Жанр: История
Тайна герцога
...шан здесь? - удивился Иоганн.
- Он спасал вчера фрейлейн, и я вызвал его сейчас к себе.
- Все это надо подробно расследовать!.. - протянул Иоганн, раздумчиво качая головой.
- Впрочем, мне этот барон вообще не нравится! - проговорил Бирон. - Да и теперь, когда я
знаю все уже без него, мне видеть его нечего. Поди в приемную - Цапф, верно, там - и скажи ему, что
он может ехать.
- Но, ваша светлость, позволите мне поговорить с ним?
- Говори, я этому не препятствую.
Иоганн вышел в приемную и нашел там барона Цапфа, явившегося по немедленно переданному
ему приказанию.
Но от барона он узнал очень мало интересного. Барон мог только рассказать ему, что князь
Шагалов с Синицыным остановили его карету и просили помочь спасти неизвестную молодую
девушку.
- Князь Шагалов! Хорошо! - пробормотал картавый немец. - Кажется, это - одна компания!..
Ну, да мы все это разузнаем!
Он отпустил барона, а сам направился внутренним ходом, через коридор, в маленькую комнатку,
служившую для него и помещением, и своего рода канцелярией и примыкавшую к заднему ходу в
помещение герцога.
Здесь, в коридоре, у дверей этой комнаты, ждали Иоганна Финишевич с Пуришем. Иоганн,
торопившийся к себе, чтобы поскорее написать приказ Ушакову, обратился к ним с явным
неудовольствием:
- Что вам нужно?
- Немножко денег! - умильно произнес, ухмыляясь и поглаживая свои рыжие усы, Финишевич.
- Ведь вы сами обещали, господин Иоганн.
- Я совершенно не доволен вашей службой! - сказал Иоганн. - Вы ничего не делаете!
Скажите, пожалуйста, ведь офицер князь Шагалов и Синицын...
- Принадлежат к компании Митьки Жемчугова! - подхватили в один голос Финишевич и
Пуриш с охотливой угодливостью, как бы доказывавшею, что они и желают служить, и умеют делать
это, ибо прекрасно осведомлены обо всем.
- Ну так вот, я поручаю вам следить теперь за каждым шагом этого Жемчугова и доносить мне,
где он бывает, что он делает и с кем видается. Надо делать это, марш, марш!.. - и, сказав это, Иоганн
вынул из кошелька несколько золотых и кинул их Пуришу.
XXIX
СОГЛЯДАТАЙ
Получив деньги, Финишевич с Пуришем вышли и направились по знакомой им аллее Летнего
сада.
- Знаешь, - сказал Пуриш, - поедем куда-нибудь сначала развлечься!.. Я всегда люблю пред
серьезным делом сначала рассеяться, а потом уже со свежими силами приняться за дело!
Финишевич усмехнулся и махнул рукой.
- Тебе бы только развлекаться! Ты и до дела, и после дела один норовишь брыкнуть куданибудь!
Нет, брат, теперь нам дано важное поручение, и мы должны исполнять его!
Они шли некоторое время молча.
Пуриш был не совсем доволен таким оборотом.
- Знаешь, что мне пришло в голову? - вдруг заговорил он. - Мы вот что сделаем: отправлюсь я
сейчас к Митьке Жемчугову и подобью его идти в трактир с нами. Такой пьяница, как он, едва ли
откажется! И выйдет, что мы будем с ним как верные соглядатаи, а вместе с тем и развлечемся! А
угощение, что с нас причтется, на счет немца поставим, потому это ведь по долгу службы!
- Что верно, то верно! - согласился Финишевич и даже прищелкнул языком. - Вот это идея!..
Так вот как: ты, значит, иди сейчас к Жемчугову, а я все-таки поручу двум-трем человекам наблюдение
за ним внешнее!.. У меня люди найдутся! А потом пойду прямо в трактир и там буду ждать вас.
Уговорившись таким образом, они расстались.
Пуриш направился в дом Соболева к Митьке Жемчугову и ворвался к нему со стремительностью
урагана, с объятиями, с объяснениями в дружбе и преданности.
Митька сидел злой, потерявший надежду, что Соболев вернется. Его все-таки очень изумляло, как
это мог пропасть в Петербурге человек так бесследно, несмотря на то, что все силы Тайной канцелярии
были направлены на его розыск.
Бурное появление Пуриша сначала рассердило Жемчугова, а потом как бы удивило. С какой бы
стати этому человеку было вдруг изливаться в таких нежностях?
"Тут что-нибудь да не так!" - сказал сам себе Митька и стал внимательно наблюдать и
прислушиваться к каждому слову Пуриша.
Тот между тем старался изо всех сил и, размахивая закуренной трубкой, повторял, не переставая:
- Ну что, в самом деле! Ну, поедем!.. Ну, возьмем вот так, да и поедем!.. Чего дома сидеть и
киснуть? Поедем в трактир, выпьем!.. В кости сыграть можно... Ну, едем: марш-марш...
Митька долго приглядывался и прислушивался и потом внезапно, вскинув взор, спросил:
- А Финишевич где?..
Пуриш, не ожидавший такого вопроса в упор, смутился и невольно сболтнул:
- Он пошел по делу!
Митька недолго раздумывал, какое могло быть дело у Финишевича. Ему показалось, что он
нашел, в чем тут была суть.
- Я с удовольствием пошел бы в трактир, - сказал он, - да не могу: мне надо идти!..
- Ну и я с тобой пойду! - заявил Пуриш, посмотрев на часы.
- Нет, я один пойду! - решительно произнес Митька.
Пуриш опять взглянул на часы и забеспокоился.
- Пойдем лучше в трактир! - начал опять приставать он.
"Дурак!" - мысленно обругал его Митька и сказал вслух:
- Знаешь, что?.. Выпьем лучше чего-нибудь дома!
- А что у тебя есть?
- Найдем что-нибудь! Хочешь полынной настойки?
Митька велел принести настойку и налил две рюмки; они чокнулись, выпили, закусили анисовым
кренделем, как это делал в былые годы царь Петр.
Митька налил по второй, опустил руку в карман своего камзола, вынул оттуда аккуратно
сложенную бумажку, незаметно расправил ее под столом, глянул в окно и проговорил:
- Смотри, Пуриш, вон по улице Финишевич идет... Пуриш бросился к окну, а в это время Митька
ловко рассчитанным движением высыпал содержимое бумажки в его рюмку.
- Что ты врешь? Никакого Финишевича нет! - сказал Пуриш, отходя от окна.
- Ну, может быть, мне показалось! - согласился Митька. - Ну, выпьем!
Пуриш чокнулся и выпил. Вслед затем мало-помалу его глаза начали слипаться, голова свесилась,
и он заснул на полуслове.
Как только Митька удостоверился в том, что Пуриш заснул, он встал, оделся и вышел, сказав
Прохору, чтобы тот не будил Пуриша, который проспит, вероятно, часов восемь, а для того, чтобы не
разбудить его, надо соблюдать возможную тишину.
"Ага! За мной следить вздумали! - рассуждал Митька. - Хорошо же! Посмотрим, что из этого
выйдет!"
Он направился не через ворота на улицу, а через сад, по той дороге, по которой бегала к нему
Грунька и которую едва ли кто-нибудь знал и мог по ней выследить его.
Выйдя задворками на Невский, Жемчугов направился прямо в Тайную канцелярию, где - он знал
- должен был быть в это время Шешковский.
Он действительно застал последнего там и с места стал рассказывать, в чем дело.
- Ну, картавый немец Иоганн установил за мной по форме наблюдение и поручил это дело
Пуришу и Финишевичу.
- Они давно были в сношениях с ним, это было уже известно! - сказал Шешковский. - Но
почему ты думаешь, что им поручено следить именно за тобой?
- По моей системе! Ты знаешь, ведь я люблю всегда все делать сам и по возможности не
вмешивать других людей; мое выслеживание делается так, что сам человек, сам того не зная,
рассказывает мне все. Зачем эти сложные приемы хождения по следам, подглядыванья и
высматриванья, когда стоит лишь, если знаешь обстановку и человека, понаблюсти за его словами, и
тогда все станет ясно?
- Ну, и что же тебе стало ясно? - спросил Шешковский.
- То, что Пуриш и Финишевич были сегодня у картавого Иоганна, получили с него деньги и
обязались следить за мной, причем разделили этот труд так, что Пуриш рассчитывает присосаться ко
мне под видом дружбы, так чтобы не отстать, а Финишевич - со своими оборванцами...
- А у него есть оборванцы?
- Да, их он нанимает за гроши... Так он со своими оборванцами должен следить за мной по
пятам, так сказать, во внешнем наблюдении.
- Почему же ты думаешь, что это так?
- Я не думаю, но знаю это наверное. Пуриш ни с того, ни с сего явился сейчас ко мне и стал
навязывать свою дружбу и вести себя так, словно уже имеет мое согласие на то, чтобы ему от меня не
отходить. Он стал звать меня в трактир и при этом произнес "марш-марш" таким тоном и даже так
немного прикартавив, что ясно было, что он только что разговаривал с картавым Иоганном, который
любит употреблять слово "марш-марш" чаще, чем это нужно. Если прислушаться к речи недалекого
человека, всегда можно угадать по двум-трем прорвавшимся словам, с кем он говорил пред тем!..
- Но для этого надо знать хорошо этого человека!
- Я и Пуриша, и Иоганна слишком хорошо знаю. Ну, а дальше все понятно! Что Пуриш получил
деньги, несомненно из того, что он показывал мне их, зовя в трактир, а иначе, как от Иоганна, ему не от
кого было получить. Все его поведение со мной подтверждало мое предположение. Он пришел ко мне
один, хотя всюду и всегда ходит с Финишевичем, потому что один боится предпринять что-нибудь...
Ведь он - трус, этот Пуриш, и раз он был у меня один, можно было поручиться, что Финишевич с
двумя-тремя оборванцами торчит где-нибудь возле дома и устраивает наблюдения. Если бы Пуриш
пришел ко мне действительно лишь для того, чтобы звать в трактир, он сделал бы это непременно
вместе с Финишевичем и не смутился бы, когда я спросил у него, где его приятель. Все это - простая
логика.
- Вероятно, все это правильно и доказывает, что у тебя несомненный дар сопоставлять
обстоятельства. В самом деле, ты один со своими мозгами стоишь многих. Ну, а где же теперь Пуриш?
- Заснул на восемь часов у меня дома.
- При твоем содействии?
- Ну, разумеется!
- А Финишевич?..
- Вероятно, продолжает караулить меня, потому что не может подозревать, что я выбрался из
дома задворками. Но послушай: один из твоих двадцати способов был недурен; все это вышло очень
удачно, и девицу мы получили. Но что же дальше?
- Дальше будем разбираться. Кстати сказать, поджигателя нашли.
- Да неужели?
- Представь себе, в подвале нынче раскопали какого-то человека, заваленного там.
- Что же он показывает?
- Его только что привезли и заперли у нас. Вот будем допрашивать.
В эту минуту дверь шибко отворилась, раздался голос: "По личному приказанию герцога!" - и в
комнату вошел картавый немец Иоганн в больших синих очках. Он уверенно и смело подошел к
Шешковскому и положил пред ним запечатанную бумагу.
- Немедленно передать генерал-аншефу Андрею Ивановичу Ушакову! - сказал он по-немецки.
- Я по-немецки не понимаю! - произнес Шешковский, вставая.
Иоганн показал на подпись на бумаге, сделанную рукой самого герцога.
Шешковский взял бумагу и понес к Ушакову.
Иоганн и Митька, оставшись одни, посмотрели и узнали друг друга.
XXX
ПОДЖИГАТЕЛЬ
Шешковский вошел в кабинет Ушакова и подал ему принесенную Иоганном бумагу от герцога.
Ушаков прочел надпись на адресе и, увидев, что она была сделана рукой герцога, высоко поднял брови
и значительно поджал губы. Затем он осмотрел печать и, только убедившись, что она была цела, вскрыл
ее.
Пробежав глазами бумагу, Ушаков вдруг вскинул голову и, прямо поглядев на Шешковского,
спросил:
- Бумагу эту принес сам Иоганн?
- Так точно, ваше превосходительство.
- Знаете ли, в чем тут дело? Его светлость герцог Бирон посылает к нам своего немца для того,
чтобы он присутствовал при допросах.
- Как вы изволили сказать? - переспросил Шешковский, думая, что ослышался.
- Чтобы Иоганн присутствовал при допросах в Тайной канцелярии! - повторил Ушаков и, встав,
заходил по комнате, заложив руки за спину.
- При всех делах? - снова спросил вконец изумленный Шешковский.
- Пока еще только по делу о пожаре этого дома на Фонтанной.
- Ну что ж, ваше превосходительство, отлично можно и при нем розыск учинить, тем более что
сегодня утром нашли и привели поджигателя.
- Поджигателя?
- Да, на которого есть улики, что он поджег этот дом; так его можно будет допросить и при
немце.
- А кто поджигатель?
- Какой-то неизвестный человек, я еще не видал его. Одно только неприятно - сидеть рядом с
лакеем Бирона!
- Позвольте, сударь! Иоганн в данном случае - не лакей, а доверенное лицо его светлости
герцога Курляндского, как бы представитель его персоны. А если его светлости угодно, чтобы его
представляло лицо лакейского звания, так в это мы входить не можем.
И они оба рассмеялись.
- Тут есть одно осложнение! - сказал Шешковский. - Иоганн ворвался без доклада, со
словами: "по повелению герцога", а у меня в это время сидел Жемчугов.
- Ну, так что ж?
- Иоганн через своих людей давно приглядывается к нему и ко всей его компании и даже
поручил двум своим наблюдать за ним.
- Уж не Пуришу ли с Финишевичем?
- Так точно, ваше превосходительство, им!
- Я думал, что они там умнее! Ну, что ж, ведите сюда немца, а Жемчугову скажите, чтобы он
подождал у вас, пока я позову его.
Шешковский отворил дверь из кабинета Ушакова в свою комнату и позвал Иоганна, сказав ему,
что "генерал его просит".
Иоганн в своих больших синих очках вошел, важно закинув голову, и поклонился Ушакову. Тот в
свою очередь ответил ему учтивым поклоном и проговорил по-немецки:
- Честь имею кланяться моему новому сослуживцу.
Иоганн не нашелся сразу, что ответить, и ухмыльнулся только, пробурчав:
- Очень рад!
Ушаков отлично знал этого Иоганна и его недоверие ко всем русским вообще и даже к
большинству немцев, когда дело касалось интересов герцога, которому он служил. Кроме того, ему
было известно, что Иоганн - ему неприятель, и потому он следил за ним.
- Какая счастливая мысль, - сказал он немцу, - пришла вам в голову присутствовать при
розыске по делу об этом пожаре! Вероятно, это дело особенно интересует его светлость?
- Его светлость интересуется тем, что слишком много пожаров! - сказал Иоганн.
- А этой молодой девицей, которая была в якобы заколоченном доме?..
- Но это, кажется, начинается мне допрос? - проговорил немец, не желая сдавать позицию.
- О, нет! Я так только, для пользы дела!.. - сказал Ушаков. - Позвольте же мне познакомить
вас с моими служащими, - и с этими словами он вывел Иоганна назад в комнату Шешковского,
представил его немцу как своего секретаря и, показав на Митьку Жемчугова, добавил:
- А это - мой агент!..
- А-а! - удивился немец. - Я не знал, что господин Жемчугов - один из агентов вашего
превосходительства!
- К сожалению, - ответил Ушаков, - я не могу вас, в свою очередь, титуловать по чину, так
как, насколько знаю, вы никакого чина не имеете. Но вот что я вам скажу, мой добрый господин
Иоганн: нет ничего мудреного, что вы не знали моих агентов, ну, а теперь как вошедший официально в
розыск можете узнать их. Весь этот разговор совершенно не нравился Иоганну, и в особенности не
нравилось открытое признание Ушакова, что Жемчугов - его агент.
- Не начнем ли мы сейчас допроса? - спросил Иоганн.
- Отчего же? Мы можем сделать сейчас предварительный беглый допрос здесь! - согласился
Ушаков, потянул носом табак из табакерки и сказал Шешковскому: - Распорядитесь!
Пока послали за арестованным, Шешковский сделал краткий доклад о том, как нашли этого
арестованного в подвале сгоревшего дома. Наконец, двое часовых ввели "поджигателя" в комнату, и
Митька сейчас же узнал в нем Соболева, хотя тот почти вовсе не был похож на самого себя. Его платье
превратилось чуть ли не в лохмотья, подбородок оброс щетиной, волосы были спутаны, а глаза
разбегались и не могли остановиться. По его взгляду трудно было даже понять, узнал ли он тут когонибудь
или нет.
Прежде всего положение выходило глупое, потому что Жемчугов разыгрывал в каземате с
Соболевым такого же схваченного, как и он, Тайной канцелярией человека, а тут вдруг он, Митька,
сидит за столом вместе с чинящими допрос.
Но ведь невозможно было предположить, чтобы именно Соболева нашли в подвале сгоревшего
дома и привели к допросу как поджигателя.
Шешковский понял тоже и глупость, и неловкость положения, и главное - опасность его.
Ушаков сидел с равнодушно-бесстрастной улыбкой и, вероятно, ничего особенного не испытывал,
потому что едва ли мог запомнить Соболева в лицо, а если и запомнил, то, во всяком случае, отлично
скрыл это.
Немец Иоганн пристально вгляделся в Соболева и вдруг проговорил:
- Да ведь это - тот самый молодой человек, который вскакивал ко мне в лодку.
Иоганн был так поражен, что произнес эту фразу даже по-русски и не хуже, чем это сделал бы
любой немец, владеющий русским языком.
XXXI
ДОПРОС
Митька испытывал такое чувство, которое ближе всего подходило к желанию провалиться сквозь
землю.
Главное, не будь тут немца Иоганна, тогда еще можно было бы как-нибудь извернуться, но при
нем все, что бы ни сказал Соболев, должно было неминуемо показать его тесную связь с Митькой,
который был только что торжественно представлен как агент. Так или иначе, всякий человек должен
был бы на месте Соболева проговориться, а сам Иван Иванович был так наивен, что от него можно
было ожидать невесть каких промахов. И Жемчугов был уверен, что все потеряно.
Он смутно надеялся еще на изворотливость Шешковского, но не мог не видеть, что и тому очень
не по себе.
- О, да! Это - тот самый! - повторил Иоганн.
А Соболев прищурился на него, склонил голову набок, прищелкнул языком и не проговорил, а
как-то пропел:
- Как же, немец! И я тебя помню! Мы с тобой вместе в остроге за воровство сидели, за то, что в
пекле уголья воровали.
- Что он говорит? - переспросил Иоганн у Ушакова.
Тот перевел слова Соболева по-немецки.
- Бессмыслица! - сказал немец.
"Кажется, парень-то с большим смыслом, чем я думал!" - мелькнуло у Шешковского, и он
выразительно кивнул Соболеву головой.
- Как тебя зовут? - спросил Ушаков.
- Раб Божий Иоганн... впрочем, так меня прежде на земле звали.
- Иоганн? - переспросил немец.
- Да, по-немецки Иоганн... - сказал Соболев.
- А как ты попал в подвал, где тебя нашли? - опять предложил вопрос Ушаков.
- Был перенесен туда по щучьему велению...
- Ты мне вранья-то не плети! - мягко протянул Ушаков. - У меня есть чем заставить тебя
говорить.
- Погодите, генерал! Дайте я спрошу, - вмешался Иоганн.
Ушакова передернуло.
- Но ведь вы назначены только присутствовать при допросе, а допрашивать должен я! - тихо
сказал он по-немецки.
- Нет, буду спрашивать я! - заявил увлекшийся Иоганн.
- Ну, тогда, как угодно! - насупившись, произнес Ушаков, поднял брови и равнодушно стал
тянуть носом табак из табакерки.
Казалось, он делал это совсем хладнокровно, но Шешковский знал, что такая повадка служила у
него признаком крайнего предела гнева, который он умел сдерживать таким образом.
Однако этот гнев был не во вред Соболеву, и Шешковский несколько успокоительно взглянул на
Жемчугова.
- Как ти попадал в подземельный подвал? - со строгим лицом спросил Иоганн, обращаясь к
Соболеву.
Тот заморгал глазами и, не в такт словам размахивая руками, заговорил скороговоркой, погоняя
слова одно другим.
- Летела-летела верефья-мерефья, взбронтила лесу светлого, стоит сосна-древесна, придет красна
весна, опрокинется, вей-вей...
- Но ведь это - бессмыслица! - решительно произнес Иоганн по-немецки. - Ведь он, должно
быть, - сумасшедший.
Эта легковерность немца до того показалась веселой Ушакову, что вдруг весь гнев сбежал с него,
он распустил губы в широкую улыбку, а затем и совсем рассмеялся.
- Но что же тут смешного? - продолжал Иоганн по-немецки. - Надо призвать доктора, и пусть
он осмотрит этого человека. Если этот человек сумасшедший, и доктор подтвердит это, то его надо
посадить на цепь и в сумасшедший дом. А если он притворяется, и доктор докажет это, то тогда надо
допросить его по всей строгости законов.
Соболев в это время глядел, разиня рот, по сторонам и посвистывал, как будто дело вовсе не
касалось его.
- Запишите, - сказал Ушаков, обращаясь к Шешковскому, - все так, как только что изложил
господин президент.
- Но я вовсе не господин президент! - стал отнекиваться Иоганн. - Запишите, что мы так
постановили все!
- Нет-с, сударь! Я на себя ваши распоряжения брать не могу! - отрезал Ушаков. - Пусть будет
записано в протокол все, как происходило. Вы сами отвечаете за свои полномочия пред его светлостью.
- О, да! Я отвечу! - сказал расходившийся немец.
- А теперь, значит, прикажете отпустить арестованного для освидетельствования его врачом?
- О, да! Отпустить.
- И вы берете всю ответственность на себя?
- Я же сказал.
- Слушаю-с! - и, поклонившись, Ушаков обратился к Шешковскому и снова сказал: -
Запишите, как вы слышали.
Соболева увели часовые, и он послушно последовал за ними, совершенно бесстрастным и мутным
взглядом смотря пред собой.
Протокол был написан Шешковским и подписан немцем Иоганном и генерал-аншефом
Ушаковым.
- Я желал бы знать еще, - спросил Иоганн, - почему господин Жемчугов, который, кстати,
находится здесь, принимал участие в спасении молодой девицы из горящего дома?
Митька встал в позу, как будто почтительную, но не лишенную известной доли комизма, и
проговорил:
- Имею честь ответить, что если бы я не спасал девицы из горящего дома, то должен был бы
отвечать по законам за неоказание помощи страдавшим, а по сему пункту я и спасал упомянутую
девицу.
- А почему вы находились именно возле этого дома?
- Я думаю потому, что в это время именно этот дом находился возле меня.
- Но что вы там делали?
- Катался на лодке с моими друзьями и наслаждался тихим весенним вечером. Кажется, это
никому не запрещено.
- О, да, это никому не запрещено! - согласился Иоганн, чувствуя, что все ответы Жемчугова
были совершенно справедливы и таковы, что к ним придраться оказалось невозможным. Поэтому он
решил покончить с допросом, простился общим поклоном и ушел, сказав: - Мы будем рассматривать
это дело еще! Его нельзя оставить так.
Ушаков потянул носом табак и молча ушел в свой кабинет.
Шешковский кивнул на него головой и сказал Митьке:
- Я никогда не видал его таким.
- А что? - спросил Митька.
- Ужасно рассердился. В самом деле - генерал-аншефу сидеть с каким-то Иоганном по меньшей
мере обидно.
- Да, кажется, герцог поступил нерасчетливо.
- Да разве он считается с кем-нибудь?.. Он на днях рассердился на скверную мостовую, так
сказал сенаторам, что положит их самих вместо бревен.
- Но, знаешь, - сказал Жемчугов, вздыхая с большим облегчением, - я никак не ожидал, чтобы
Соболев так хорошо разыграл роль сумасшедшего.
Шешковский поджал губы и спросил:
- А ты думаешь, он разыграл ее?
- А разве нет?
- Боюсь, как бы он на самом деле не свихнулся.
- А ведь в самом деле это может быть!..
- Ну, подождем, что скажет доктор.
XXXII
ДОКТОР РОДЖИЕРИ
Пани Мария Ставрошевская с появлением у нее неизвестной молодой девушки, спасенной во
время пожара заколоченного дома и принесенной к ней, совершенно изменила свой образ жизни. Она
перестала принимать у себя, прекратила питье вина с гостями у себя на вышке в саду, все время
проводила с "больной", как она называла молодую девушку, и не подпускала решительно никого к ней,
кроме старика-доктора, которого в первый день привез князь Шагалов и который приходил затем два
раза в сутки и аккуратно получал от Ставрошевской следуемую ему плату за визиты.
Изменив свой образ жизни и обратившись как бы в сиделку возле больной, пани Мария словно
переменилась и по своему характеру, став из определенно-положительной, но вместе с тем кокетливозавлекающей
женщины рассеянной, нервной, потерявшей всю свою прежнюю повадку. Теперь она то
задумывалась и становилась очень озабоченной, то, наоборот, разражалась совершенно неожиданным
смехом, даже когда была одна в комнате. Ее движения стали порывисты, она то и дело вскакивала и
бежала к больной, точно боялась, что та уйдет или ее украдут, то снова выходила от нее, садилась за
книгу или вышиванье, но сейчас же бросала занятие, начинала ходить по комнате, садилась за
клавесины и старалась играть: однако, пальцы не слушались ее и из музыки у нее ничего не выходило.
Больной она никому, кроме доктора, не показывала.
Грунька, пристально следившая за ней, конечно, не могла не заметить всего этого и не удивляться,
что такое сделалось с пани.
В одну из таких минут, когда Ставрошевская сидела за клавесинами, явился лакей и доложил, что
некий важный господин, приехавший в карете с двумя гайдуками, называющий себя доктором
Роджиери, желает видеть ее.
При этом итальянском имени пани Мария встрепенулась и живо спросила:
- Ему сказали, что я не принимаю?
- Мы им докладывали... Ставрошевская притопнула ногой.
- Ведь раз навсегда я вам всем сказала, чтобы незнакомых никогда не принимать, если не будет
отменено такое приказание.
- Мы им докладывали... - начал было объяснять лакей, но в это время в дверях появилась
высокая фигура итальянца, с большими черными яркими глазами и черными же длинными вьющимися
кудрями, которые были так густы и пышны, что вполне заменяли ему парик.
Роджиери был в черном бархатном кафтане, одетом на белый атласный камзол, с кружевной
горжеткой, где блестел бриллиант. Черные шелковые чулки охватывали его мускулистые ноги с
красиво округленными икрами, лаковые туфли были на красных каблуках и с бриллиантовыми
пряжками.
- Простите меня, - входя, заговорил он на хорошем французском языке, но с довольно явным
итальянским акцентом, - простите меня, что я врываюсь к вам, до некоторой степени почти насильно;
но я делаю это, во-первых, во имя науки, а во-вторых, в полном сознании того, что я вам не только не
причиню никакого беспокойства, но, напротив, может быть, могу явиться полезным...
Однако Ставрошевская была не такой женщиной, чтобы смутиться даже и пред таким кавалером,
каким казался на вид доктор Роджиери.
- Мы, женщины, - ответила она, - чужды науки и всякого учения... Мы требуем от мужчин
одной только науки: умения держать себя!..
- Будьте покойны, сударыня, - возразил Роджиери, - и эта наука не чужда мне, и я готов
доказать это, если ваша любезность допустит таковую возможность и вы дозволите вашему
покорнейшему слуге иметь счастье изъяснить пред вами его нижайшую просьбу...
Подобные высокопарные выражения служили в то время признаком отменно хорошего тона и
произвели как будто впечатление на Ставрошевскую. Она как бы сказала са
...Закладка в соц.сетях
