Жанр: История
Забытая трагедия. россия в первой мировой войне
... союзников, Керенский перед дипломатами
восславил
Францию и французскую революцию, что заставило германского информанта сообщить в
Берлин 26 апреля 1917 г.: "Керенский - истинно русский человек и ненавидит
Германию". В
германском министерстве иностранных дел Керенского охарактеризовали как
"молодого и
энергичного человека, настоящего русского по убеждениям, который желает блага
своей стране
и не скупится на английское золото; человек, в любом случае, желающий мир"
{376}.
Раскол среди русской демократии
Западным и германским дипломатам было трудно разобраться в русской
политической
сцене. Три лидера попеременно возглавляли ее в роковом 1917 г.; они олицетворяли
три
мировидения; знаменовали три цельных периода русской революции. Все трое
ненавидели друг
друга. Речь идет о П. Н. Милюкове, А. Ф. Керенском и В. И. Ленине. Для Ленина
Милюков был
классовый враг, а Керенский - мелкобуржуазная "балалайка". Для Керенского Ленин
был
заблуждающийся маргинал, а Милюков - неисправимый "ура-патриот", чуждый
федерализму,
социализму и демократизму. Для Милюкова Ленин был лишенный патриотического
чувства
социальный фанатик, а Керенский - талантливый болтун без царя в голове.
Возглавляемые Милюковым конституционные демократы в западных
демократических
установлениях, а не в патриархальном, урезанном парламентаризме Германии черпали
вдохновение. Они видели начало новой эры; вступление в войну Америки делает
Германию
обреченной на поражение. После войны Россия будет в своих демократических
реформах
опираться просвещенный опыт англосаксов и французов. Россию ждет приобщение к
живительному для ее развития источнику. Уступка пораженцам - сторонникам
примирения с
Германией - казалась Милюкову и его последователям национальной изменой. Но при
этом
они не стремились ввести в русскую действительность, скажем, британский
абсолютный запрет
на забастовки в военное время. Кадеты проиграли свою партию с самого начала,
отбросив
предшествующий режим слишком стремительно и положившись слишком - ради гарантий
необратимости перемен - на гораздо менее ответственных за судьбы страны
социалистов
разных мастей. Им предстояло убедиться, что одновременное исчезновение царского
бюрократического аппарата и деморализация армии лишает правительство двух
главных
властных рычагов, способных обеспечить жизненно важную долю преемственности.
Социалистические борцы за "войну до победного конца" отождествляли себя с
социальными устремлениями русского народа. Это фактически выбивало всякую почву
из-под
политики блока с Западом. Русским народным массам воистину трудно было доказать,
что
"реакционные" Центральные Державы принципиально отличаются от "прогрессивного
Запада". "Нет, это не пройдет", - жестко говорил А.Ф. Керенский по поводу
требований
Милюкова относительно Проливов. В ходе апрельского кризиса Милюков пытался
совместить
новую политику внутри страны со старой вовне. Готова ли была слабая русская
буржуазия
начать гражданскую войну в своей стране ради Босфора и Дарданелл? Даже лучшие,
образованные русские начали ощущать неверность позиции, занятой Милюковым. И он
проиграл свое дело, когда под угрозой социалистов включил в заявление Временного
правительства двусмысленно звучавшее обращение ко всем державам использовать все
возможности для достижения мира. Министр разъяснял послам, что это чисто
декларативное
заявление. Друг и сподвижник Милюкова В.Д. Набоков взывал к прагматизму. Если
Россия
будет на стороне победителей, кто воспрепятствует ее требованиям? А если она
будет среди
проигравших - какой смысл в текущих словесных битвах? Есть даже мнение, что
непримиримость в отношении Босфора была своего рода выполнением клятвы Милюкова
своему павшему сыну {377}.
Но социалистам ничего уже не нужно было объяснять - они увидели в действиях
лидера
кадетов измену их справедливой и прекрасной позиции. В результате созванная
социалистами
массовая демонстрация политически убила последнего подлинного друга Запада в
правительстве России. Социалистические министры - реализм в сторону - Керенский
и его
соратники, закрыв глаза, начали опираться на химеры. Они верили, что можно гнать
солдат на
смерть, одновременно призывая и врагов и союзников (и Берлин, и Париж - Лондон)
к
социальному обновлению, немотивированному альтруизму и многому другому, никому
кроме
социалистов не самоочевидному. Призывы ко всем народам взять свою судьбу в свои
руки
(оглашенные задолго до Ленина) уже были попыткой примирить непримиримое -
внутреннюю и внешнюю политику противоположного направления.
В России сталкиваются две точки зрения, два восприятия целей текущей войны.
Старая
известная политическая фигура, олицетворение русского либерализма - Милюков -
призывает руководствоваться незыблемыми геополитическими реалиями и довести
войну до
победного конца, который заодно будет означать и торжество в Европе демократии.
Новая
политическая фигура - Керенский (товарищ председателя Совета рабочих и
солдатских
депутатов и министр Временного правительства) - в вопросе о целях войны вынужден
больше
учитывать позицию Совета. Разумеется, Запад на стороне Милюкова. Запад верит,
что сходную
с его взглядами позицию занимает армия и вся патриотическая Россия. При этом
Запад
(Палеолог) попросту стучится в открытую дверь, когда оказывает давление на
Милюкова: "У
вас более десяти миллионов человек под ружьем; вы пользуетесь поддержкой восьми
союзников, из которых большинство пострадало гораздо больше вас, но при этом
полны
решимости бороться до полной победы. К вам прибывает девятый союзник, и какой?!
Америка!
Эта ужасная война была начата за славянское дело. Франция поспешила вам на
помощь, ни на
миг не торгуясь из-за своей поддержки. Неужели вы осмелитесь первыми оставить
борьбу!"
{378}.
Если оценивать ситуацию с внутренней точки зрения, то Временное
правительство было
обязано заключить перемирие с Центральными державами не далее как весной 1917 г.
В конечном счете исторический союз России с Западом, как это ни
парадоксально звучит,
можно было спасти, только отступив от этого союза в начале апреля 1917 г. (когда
вступление в
войну Америки практически лишило Германию шансов на победу). Петроград,
возможно, смог
бы "купить" согласие Запада, обязав немцев не выводить войска с Востока. Тогда в
правительстве России оставались бы лидеры, настроенные прозападно. Их отказ от
Стамбула,
от Лондонского соглашения 1915 г. мог бы показать серьезность (и неизбежность)
их
маневрирования. Но живая артерия между Россией и Западом в этом случае
перерезана не была
бы.
Западников мог спасти если не мир на фронте, то отказ от активных операций.
Лишенная
же национальных целей бойня деморализовала самый важный элемент общества -
многие
миллионы солдат, вчерашних мужиков - новоиспеченных граждан России, обученных
убивать. Если политики Временного правительства решились раскачивать лодку
России в
бушующем океане войны, то они должны были трезво оценить направление своего
движения. К
сожалению, лучшие сторонники союза России с Западом встали на путь самоубийства,
решив,
что Россия согласится одновременно признать фальшь прежних идеалов, сохранив
желание за
них умирать.
Уже первые слова Временного правительства были декларациями великих
принципов, но
никак не планом создать новую Россию - лучше царской. Провозглашалась великая
демократия ("самая свободная в мире страна" и прочая чепуха), но не было ни
слова о том, как
решить гигантские экономические, социальные, этнические проблемы, как
трансформировать
общество. Столь говорливые российские политики становились немыми истуканами,
когда
нужно было решить хотя бы одно конкретное дело. Полным поражением Запада в
России было
принятие в мае 1917 г. новым Временным правительством формулы "Мир без аннексий
и
контрибуций на основе национального самоопределения". Приняв этот лозунг и
обещая
одновременно наступление на фронте, группа Милюкова обрекла вместе с собою и
дело Запада
на европейском Востоке.
Милюков мог страстно утверждать в своих превосходных исторических книгах и
ярких
политических речах, что "Россия есть тоже Европа", но уже в первые дни
февральской
революции он признал, что начавшаяся революция уникальна и неуправляема. (Строго
говоря,
с этих дней и до конца своей жизни Милюков только и делал, что убеждал своих
читателей и
слушателей в том, что "Россия - не совсем Европа"). Разумеется, опасность
"бесплодного
метания между самоуверенным почвенничеством и рабской зависимостью от западных
идей"
грозит каждому, кому небезразлична судьба России. Но столь быстрое отрезвление -
случай,
воистину, уникальный. Убедительное объяснение краха либерализма в России дает
англичанин
Р. Чаркес: "Российский либерализм, стоявший за полную парламентскую демократию в
империи, где более трех четвертей населения были неграмотны и жили на протяжении
столетий
в условиях ничем не сдерживаемого абсолютизма, был обречен на неминуемое
поражение"
{379}.
Когда Керенский говорит в мемуарах о "национальном самосознании" русского
народа,
которое якобы предало себя накануне финального боя, он находится в плену
собственных
представлений. Разумеется, Запад, торопя и Милюкова и Керенского, поступал
неразумно.
Посол Палеолог стал впоследствии академиком - его книги талантливы, но трудно не
сделать
вывод, что он проиграл главную битву своей жизни, не сориентировался в русской
ситуации
весны-лета 1917 г., продолжая со слепым упорством толкать шаткое русское
правительство в
бой, в поражение, в пропасть. Впрочем, его и Бьюкенена можно понять: Людендорф
готовил
последний бой на Западе, и все средства казались им хороши, лишь бы русские
отвлекали
максимум германских дивизий. И все же Запад должен был быть проницательнее, не
становиться жертвой первого же внутреннего импульса. Лишь 20 лет спустя Ллойд
Джордж
признал в мемуарах, что стал жертвой поверхностного анализа. В Америке лишь
спустя 40 с
лишним лет Дж. Кеннан признал, что западные дипломаты и политики замкнули себя в
круг
военной необходимости и не смогли подняться над повседневностью, увидеть опасное
для
Запада состояние своего несчастливого союзника {380}.
Керенский виделся Бьюкенену единственным министром, личность которого, хотя
и не
вполне симпатичная, заключала в себе нечто, останавливающее внимание. В качестве
оратора
он обладал гипнотической силой, завораживающей аудиторию, стремящейся внушить
слушателям патриотический пыл. Однако строй его мыслей отличался от прежних
патриотических построений. Защищая продолжение войны до конца, он, в пику
Милюкову,
отвергал всякую мысль о грядущих завоеваниях. Прежние "отцы отечества", такие
как
Милюков с Гучковым, говорили о приобретении Константинополя как об основной цели
России в войне - заведомо обреченное занятие. Война лишалась даже отдаленного
умозрительного смысла для миллионов солдат и офицеров. Керенский искал новый
смысл:
"Свободная Россия в свободной Европе" и т.п. Британский посол пришел к
заключению, что
Керенский, при всех его особенностях и слабостях, более адекватно отражает
настроения и
нужды России. Он желал "сделать войну общенациональным усилием, как в Англии и
Франции" {381} . Его главным достоинством казалось то, что он "единственный
человек, от
которого мы могли ожидать, что он сумеет удержать Россию в войне".
Палеолог признавал, что Керенский обладает магнетическими свойствами и
красноречив,
и довольно быстро попал под его обаяние. "Его речи, даже самые
импровизированные,
замечательны богатством языка, движением идей, ритмом фраз, широтой периодов,
лиризмом
метафор, блестящим бряцанием слов. И какое разнообразие тона! Какая гибкость
позы и
выражения. Он поочередно надменен и прост, льстив и запальчив, повелителен и
ласков,
сердечен и саркастичен, насмешлив и вдохновенен, ясен и мрачен, тривиален и
торжественен.
Он играет на всех струнах; его виртуозность располагает всеми силами и всеми
ухищрениями"
{382} . Это была оценка оратора. Но как политик Керенский представлял собой для
Палеолога
новую формацию русских лидеров, главная нелестная характеристика которых
заключалась в
меньшей надежности.
В условиях социального брожения в России это качество приобретало
главенствующее
значение. 9 апреля 1917 г. Бьюкенен сообщает в Лондон о том, что
"социалистическая
пропаганда 'в армии продолжается, и, хотя я не упускаю случая указать министрам
на
гибельные последствия такого рода разрушения дисциплины, они, по-видимому,
бессильны
предотвратить его. Взаимоотношения офицеров и солдат в высшей степени
неудовлетворительны, немалое число солдат самовольно уходит домой. Их побуждают
к этому
слухи о близком разделе земли и желание обеспечить свою долю в грабеже. Я не
хочу быть
пессимистом, но, если положение не улучшится, как только германцы решат
предпринять
наступление, последует серьезное несчастье" {383} . Бьюкенен, всегда тяготевший
к
геополитике, теперь, после блестящих царских зал столкнувшийся с правдой о
русском народе,
обращается к сравнительной психологии. Теперь он видит трудности коалиционного
сближения в разном видении традиционных гражданских ценностей. "По представлению
русских свобода состоит в том, чтобы требовать двойной заработной платы,
демонстрировать
на улицах и проводить время в болтовне и голосовании резолюций на публичных
митингах.
Министры работают на износ и имеют наилучшие намерения. Но хотя мне все время
повторяют, что их положение упрочивается, я не вижу никаких подтверждающих это
признаков. Совет продолжает действовать так, как если бы он был правительством,
и он уже
пытался заставить министров обратиться к союзным правительствам по вопросу о
мире" {384}.
3 мая 1917 г. Милюков огласил основные военные цели России, новой
республиканской
России, сделав при этом ссылку на стратегический курс американского президента:
"Опираясь
на принцип свободы наций, выдвинутый президентом Вильсоном, равно как и
державами
Антанты, главной задачей союзников следует сделать ликвидацию турецкого
господства
угнетенными нациями, начиная с армян, которые после победы должны получить опеку
России
и радикальную реорганизацию Австро-Венгрии. Одним из естественных последствий
этой
трансформации должно быть объединение сербских территорий; другим - создание
чехословацкого государства - оплота на пути германских планов завоевания
негерманских
земель. Венгрия и германская Австрия должны заключаться в пределах своих
этнографических
границ для возвращения итальянцев Италии, румын - Румынии, а украинских
провинций -
Украине. Все эти идеи полностью совпадают с идеями президента Вильсона. Такое же
совпадение взглядов наблюдается и в отношении намерений овладеть Проливами"
{385}.
Предел русских усилий
Но существует предел, далее которого посуровевший Запад уже не мог
оказывать
давление на зыбкую русскую политическую сцену. Вожди Запада уже весной 1917 г.
пришли к
заключению, что организация коллективного выступления западных союзников против
нового
русского руководства, а также угрозы приостановить доставку военных материалов с
целью
предотвратить распространение разрушительной социалистической пропаганды, может
лишь
послужить на руку тем радикалам, которые, стремясь к достижению своих социальных
целей,
убеждают русское население, что у России, если она заботится о своем
самосохранении, нет
иного выхода, как заключение сепаратного мира с Германией. Остается ставить на
Временное
правительство, далекое от стабильности, переживающее собственную политическую
эволюцию.
В ответ на замечание Бьюкенена 7 мая 1917 года о том, что Милюков дал
союзникам
понять, что он решительно настаивает на приобретении Константинополя, Керенский
ответил,
что Милюков не владеет правом решающего голоса по данному вопросу. Такое
разночтение в
базовых посылках способно было смутить кого угодно. Одно становилось все более
определенным: звезда министра юстиции А.Ф. Керенского всходила на политическом
горизонте России, а он был далек от союзнической надежности П. Н. Милюкова,
который
заметно терял почву, что не радовало знавших его западных дипломатов.
Официальные и неофициальные агенты Запада констатировали яркость Керенского
и
типичное русское стремление к необычному, стремление положить перед
политическими
противниками некий эквивалент политического туза, покрывающего собой все иные
политические карты. Его все больше влекла идея решить проблему войны и мира
неким новым,
радикальным образом. Указывая на необходимость нестандартного решения, он заявил
британскому послу Бьюкенену на необходимость внимательного анализа расклада сил
в
Берлине: России уже не нужен Константинополь - о нем теперь мечтают лишь
генералы. Что
же нужно России в первую очередь? Огромная русская нация более всего жаждет
мира. И этот
мир можно заключить, если найти подход к оппозиционерам. Он постарается найти
ключ к
внутреннему раскладу сил в Германии. Подход Керенского буквально ошеломил
британского
посла. Бьюкенен в тот же день (8 апреля) детально изложил мнение влиятельного
русского
министра Бальфуру. Фантазии русских министров требовали внимания. Воспринять их
спокойно Запад явно не мог.
В единственной фигуре, способной примирить два полюса русской политики -
Совет
рабочих и солдатских депутатов и Временное правительство, - авторитетном в обеих
средах
Керенском все больше начинают видеть будущего лидера. Бьюкенен подробно излагает
своему
правительству взгляды Керенского на текущую войну:
"Участие в войне двух великих демократий (России и Америки. - А.У.) может,
в конце
концов, заставить союзников изменить свое представление об условиях мира".
Закрывая глаза
на последствия, фактически роя себе политическую могилу, Керенский начинает
говорить об
"идеальном мире, который обеспечил бы право самоопределения для каждой нации".
Бьюкенен
пытается найти общую с Керенским почву, определяя принципы, которым должна, по
его
мнению, сочувствовать русская демократия. Британская дипломатия готова
пересмотреть
вопрос о Константинополе, по которому Керенский и Милюков держатся
противоположных
взглядов. Молодой лидер России питал надежду на то, что русские социалисты
окажут влияние
на германских социал-демократов. Как признак реализма в мышлении Керенского,
посол
отмечает согласие с тем, что, если надежды окажутся ложными, "нам придется
воевать до тех
пор, пока Германия не уступит воле Европы".
Керенский и его коллеги чувствовали себя русскими западниками - совместная
победа
обещала благотворно сказаться на последующем внутреннем развитии России.
Разумеется, они
считали себя патриотами; тяготы настоящего они оправдывали благоприятными
возможностями будущего. Это будущее они тоже видели в союзе с демократическим и
прогрессивным Западом. Их разваливающий Россию курс представлялся им
соответствующим
глубинным русским устремлениям. Не сумев связать внутренние факторы с внешними,
нужды
раненой России в мирном покое с перспективами сложного выхода из Антанты, эти
последние
(очень специфические) западники обрекли себя и в Октябре предоставили
историческую арену
политическим силам, которые могли смотреться антипатриотическими во всем, кроме
главного:
они прекратили поток русской крови на Восточном фронте, выразив тем самым
сострадание к
русскому человеку, которого западники призывали отдать жизнь за цели, ценность
которых для
себя он так и не увидел.
Полученные в Лондоне и Париже послания с изложением взглядов Керенского и
других
неортодоксальных мыслителей вызвали там состояние, близкое к панике. Россия все
же
сдерживала половину дивизий коалиции Центральных держав. Ее сепаратные
инициативы
могли дорого стоить, ее особый подход к Берлину мог обернуться поражением
Запада.
Испытывая определенное смятение, англичане и французы обратились к Вашингтону.
Если
западные союзники не будут держать единый дипломатический фронт, русские
социалисты
получат шанс. Вильсон, новая моральная сила на мировой арене, должен был убедить
молодую
русскую демократию в том, что ее идеи общемирового блага имеет шанс на
реализацию лишь в
случае нанесения поражения оплоту авторитаризма в мире - германскому кайзеру.
Противостояние Керенского с Милюковым в середине мая 1917 г. подходит к
концу.
Революционное колесо сделало поворот от традиционных геополитических ценностей
до
патриотически-социалистических. Даже внешне стало заметно, что оптимизм и воля к
борьбе у
Милюкова подорваны. Приехавший в Петроград румынский премьер Братиано
предупреждал
западных дипломатов: "Скоро мы потеряем Милюкова. Затем придет очередь Гучкова,
князя
Львова, Шингарева. Русская революция погрузится в анархию" {386}.
Предсказания сбились почти немедленно. 14 мая военный министр Гучков подал
в
отставку, мотивируя ее бессилием изменить условия, угрожающие свободе,
безопасности и
самому существованию России. Попросили освобождения от командования генералы
Гурко и
Брусилов. Через день в отставку подал Милюков. Он надеялся, что из правительства
уйдут
вместе с ним все кадеты, но ошибся в очередной раз. Его уход знаменовал крах
русского
либерализма - именно на этом этапе исчезли реальные препятствия на пути
политического
экстремизма. Наиболее близкие в тот период к русскому правительству американцы
постарались удержать либеральных политиков от ухода с политической арены в
решающий
момент. Посол Френсис настойчиво отговаривал военного министра Гучкова от
намерения
подать в отставку, но тщетно. Не более сговорчивым был и Милюков.
Отставка Милюкова с поста министра иностранных дел сопровождалась его
заявлением,
что новая внешняя политика России, формируемая русскими социалистами, является
результатом сугубо теоретических спекуляций, к сожалению, поддерживаемых
меньшинством
социалистических партий на Западе. Проведение этой новой политики несет с собой
опасности
для Антанты. Фактически между строк значилось, что у Запада не должно быть
иллюзий -
Россия предает своих союзников. Керенский был слишком заострен на социальные
материи.
Министром иностранных дел вместо Милюкова стал Терещенко, потомок
старинного
казачьего рода в возрасте тридцати одного года. Его семья была известна
богатством и
благотворительностью. Обедая с Френсисом в американском посольстве, он указал на
репродукцию картины Репина "Ответ запорожцев турецкому султану". - "Один из них
был
моим предком". Потомок запорожцев говорил на английском, французском, немецком и
польском языках. Терещенко заявляет, что оккупация Константинополя была бы
чистым
проигрышем, так как потребовала бы содержания в дальних краях и во враждебной
обстановке
большого гарнизона. Новый глава внешнеполитического ведомства России считает,
что
Константинополь следует сделать вольным городом. Такой поворот непредсказуемых
русских,
много лет желавших получить Константинополь, а теперь увидевших в нем обузу,
вызвал на
Западе двоякую реакцию. С одной стороны, сожаление - Западу нечего более
предложить
России, и едва ли русские будут с большой охотой подниматься в атаку, если
исчезла даже
призрачная цель. С другой стороны - если России не нужен Константинополь, то
пусть она
заявит об этом возможно определеннее.
Терещенко предостерег союзников от иллюзий: Временное правительство во
многих
отношениях столь же националистично, как и императорское правительство. Но для
России
представляют первостепенный интерес не Стамбул, а другие провинции Оттоманской
империи,
такие как Внутренняя Армения и Курдистан. Соглашения с союзниками относительно
раздела
турецких владений должны быть изменены - их целью должно быть предотвращение
проникновения туда в будущем Германии. Молодой министр (потративший на русскую
революцию миллионы рублей собственных средств), если отбросить округлые фразы,
бредил
наяву. Миллионы русских граждан, вводимых в политическую жизнь, интересовались
восточными турецкими провинциями не больше, чем западными. Они не желали умирать
за
Каре и Ардаган так же, как и за Стамбул. Терещенко уходил в сферу миражей, где
уже потерял
свое политическое влияние более последовательный Милюков.
Американский подход
Государственный секретарь США Лансинг первым в американском руководстве
оценил
степень угрозы со стороны усилий русских социалистов: в социал-демократической
среде
Германии наблюдалось некое ответное движение, которое с легкостью могло быть
воспринято
как многообещающий шанс прекратить бойню. Анализируя выход левых на
стратегический
простор, Дж. Кеннан-старший, американский специалист по России (отец будущего
посла США
в СССР), пришел к выводу, что Россия неудержимо движется к коллапсу {387} .
Ситуация не
терпела отлагательства, и Вильсон весной 1917 г. выдвигает идею образования на
востоке
евразийского континента противовеса и англо-французам и японцам в виде
поддерживаемой
американцами России. Президент предостерегает русских от веры в способность
германцев
трансформировать свой автократический строй в либеральный, в желание изменить
враждебное
отношение к России на дружественное. В качестве рычага воздействия на Россию в
Вашингтоне стало видеться более активное привлечение новых политических сил
России к
международным контактам. Лансинг предложил послать в Россию делегацию
американских
политических экспертов - они объяснят историческое совпадение интересов двух
великих
стран. Вильсон хотел, чтобы в нее вошли люди широких взглядов, испытывающие
энтузиазм в
отношении перемен, происходящих в России. Главой делегации Вильсон назначил
бывшего
государственного секретаря Элиу Рута, любимца Уолл-стрита, адвоката крупных
монополий
страны {388} . Выбор Э. Рута, которому тогда уже исполнилось семьдесят три года,
можно
объяснить лишь упорным желанием президента Вильсона противопоставить русскому
социализму американский здравый смысл (как он его понимал), а не взгляды неких
благодушных братьев по классу. Следует обратиться к трезвому реализму, а не
дорогим сердцу
русских социальным утопиям. Архиреакционного Рута должны были уравновесить
умеренный
социалист и представитель профсоюзов. В миссию вошли генерал Хью Скотт,
...Закладка в соц.сетях
