Жанр: История
История Наполеона
... Девятнадцать областей, имеющих каждая свою
конституцию, составили, под верховным покровительством Франции,
новую Гельвецию.
Первый консул обратился в ней с прокламацией, к которой, между
прочим, было сказано:
"Нет ни одного рассудительного человека, который бы не увидел,
что посредничество, которое я принял на себя, есть для Гельвеции
благодеяние того Провидения, которое посреди остальных смут и
колебаний всегда хранило существование и независимость вашей
нации, и что только это посредничество остается вам единственным
средством сохранить то и другое".
Иностранные кабинеты, особенно лондонский, не могли, конечно,
равнодушно смотреть на развивающееся могущество Франции и на
полновластие в ней Бонапарта. Тори беспрестанно нападали на него
в своих газетах. Наполеон велел напечатать в "Мониторе":
"Часть английских журналистов не перестает требовать войны... Их
негодование возбуждается более всего делами Швейцарии, которые
благополучно приведены к окончанию..."
Официальная нота к великобританскому правительству оканчивалась
изъявлением желания сохранить мир, но и давала разуметь, что в
случае нужды Франция готова будет приняться за оружие, и что
угрозами от нее ничего не получат. За этой нотой последовала
другая, которая заключалась следующими примечательными словами:
"Скорее волны океана подроют скалу, которая в течение сорока
веков противится их усилиям, чем неприязненная партия успеет
разжечь войну и все ее ужасы в сердце Запада, или, что еще
невероятнее, заставить хотя на одно мгновение побледнеть звезду
французского народа".
Но скоро для первого консула наступило время, когда ему уже
нельзя стало довольствоваться одной полемикой с английскими
журналистами; и в "Мониторе" было напечатано:
"Газета Times, которая, говорят, состоит под надзором
министерства, беспрерывно восстает против французского
правительства... Она обвиняет его в поступках самых низких, самых
черных. Какая же ее цель?.. Кто подкупил ее?..
Другой журнал, издаваемый эмигрантами, перещеголял в этом случае
Times, и осыпает нас ругательствами.
Одиннадцать прелатов собрались в Лондоне и под председательством
арраского епископа бранят французское духовенство...
Множество французов, осужденных за разные преступления,
совершенные уже после заключения Амьенского трактата, нашли себе
убежище на острове Джерси...
Жорж, изобретатель адской машины, публично носит в столице Англии
красную ленту..."
После таких резких обвинений амьенскому миру было мудрено
оставаться продолжительным.
ГЛАВА XIV
[Разрыв между Францией и Англией. Путешествие Бонапарта в Бельгию
и по прибрежью. Заговор Пишегрю и Жоржа. Смерть герцога
Энгиенского. Конец консульства.]
Единство Европы, первоначально созданное христианской религией и
впоследствии утверждаемое покровительством политики, было жестоко
нарушено французской революцией, совершиться которой позволило
Провидение, как бы нарочно для того, чтобы впоследствии показать
народам, как страшно карает оно народ преступный, поправший все,
что есть священного на земле. Все державы праведно
неблагоприятствовали Франции, но не пришло еще время сокрушения
могущества беззаконного, и рука Божия удерживала еще гром,
который предопределила кинуть на него рукой России, всегда верной
вере и царям своим. Судьбы Вседержителя неисповедимы; но недаром
же Провидение избрало народ, верный и преданный царю, Для
наказания народа-цареубийцы!
В таком положении дел для Франции не могло быть прочного мира.
Мирились по необходимости - и только! Когда и теперь, по
прошествии почти полустолетия, каждый здравомыслящий человек с
таким негодованием смотрит на французскую революцию, то что же
было в 1803 году!
Послание консулов от 20 мая 1803 известило сенат и
Законодательное собрание о необходимости войны с Великобританией.
Сенат и Законодательное собрание отвечали: "Принять немедленно
действительные меры, чтобы принудить Англию соблюдать договоры и
уважать достоинство французского народа". На этот ответ первый
консул возразил:
"Мы поставлены в необходимость вести войну: будем вести ее со
славой...
Нет сомнений, что мы желаем оставить нашим потомкам имя
французское честным и незапятнанным (!!!)...
Каковы бы ни были обстоятельства, но, во всяком случае, Англия
получит от нас пример в воздержанности (!!!!), которая одна в
состоянии поддерживать общественный порядок".
Поводом к расторжению мира со стороны Англии был спор за владение
островами Лампедузой и Мальтой и очищение Голландии. Российский
император и король прусский тщетно предлагали свое
посредничество.
Первое открытие неприятельских действий между двумя воюющими
державами было неблагоприятно для Англии. Французские войска
заняли Гановер и взяли в плен англо-гановерскую армию,
оставленную своим главнокомандующим, герцогом Кембриджским.
После начала таким счастливым образом военных действий Бонапарт
отправился из Парижа в Бельгию. Искренне или неискренне, только
Брюссель и бельгийцы с восторгом встретили человека, который
присоединил их к Французской республике. Бонапарт отвечал на
привет бельгийцев приказанием соединить Рейн, Маас и Шельду
большим судоходным каналом.
Возвратясь в Париж, Наполеон приказал открыть для публики мосты
des Arts, а из Пританея образовал Лицей. Не менее того занимался
он и делами иностранного министерства. Заключил союз со
Швейцарией, принял на экстраординарной аудиенции посланника
Оттоманской Порты и обнародовал об уступке Луизианы Соединенным
Штатам за шестьдесят миллионов франков.
Но всего более занимала первого консула война с Великобританией.
Он серьезно начал обдумывать план высадки в Англию и впоследствии
говорил об этом плане. Если над ним смеялись в Париже, так зато
не смеялся Питт в Лондоне. Выехав из Парижа в начале ноября,
Наполеон объехал поморье, где по его повелению производились
огромные работы для содействия к исполнению замышляемой высадки,
и на его глазах произошло под Булонью (Boulogne) сражение между
одной дивизией английского флота и французской флотилией.
Прибыв обратно в столицу, первый консул нашел уже там послание
английского короля к французскому парламенту, послание, которым
Георг III объявлял, что: "восстает со своим народом, потому что
видит, как Франция вооружается против конституции,
вероисповедания и независимости английской нации; но кончится
тем, - говорил Георг III, - что Франция покроет себя стыдом и
падет в бездну зол".
Эти слова теперь нам могут казаться пророческими; но в тогдашнюю
пору никто во Франции не признал их основательными, и взбешенный
Бонапарт велел напечатать в "Мониторе" опровержение на послание
английского короля, в котором не постыдился нападать более всего
на его преклонные лета и между прочим сказал:
"Король Великобритании говорит о чести своей короны, о сохранении
конституции, религии, законов, независимости. Но разве все эти
неоцененные блага не были обеспечены Англии амьенским
трактатом?.. Ваша религия, ваши законы и ваша независимость,
скажите, что имеют общего с островом Мальтой?
Человеческой мудрости не дано предвидеть будущего...; но мы можем
смело предречь, что не видать вам Мальты, не видать вам
Лампедузы, и придется вам подписать трактат, выгодный для вас
менее Амьенского..."
Война показала Бонапарта величайшим полководцем;
правительственные меры, принятые им, обличили в нем великого
государственного человека: теперь, когда типографский станок
становился уже политическим могуществом, ему оставалось доказать,
что он так же хорошо сумеет владеть и пером. Нет сомнения, что
его прокламации, приказы по армии, речи к воинам и речи
официальные могут дать понятие о силе и сжатости, о благородстве
и возвышенности его слога; но всего этого ему казалось
недостаточно. В ту пору журналистика начинала играть важную роль,
и этого уже было довольно, чтобы Наполеон захотел и сам
действовать на этом поприще и таким образом стать вполне
человеком своего времени. Победитель при Маренго никак не думал
унизить себя, принимаясь за перо для журнальной статьи, которой
старался разить неприятелей так же чувствительно, как и мечом. Он
даже не раз говорил, что если бы ему пришлось избирать на свою
долю доблести воина или достоинства гражданина, то, не
сомневаясь, избрал бы последние, и потому-то, в бытность свою в
Италии и Египте, прежде титула "главнокомандующий войском" ставил
титул "член Академии".
Обдумывая военные действия против Англии, первый консул не
переставал, однако же, заниматься и внутренним устройством
Франции. 20 декабря 1803 года по его предложению последовало
постановление сената (Senatus-consulte), которое изменило в
некоторых отношениях образование Законодательного собрания,
открытого, в новом своем виде, 6 января 1804. Президентом этого
присутственного места назначен господин Фонтанн. Предпочтя
Фонтанна другим кандидатам, несмотря на его приверженность к
королевской партии, Бонапарт только следовал своей системе
"слития", посредством которой воображал соединить в
доброжелательстве к себе обе крайние партии, то есть роялистов и
ультра-революционеров: представителем одной считался Фонтанн,
представителем другой - Фуше.
На рассмотрение Законодательного собрания, в заседание 16 января,
было представлено обозрение положения Французской республики.
Разумеется, что это была великолепная картина общественного
благосостояния. Господин Фонтанн, во главе депутации от совета,
принес поздравления первому консулу. "Законодательное собрание,
сказал он Наполеону, - изъявляет вам, от лица французского
народа, благодарность за столько полезных трудов, предпринятых на
пользу земледелия и промышленности, от которых война не отвлекала
вашего внимания. Случается, что привычка к идеям высоким подает
людям гениальным повод пренебрегать мелочными подробностями по
разным частям управления государством; потомство не упрекнет вас
даже и в этом. Ваша мысль и исполнение по ней идут рядом и
объемлют сразу все предметы.
Все совершенствуется; ненависти потухают, оппозиции исчезают, и,
под торжествующим влиянием гения, все за собой увлекающего,
системы и люди, самые противоречащие друг другу, сближаются,
смешиваются и единодушно способствуют прославлению отечества.
Обычаи и старые, и новые начинают согласовываться между собой...
Эти благодеяния, гражданин консул, суть плоды четырех лет. Все
лучи национальной славы, которые бледнели в продолжение пяти
годов, получили новый блеск, и вам мы обязаны этим блеском".
Казалось бы, что общий восторг французов, предметом которого был
Бонапарт, и их единодушное согласие на дарование ему пожизненного
консульства должны были обезоружить все партии и принудить их к
бездействию; но на деле этого не было: главы разных партий не
переставали восставать и под рукой действовать против нового
порядка вещей. С расторжением амьенского мира Англия делалась их
сильной опорой.
В этом положении дел они тотчас сообразили, что продолжение
внутреннего спокойствия во Франции может укоренить жителей
западных ее областей в мирном образе жизни, затруднит ход всяких
смут, и что необходимо напасть на консула, прежде чем власть его
успеет укрепиться. Вследствие этого был составлен заговор против
правительства и жизни Бонапарта. Заговорщики, возбуждаемые тори,
распространились от Темзы до берегов Рейна. Пишегрю вошел в
сношения с знаменитым шуаном Калудалем; сам Моро принял участие в
этом деле. "Каким это образом Моро тут вмешался? - воскликнул
Наполеон. - Тот человек, которого одного я бы мог еще опасаться,
который один мог бы, хоть немного, быть мне помехой, впутался
чрезвычайно неосторожно! Право, мне помогает моя звезда!.."
Открыв этот заговор, правительство не замедлило объявить о нем во
всеуслышание. Все чины государства явились к Наполеону
удостоверить его в том, что готовы употребить все зависящие от
них средства для уничтожения и впредь подобных покушений на его
особу. Бонапарт отвечал им:
"Со дня вступления моего в должность верхнего правителя было
сделано множество заговоров против моей жизни; воспитанный в
лагере, я никогда не видал большой важности в этих опасностях,
которых вовсе не боюсь.
Но не могу не быть тронут до глубины души, помышляя, какой бы
участи подвергся ваш великий народ, если бы удалось совершение
последнего убийственного замысла; потому что замысел этот устроен
не столько против меня, сколько против народа.
Я уже с давних пор отрекся от сладостей частного быта; все мое
время, вся моя жизнь посвящены исполнению обязанностей,
возложенных на меня судьбой и французским народом.
Заговоры злых людей не будут иметь успеха. Граждане должны
оставаться спокойными: жизнь моя не оборвется до тех пор, покуда
нужна отечеству. Но я хочу, чтобы народ французский знал, что для
меня жизнь не станет иметь ни цены, ни цели, если нация не
сохранит ко мне любви и доверенности".
Высказывая таким образом, что успехи контрреволюции не могут
иметь места, покуда он жив, и сопрягая судьбы Франции с
собственной своей судьбой, Бонапарт довольно ясно высказывал, что
пожизненная власть, ему вверенная, кажется ему недостаточной для
обеспечения будущности государства, и что он помышляет о новом
порядке вещей. И мы вскоре увидим осуществление его замысла.
В это время Наполеон запятнал себя кровавым, неизгладимым из
памяти народов, преступлением. Он велел похитить из баденских
владений герцога Энгиенского, последнюю отрасль знаменитого дома
Конде, и предал его смерти.
Наполеон чувствовал и сам, что убийство герцога навлечет на него
негодование современников и потомства, и потому при каждом случае
старался оправдаться. Так, например, в своем Духовном Завещании
он говорит: "Я велел задержать и судить герцога Энгиенского,
потому что это было нужно для безопасности, пользы и чести
французского народа..." Но где ж на это доказательства? Их нет; и
оправдание невозможно.
Предполагали, что Бонапарт, окруженный закоренелыми якобинцами,
которые открывали ему дорогу к похищению престола, хотел этим
убийством дать им ручательство в том, что Бурбоны никогда не
возвратятся во Францию. Это предположение не имеет решительно ни
малейшей вероятности. События 13 вендемьера и 18 фруктидора
служили уже достаточно порукой за расположения первого консула.
Были люди, например, Талейран и Фуше, которые не менее Наполеона
должны были опасаться восстановления законной власти Бурбонов, и
которые, однако ж, заняли впоследствии место в Государственном
совете Людовика XVIII. В этом отношении бесполезность убийства
герцога Энгиенского доказывается даже самим Бонапартом; он сказал
в своих Записках: "Я никогда и не думал о принцах крови; да если
б даже и был к ним расположен, то ничего бы не мог для них
сделать... Я не иначе мог проложить себе дорогу к трону, как
вследствие того, что французский народ считал себя свободным..."
[Бонапарт император. Булонский лагерь. Путешествие в Бельгию.]
Если бы Бонапарт домогался власти с тем только намерением, чтобы
восстановить в государстве порядок и подавить кровожадную
революцию, то ему бы можно было удовольствоваться званием
пожизненного консула, особенно когда ему предоставлено было
чрезвычайно важное право назначить себе преемника.
Но он хотел власти наследственной, хотел надеть корону и старался
приукрасить это действие мнимой необходимостью: "Одна только
наследственная власть, говорит он, может отвратить
контрреволюцию. Покуда я жив, бояться нечего; но после моей
смерти всякий, кого бы ни избрал народ, будет не в состоянии
держать бразды правления... Франция многим обязана своим двадцати
дивизионным генералам; но ни один из них не может быть
главнокомандующим армией, а и того менее, стать во главе
правительства". (Пеле де ла Лозер.)
Но основательно ли было такое мнение Бонапарта о дивизионных
генералах? Мнение об их неспособности быть главой государства, о
которой он так утвердительно и громко говорит, не оказалось ли
впоследствии ложным? И не один ли из этих самых генералов со
славой занимает еще и теперь трон Вазы? Положим, однако же, что
Бонапарт, ошибаясь в достоинстве военных своих товарищей, не
признавал их способными к верховной власти; но разве и в числе
гражданских чиновников, его окружающих, он также не мог найти ни
одного способного? А по праву назначить себе преемника разве он
не мог избрать любого из чинов как гражданских, так и военных?
Мы не верим искренности вышеприведенных слов Наполеона; нам
кажется неопровержимым, что если Бонапарт, оправдывая свое
намерение, серьезно полагал, что нет во Франции человека, который
бы после его смерти мог достойно занять его место, то, в таком
случае, заблуждался по необъятному своему честолюбию; и это
служит доказательством того, что и на самый гений находят минуты
затмения, на просвещенный ум бывают минуты ослепления.
Наполеон, конечно, не мог не видеть, что престолонаследие -
ручательство за благо народа; но вместо того, чтобы вместе с
троном возвратить это право законным наследникам несчастного
Людовика XVI, он хотел присвоить его себе, пренебрегая правами
династии, освященной религией и веками. Но в 1804 году, что была
религия во Франции!
С другой стороны, Наполеона не окружали, как основателей династии
Бурбонов, грозные вассалы, владетели обширнейших областей
государства, беспрестанно готовые к непокорности и к объявлению
себя независимыми. Вместо феодальных властелинов, наследственно
обреченных на военное поприще, во Франции возникли теперь новые
могущества - земледелие и торговля, науки и художества. Генералы,
наиболее прославившие свое имя, не имели и не могли иметь
никакого влияния на народонаселение, и политика не могла считать
их опасными противодеятелями. Из всего этого должно заключить,
что Бонапарт не имел, кроме своего ненасытного честолюбия,
никакой положительной причины основывать новую династию. Что было
возможно и необходимо во времена феодальные, то не было ни
возможно, ни необходимо в 1804 году. Но Бонапарт уже не
довольствовался верховной пожизненной властью. В его душу запала
гордая мысль стать основателем новой династии и возвести свой род
на степень родов царственных; с той поры его полигика начала
действовать только для достижения этой цели. Шатобриан сказал о
нем: "Гигант не совершенно связывал свою судьбу с судьбой
современников; гением своим он принадлежал к новому поколению, а
честолюбием к векам минувшим".
Двадцать восьмого флореаля XII года (18 мая 1804), когда сенат
поднес ему постановление (Senatus-consulte), которым Наполеон
призывался к восшествию на трон в достоинстве императора, и
утверждалось за его родом право престолонаследия, Бонапарт еще
лицемерил и отвечал:
"Утверждение за моим родом права престолонаследия я предоставляю
на рассмотрение французского народа. Надеюсь, что Франция никогда
не будет раскаиваться в том, что осыплет мое семейство почестями.
Во всяком случае, пусть знают, что мой дух перестанет почивать на
моих потомках, как скоро они перестанут заслуживать любовь и
доверенность французского народа".
Эти слова явно могли указывать на престолонаследие нс полное, не
совершенное, а только условное. Сегодня народ меня любит и
доверяет мне, и вот я облечен верховной властью; завтра тот же
народ передумал, изменил свой образ мыслей, и, следственно,
миропомазание перед лицом церкви не вменится ни во что; народ
возьмет обратно свою присягу, церковь свое благословение... И вот
до какого нелепого заблуждения может довести гордость и
честолюбие!!.. Вот следствия замены законных царственных династий
династиями из рода частных лиц!..
Консул Камбасерес, на которого было возложено сенатом отдать
Бонапарту ответ от имени нации, так говорил товарищу, ставшему
его повелителем:
"Французский народ в течение многих веков испытывал всю пользу,
сопряженную с правом престолонаследия. Он видел в коротком, но
горестном опыте, как неудобна противоположная система, и по
собственной, свободной воле желает принять прежнюю форму
правления. Народ французский, по свободному праву и свободной
своей воле, предоставляет вашему императорскому величеству
власть, которой пользоваться сам не считает сообразным со своими
выгодами. Он совершает этот торжественный акт за себя и за своих
потомков и доверяет счастье своих поколений поколению вашего
императорского величества. Одно наследует ваши доблести, другие
нашу к вам любовь и верность".
Наполеон отвечал:
"Все, что может способствовать благоденствию отечества,
существенно сопряжено с нашим собственным счастьем.
Я принимаю титул, который, но вашему мнению, может быть
небесполезен для славы нации".
По окончании аудиенции у императора сенат отправился к Жозефине
для принесения поздравлений с титулом императрицы. Камбасерес
говорил ей:
"Ваше величество!
Молва не перестает говорить о тех благодеяниях, которые вы
делаете многим; она говорит, что вы, всегда доступные для
несчастных, употребляете ваше влияние на главу государства
единственно для того, чтобы подавать им руку помощи, и к
благодеяниям присоединяете ту деликатность, которая обязывает к
вам еще большей, еще сладости ейшей благодарностью. Такое
благорасположение вашего величества предзнаменует, что имя
императрицы Жозефины будет нам залогом надежд и утешений... Сенат
радуется, что первый имеет честь принести вашему императорскому
величеству свои усерднейшие поздравления".
Усердие Камбасереса было награждено возведением его в звание
архиканцлера. Нельзя же было менее вознаградить человека,
занимавшего второе место в республике, за торопливое согласие
сделаться первым подданным нового императора, своего бывшего
товарища. Лебрен назначен архи-казначеем.
Сама присяга Наполеона, как императора, обличает, что он еще
опасался слишком раздражать республиканцев; вот в каких словах он
произнес ее:
"Клянусь охранять целость владений республики; [1] уважать
постановления конкордата и свободу вероисповеданий; уважать и
заставить уважать равенство прав, гражданскую и политическую
свободу и обеспечить неприкосновенность национальных имений,
проданных их настоящим владельцам; не учреждать никаких налогов,
никаких поборов иначе, как в силу законов; поддерживать
установленный орден Почетного легиона и управлять государством,
имея единственной целью выгоды, благоденствие и славу
французского народа".
Несмотря на все эти усилия показать народу, что учреждение
империи не помешает существованию республики, не было
возможности, чтобы основание новой династии было безропотно
принято закоренелыми республиканцами и не возбудило бы с их
стороны некоторых сильных возражений. Знаменитейший человек
партии республиканцев, Карно, снова возвысил свой голос и сказал:
"Со времени событий 18 брюмера была эпоха, быть может,
единственная в летописях мира. После Амьенского трактата Бонапарт
мог выбирать между системой республиканской и системой
монархической: он мог привести в действие все, что хотел; он не
встретил бы ни малейших препятствий своей воле. Ему вверена была
свобода нации, и он клялся защищать ее: если бы он сдержал эту
клятву, то исполнил бы ожидания нации и покрыл бы себя
бессмертной славой..."
Но голос Карно был голос вопиющего в пустыне. Все
правительственные сословия государства единодушно склонялись к
монархии; в сенате оказалось только три человека, не разделяющих
общего мнения: Грегуар, Ламбрехт и Гара; Ланжюине находился на ту
пору в отсутствии. Такова была сила стечения обстоятельств, что
ветераны Конвента увидели себя внезапно превращенными в
придворных, забыли свои прежние правила, свой прежний язык и
вчерашнюю одежду.
Генералы республики уступили, подобно бывшим народным
представителям, необходимости обстоятельств. Они с тем большим
удовольствием согласились на новый порядок вещей, что видели в
нем ручательство за неизменность своего собственного положения.
Наполеон на другой день после возведения в императорское
достоинство призвал к своему трону знаменитейших своих товарищей
по оружию, которых облек в звание маршалов Франции; то были:
Бертье, Мюраг, Монсей, Журдан, Массена, Ожеро, Бернадот, Сульт,
Брюн, Ланн, Мортье, Ней, Даву, Бессьер, Келлерман, Лефевр,
Периньон и Серюрие.
Народ не только не видел в этом отличии ничего предосудительного
республиканскому равенству, но еще находил, что такие знаки
отличия людям достойным, без различия роду и племени, ручаются за
равенство состояний.
Вскоре по восшествии на престол Наполеон мог ознаменовать это
событие актом милосердия. Решение уголовного суда от 10 июня 1804
приговаривало к смерти Жоржа Кадудаля и его сообщников. Ген
...Закладка в соц.сетях
