, она горько зарыдала. Больше они не
встретились.
В начале ноября (28 октября по старому стилю) из Могилева
в Киев приехал Император. Он вместе с родительницей навестил
сестру в ее лазарете.
— Я была потрясена при виде Ники: такой он был бледный,
худой и измученный, — вспоминала Великая княгиня. — Мама
встревожило его необычное спокойствие. Я знала, что ему
хотелось бы поговорить со мной по душам, но у него не было ни
минуты времени: у него накопилось столько дел, и столько людей
хотели с ним встретиться.
Самым памятным для Ольги Александровны оказался эпизод,
который произошел в палате лазарета.
— У нас там лежал молодой раненный дезертир, которого
судили и приговорили к смертной казни. Его охраняли два
часовых. Мы все жалели его: он казался нам таким славным. Врач
сообщил о нем Ники. Тот сразу же направился в угол палаты, где
лежал дезертир. Я пошла за ним и увидела, что раненый окаменел
от страха. Положив руку на плечо юноши, Ники очень спокойно
спросил, почему тот дезертировал. Запинаясь бедняга рассказал,
что, когда у него кончились боеприпасы, он перепугался и
кинулся бежать. Затаив дыхание, мы ждали, что будет дальше. И
тут Ники сказал юноше, что он свободен. Бедный юноша сполз с
постели, бросился на колени и, обхватив Ники за ноги, зарыдал,
как малое дитя. По-моему, мы тоже все плакали — даже те
петроградские сестры, которые доставляли нам столько хлопот.
Затем в палате воцарилась тишина. Все солдаты смотрели на Ники
— и сколько преданности было в их взглядах! Забыты были все
трудности и невзгоды. Снова Царь и его народ стали едиными. --
Голос Великой княгини затих. — На многие годы запомнился мне
этот эпизод. С Ники мы больше не виделись.
После отъезда Николая II из Киева всеобщее недовольство
стало усиливаться, в город стали просачиваться слухи — один
нелепей другого; перебои со снабжением участились, очереди за
продовольствием увеличились. Всякий раз, как Ольга
Александровна встречалась с Сандро, тот предупреждал ее о
грядущих переменах.
Мрачным было настроение киевлян и в тот день, когда Ольга
узнала, что брат аннулировал ее брак с принцем Петром
Александровичем Ольденбургским. Теперь она была вправе выйти
замуж за человека, которого любила вот уже тринадцать лет.
Спустя непродолжительное время их обвенчали в очень скромной
церкви. Вряд ли у какого-то еще представителя Дома Романовых
была столь незаметная свадьба.
— На церемонию пришли Мама и Сандро. Присутствовали также
два или три офицера Гусарского Ахтырского полка и немногие мои
подруги из числа сестер милосердия. Потом персонал лазарета
устроил обед в нашу честь. Тем же вечером я вернулась на
дежурство в палату. Но я была действительно счастлива. У меня
сразу прибавилось сил. Тогда, стоя в церкви рядом с моим
любимым "Кукушкиным", я решила смело глядеть в лицо будущему,
каким бы оно ни оказалось. Я была настолько благодарна
Всевышнему за то, что Он даровал мне такое счастье.
Наступило и прошло Рождество. С приближением последних
дней монархии зловещие слухи усилились. Из Петрограда писем
почти не приходило. Императрица-Мать, Ольга и Сандро не знали,
чему верить.
— Известие об отречении Ники прозвучало для нас, как гром
среди ясного неба, — вспоминала Ольга Александровна. — Мы
были ошеломлены. Мама была в ужасном состоянии, и мне пришлось
остаться у нее на ночь. На следующий день утром она поехала в
Могилев, Сандро поехал вместе с Мама, мне надо было идти в
лазарет.
Великая княгиня не знала, чего ей следует ожидать, поэтому
тепло и сочувствие, с какими ее там встретили, глубоко тронули
ее. Проходя мимо, солдаты пожимали ей руку. Не произносилось ни
слова, но многие из них плакали, как дети. Когда
сестра-большевичка подскочила к Великой княгине и стала
поздравлять ее с отречением, санитары, находившиеся рядом,
схватили красную и вытолкали ее из палаты.
На Императора обрушился целый шквал осуждений, зачастую со
стороны близких родственников. "Вероятно, Ники потерял
рассудок, — писал Великий князь Александр Михайлович в своей
"Книге воспоминаний". — С каких пор Самодержец Всероссийский
может отречься от данной ему Богом власти из-за мятежа в
столице, вызванного недостатком хлеба? Измена Петроградского
гарнизона? Но ведь в его распоряжении находилась
пятнадцатимиллионная армия..."
Но Великая княгиня продолжала упорно защищать брата,
принявшего это трудное решение:
— Он не только желал прекратить дальнейшие беспорядки, но
у него не оставалось иного выбора. Он убедился, что его
оставили все командующие армиями, которые, за исключением
генерала Гурко, поддержали временное правительство. Ники не мог
положиться даже на нижних чинов. Он увидел, что "кругом измена
и трусость, и обман!" Михаил же с такой женой не мог стать его
преемником. Но даже Мама не могла понять причин, заставивших
его отречься. Вернувшись из Могилева, она не уставала
повторять, что это было для нее величайшим унижением в жизни.
Никогда не забуду тот день, когда она приехала в Киев. Когда
после отречения сына Вдовствующая Императрица отправилась в
Могилев, ей были отданы все подобающие ее положению почести.
Она прибыла на Императорскую платформу вокзала в сопровождении
эскорта казаков. Провожал ее граф Игнатьев, киевский
губернатор. Но по возвращении ее никто не встретил. Вход на
Императорскую платформу был загорожен, казачьего конвоя не
было. Не было подано даже кареты. Марии Федоровне пришлось
ехать на обыкновенном извозчике. Через несколько минут после ее
приезда Великий князь Александр Михайлович поспешил в лазарет,
в котором все еще работала Ольга Александровна, ожидавшая
первого ребенка. Он сказал, что ей нужно прийти домой и
успокоить Императрицу-Мать.
— Я в это время была на дежурстве, но мне пришлось
поехать домой. Никогда еще я не видела Мама в таком состоянии.
Она ни секунды не могла усидеть на месте. Она то и дело ходила
по комнате. Я видела, что она не столько несчастна, сколько
рассержена. Она не понимала ничего, что произошло. И во всем
винила бедную Алики.
— День был такой, что впору поседеть, — продолжала
Великая княгиня. — Торопясь к Мама, я оступилась и довольно
неудачно упала, когда выходила из автомобиля. Пытаясь как-то
утешить Мама, я все время думала: не повредило ли мое падение
ребенку.
Императрица-Мать упрямо отказывалась мириться с
действительностью. К огорчению всех, кто находился рядом с нею,
плац-парад. Нескончаемыми рядами на нем выстроились гвардейские
лазареты и госпитали. Настроение публики ста
...Закладка в соц.сетях
