Жанр: История
Жанна д'Арк
...ли господу угодно спасти Францию и если
он властен свершить все, что пожелает, какая тогда надобность в войске?
По залу прокатилась волна всеобщего изумления; люди наклонились вперед,
насторожились и замерли в ожидании ответа, а доминиканец самодовольно
покачивал головой и оглядывался по сторонам, следя за выражением, лиц. Но
Жанна не растерялась. Она ответила сразу, и в ее голосе никто не смог
уловить ни малейшего признака тревоги:
- Бог помогает тому, кто помогает сам себе, - сказала она. - Сыны
Франции будут сражаться, а господь дарует им победу!
Выражение восторга, словно луч солнца, промелькнуло на всех лицах. Даже
хмурый доминиканец улыбнулся, видя, как мастерски отражен его рассчитанный
удар, и я лично слышал, как почтенный епископ вымолвил слова, вполне
соответствующие данному случаю: "Клянусь богом, дитя сказало правду. Господь
повелел сразить Голиафа и послал ребенка, и ребенок сразил его!"
В другой раз, когда следствие чересчур затянулось и все устали - не так
допрашиваемая, как сами судьи, - брат Сегюэн, профессор богословия
университета в Пуатье, человек желчный и язвительный, начал снова донимать
Жанну ехиднейшими вопросами на ломаном французском наречии (он был родом из
Лиможа). Он спросил:
- Как ты могла понимать ангелов? На каком языке они говорили?
- На французском.
- Неужели? Отрадно слышать, что наш язык в таком почете среди
небожителей! На чистейшем французском языке?
- На чистейшем.
- На чистейшем? Гм... Ну, конечно, кому же знать, как не тебе?
Вероятно, даже на лучшем, чем говоришь ты?
- Не знаю, не сравнивала, - ответила Жанна и, немного подумав,
добавила: - Во всяком случае, произношение у них было лучше, чем у вас!
И я заметил, как в ее глазах, при всей их невинности, вспыхнул задорный
огонек. Все засмеялись. Брат Сегюэн был уязвлен. Он гневно спросил:
- Ты веришь в бога?
Жанна ответила с поразительной невозмутимостью:
- Больше, чем вы.
Сегюэн потерял терпение, задал ей еще несколько каверзных вопросов и
наконец с раздражением воскликнул:
- Знай же, самозванная блюстительница благочестия: милосердный господь
не допустит, чтобы в тебя уверовали без знамения. Яви нам свое знамение!
Покажи его!
Это задело Жанну, она порывисто встала и энергично возразила:
- Я не для того прибыла в Пуатье, чтобы показывать знамения и творить
чудеса. Пошлите меня в Орлеан, и у вас будет достаточно знамений. Дайте мне
войско, большое или малое, и поскорее отпустите меня!
Ее глаза засверкали. О милая героиня! Вы представляете ее себе? По залу
пронесся гул одобрения, и она, покраснев, села на место: не в ее натуре было
обращать на себя внимание.
Этот ее новый ответ и остроумное замечание по поводу французского
произношения брата Сегюэна могли бы вызвать в нем ненависть, но придирчивый
богослов был смелым и добросовестным человеком. Исторические факты говорят:
на Процессе по реабилитации он не скрыл подробностей своей злополучной
беседы с Жанной, а дал правдивое и честное показание.
В последние дни этой трехнедельной сессии облаченные в мантии
профессора и богословы, объединившись, начали общее наступление, стремясь
подавить Жанну возражениями и вескими аргументами, почерпнутыми из
авторитетных творений отцов римской церкви.
Казалось, она будет побеждена, но Жанна не падала духом и сама перешла
в наступление.
- Послушайте! - сказала она. - Писание господне выше тех сочинений,
которые вы здесь упоминаете, и я придерживаюсь его. И я говорю вам: в этой
святой книге есть то, что вы не сможете прочесть при всей вашей учености!
С самого начала следствия она жила в доме любезно пригласившей ее
госпожи де Рабато, жены советника городского парламента {Прим. стр.136} в
Пуатье. В этом доме по вечерам собирались знатные дамы города, чтобы увидеть
Жанну и побеседовать с ней. И не только дамы, но и почтенные законоведы,
советники парламента и седовласые ученые из университета. Эти серьезные
люди, привыкшие взвешивать, анализировать и всесторонне рассматривать каждое
странное явление и во всем сомневаться, по вечерам приходили к Жанне,
подпадая все больше и больше под влияние того таинственного, необъяснимого
очарования, которым она была так богато наделена. Прелесть и сладостное
обаяние этой девушки, которое признавали и чувствовали решительно все, от
простых людей до высшей знати, волнующее и непостижимое, победило наконец
упорство мужей науки. Они сдались, заявив в один голос: "Эта девушка
действительно послана богом".
Весь день Жанна, в соответствии со строгими правилами судебной
процедуры, была в невыгодном положении; судьи поворачивали дело по-своему.
Вечером же роли менялись: она сама превращалась в судью и
председательствовала в трибунале. Ее речь текла свободно, и те же самые
судьи с увлечением внимали ее словам; и все препятствия, с таким трудом
воздвигнутые ими в течение дня, вечером рушились. Наконец, очарованные силой
ее убеждения, судьи единогласно вынесли оправдательный приговор.
Это было захватывающее зрелище! С какой тревогой забились сердца, когда
председатель суда, развернув пергамент, поднялся со своего места! Зал был
переполнен, даже городская знать далеко не вся могла присутствовать в зале.
Сначала были выполнены торжественные церемонии, обязательные и обычные в те
времена; затем, когда зрители успокоились, был зачитан приговор, каждое
слово которого, вонзаясь в глубокую тишину, было отчетливо слышно во всех
концах зала.
"Установлено и настоящим объявляется, что Жанна д'Арк, прозванная
Девой, является истинной христианкой и хорошей католичкой; что ни в ней, ни
в ее словах нет ничего противного вере; что король может и должен принять ее
помощь, ибо отвергнуть ее - значит нанести оскорбление святому духу и
сделать короля не достойным помощи божьей".
Судьи направились к выходу, и зал разразился бурей рукоплесканий.
Радость и восторг охватили всех. Я потерял из виду Жанну, - ее поглотил
людской поток, хлынувший к ней, чтобы поздравить с успехом и благословить
святое дело освобождения Франции, отныне торжественно и безвозвратно
отданное в маленькие женские руки.
Глава IX
Поистине это был великий день и восхитительное зрелище. Жанна победила!
Де ла Тремуйль и другие ее недоброжелатели совершили большую ошибку,
позволив ей выступать по вечерам в суде.
Комиссия из духовных лиц, посланная в Лотарингию якобы для того, чтобы
собрать сведения о прошлом Жанны, а в сущности, чтобы затянуть время,
истощить ее терпение и заставить отказаться от намеченной цели, - вернулась
назад и сообщила, что личность Жанны не вызывает подозрений. Теперь/как
видите, дела у нас пошли на лад.
Народ ликовал. Мертвая Франция сразу ожила, молва докатилась до
отдаленнейших уголков страны, и все воспрянули духом. И если раньше,
доведенные до отчаяния, запуганные, люди опускали головы и шарахались в
сторону, когда с ними заговаривали о войне, теперь эти люди без всякого
принуждения спешили сами стать под знамена Девы из Вокулера; воинственные
песни и гром барабанов сотрясали воздух. И мне вспоминаются замечательные
слова, сказанные Жанной еще в деревне, когда я на основании фактов и
статистики доказывал ей, что дело Франции безнадежно проиграно и никто не в
состоянии пробудить угнетенный народ от летаргического сна:
"Он услышит бой барабанов и откликнется - встанет под развевающиеся
знамена и с честью выступит на защиту родины!"
Говорят, беда одна не приходит. Это изречение в равной степени
применимо и к удаче. Счастье нам улыбалось, мы пожинали плоды все новых и
новых успехов. Например: часть духовенства серьезно сомневалась в том, может
ли церковь позволить женщине-воину одеваться в мужское платье. Вскоре был
издан специальный указ. Двое из самых знаменитых ученых богословов того
времени- один из них был ректором Парижского университета - решили:
поскольку Жанна "должна исполнять обязанности мужчины и воина, то
справедливо и законно, чтобы ее наряд соответствовал ее положению".
Это было большим достижением - добиться у церковных властей дозвола для
Жанны одеваться по-мужски. Действительно, счастье хлынуло на нас потоком. Не
говоря уже о мелких волнах удач, я хочу вам рассказать об одной большой
волне, которая нас, людей маленьких, хлестнула с такой силой, что мы едва не
захлебнулись от радости. В день закрытия судебной сессии к королю вместе с
приговором были посланы курьеры, и на следующий день утром в морозном
воздухе раздались пронзительные звуки трубы. Насторожившись, мы стали
считать: раз, два, три - пауза; раз, два - пауза; потом снова - раз, два,
три. Тогда мы выбежали на улицу. Мы знали, что так трубят только тогда,
когда королевские герольды собираются объявить народу важный указ. Когда мы
вышли, народ валил отовсюду, из всех улиц и переулков; мужчины, женщины,
дети бежали возбужденные, раскрасневшиеся, набросив на себя что попало и
одеваясь на ходу; пронзительные звуки трубы не умолкали; толпа увеличивалась
и, наконец, заполнила всю главную улицу. Мы с трудом добрались до площади,
битком набитой народом, и там, на высоком пьедестале огромного креста,
увидели герольда в сверкающих одеждах, окруженного слугами. И герольд начал
читать громким голосом:
- Настоящим доводится до всеобщего сведения: августейший великий
государь Карл, милостью божией король Франции, соблаговолил даровать своей
любезной подданной Жанне д'Арк, прозванной Девою, титул, жалованье, власть и
полномочия главнокомандующего французской армии...
Тысячи шапок взлетели в воздух, толпа разразилась бурей одобрительных
возгласов, которым, казалось, не будет конца. Когда же воцарилась тишина,
герольд снова приступил к чтению и закончил так:
- ...А ее помощником и начальником штаба назначается принц королевского
дома, его высочество герцог Алансонский!
Едва он закончил чтение, как новый взрыв одобрительных возгласов
раздался на площади, стремительными потоками разлился по улицам и охватил
весь город от края до края.
Жанна - командующий всеми войсками Франции, а принц королевской крови -
ее подчиненный! Вчера она была никем, а сегодня поднялась на вершину
величия. Вчера она не была даже сержантом, капралом, рядовым солдатом, а
сегодня ей доверили всю полноту власти. Вчера она значила меньше, чем самый
заурядный новобранец, а сегодня ее приказания стали законом для Ла Гира,
Сентрайля, принца Орлеанского и для всех других выдающихся ветеранов и
прославленных воинов. Я думал только об этом, пытаясь постичь странное,
удивительное событие, которое свершилось на моих глазах.
Мысленно я перенесся в прошлое и увидел картину, до сих пор столь
свежую и яркую в моей памяти, словно все случилось только вчера, хотя в
действительности относилось к первым числам января месяца. Какую же картину
я представил себе? Я увидел перед собой крестьянскую девушку из глухой
деревушки, лет семнадцати от роду, никому не известную, как будто она жила
на другом полушарии. Она подобрала и принесла домой бедное, маленькое
существо - голодного, заброшенного котенка, приласкала, накормила его, и
котенок доверчиво свернулся у нее на коленях, мурлыкал и дремал, а она
вязала грубый шерстяной чулок и думала, - о чем? - кто знает? И вот не успел
еще котенок превратиться во взрослую кошку, как девушка, спасшая его от
гибели, стала главнокомандующим, а его высочество принц оказался в ее
подчинении. Она поднялась, как солнце над просторами ее родных полей, и
стала видимой всем, во всех уголках отечества! У меня кружилась голова,
когда я размышлял об этом, - так все это было странно и необычно.
Жанна продиктовала письмо английским военачальникам в Орлеане с
требованием сдать все крепости, находящиеся в их руках, и уйти из Франции, -
это было ее первое официальное действие. Видимо, она обдумала все заранее,
потому что слова лились из ее уст совершенно свободно, слагаясь в яркие,
сильные выражения. Впрочем, Жанна могла и не обдумывать заранее: она всегда
отличалась быстротой соображения и красноречием, и эти способности особенно
развились в ней в последнее время. Письмо предполагалось немедленно послать
из Блуа. Теперь появились в изобилии и люди, и провиант, и деньги. Жанна
избрала Блуа сборным пунктом и центром снабжения, передав его под
командование Ла Гира.
Великий бастард - отпрыск герцогского дома, правитель Орлеана, давно
настаивал, чтобы Жанну прислали к нему. И вот от него опять прибыл гонец -
старый воин д'Олон, доблестный офицер, человек весьма надежный и честный.
Король задержал его и передал в распоряжение Жанны для использования в
качестве ее личного мажордома; затем он поручил ей самой подобрать себе
свиту, количеством и знатностью соответствующую ее высокому положению;
одновременно с этим он приказал должным образом снабдить всех оружием,
одеждой и лошадьми. Король сразу же заказал в Туре полный комплект
вооружения для самой Жанны. Оно было из чистейшей стали, с богатой
серебряной отделкой, расписано выгравированными девизами и отшлифовано, как
зеркало.
"Голоса" поведали Жанне, что существует древний меч {Прим. стр.140},
спрятанный под алтарем церкви святой Екатерины в Фьербуа, и она послала де
Меца разыскать его. Священники ничего не знали о его существовании, но меч
действительно был найден в указанном месте, зарытым в землю на небольшой
глубине. Он был без ножен и покрыт ржавчиной; священники очистили его и
отослали в Тур, куда направились теперь и мы. Они вложили меч в новые ножны
из пунцового бархата, а жители Тура сделали еще одни ножны из золотой парчи.
Однако Жан-ил, желая всегда носить этот меч при себе в сражениях, сняла с
него парадные ножны и заказала другие, из бычьей кожи. Многие полагали, что
древний меч принадлежал Карлу Великому, но это осталось недоказанным. Я
хотел было отточить его, но Жанна сказала, что это не обязательно, так как
она не собирается никого убивать и будет носить меч только как символ
власти.
В Туре она сама придумала себе знамя, а шотландский художник Джеймс
Пауэр расписал его. Оно было из тонкой белой материи с шелковой бахромой. На
знамени был изображен бог-отец, восседающий на троне из облаков с державой в
руке; два ангела, преклонив колени, подавали ему лилии. Надпись на знамени
состояла всего из двух слов: "Jesus, Maria"; на оборотной стороне была
нарисована корона Франции, поддерживаемая двумя ангелами.
Она заказала себе также меньшее знамя, или хоругвь, с изображением
ангела, подносящего лилию богородице.
В Туре царило необычайное оживление. То и дело раздавались звуки
военной музыки, мерный топот марширующих войск, - рекрутов, уходивших в
Блуа; днем и ночью не смолкали песни и громкое "ура!". Город был переполнен
приезжими; постоялые дворы и улицы битком набиты; всюду замечалась суета
приготовлений; у всех были веселые, довольные лица. Вокруг главной квартиры
Жанны всегда толпились люди в надежде хоть мельком увидеть нового
главнокомандующего, и когда им это удавалось, они приходили в восторг. Но
Жанна показывалась редко; она была занята составлением плана кампании,
выслушивала донесения, отдавала приказания, рассылала курьеров, а, кроме
того, в свободные минуты принимала знатных посетителей, ожидавших ее в
приемной. Даже мы, ее товарищи, видели ее редко, - настолько она была
занята.
Настроение наше менялось: иногда нас окрыляла надежда, но чаще мы
впадали в уныние. Жанна еще не набрала свою свиту, - и это нас беспокоило.
Мы знали, что по этому поводу ее осаждали просьбами десятки желающих и что
эти просьбы подкреплялись рекомендациями весьма влиятельных лиц, тогда как
мы не пользовались ничьим покровительством. Она могла заполнить вакантные
места знатными людьми, чьи родственники защитили бы ее и поддержали в любую
минуту. Позволят ли ей при таких обстоятельствах соображения политического
характера вспомнить о нас? Вот почему мы не разделяли в полной мере всеобщей
радости, а скорее были подавлены и озабочены. Иногда мы сообща обсуждали
наши жалкие шансы, стремясь по возможности представить их в розовых красках.
Но одно лишь упоминание об этом приводило в уныние Паладина. Мы могли питать
хоть какие-то надежды, ему же не на что было надеяться. Как правило, Ноэль
Ренгессон старался избегать этого щекотливого разговора, но ни в коем случае
не в присутствии Паладина. Однажды, когда мы предавались нашим грустным
размышлениям, он сказал:
- Держись, Паладин! Вчера ночью мне приснился сон, будто ты
единственный из нас всех получил назначение. Правда, оно не такое уж важное
- что-то вроде лакея или повара, но все же назначение.
Паладин воспрянул духом и заметно повеселел, Он верил в сны и признавал
сверхъестественное. Размечтавшись, он радостно воскликнул:
- Ах, если бы твой сон сбылся! Ты веришь в то, что он сбудется?
- Конечно. Я в этом абсолютно убежден: мои сны почти всегда сбываются.
- Я расцеловал бы тебя, Ноэль, если бы этот сон сбылся! Клянусь! Разве
не замечательно быть слугой первого генерала Франции! Весь мир услышит об
этом! А когда слух дойдет до деревни, все наши сельские остолопы,
заявлявшие, что я ни к чему не способен, разинут рты от удивления. Думаешь,
так не будет, Ноэль? Ты не веришь, Ноэль?
- Верю, верю. Вот тебе моя рука.
- Ноэль, если все это сбудется, я не забуду тебя до гроба. Пожми еще
раз мне руку. Я надену расшитую золотом ливрею. Услышав обо мне, эти
сельские олухи скажут: "Как? Он слуга главнокомандующего и известен всему
миру? Какое счастье! Вот уж, видно, чувствует себя на седьмом небе!"
Он принялся расхаживать взад и вперед, строя в своем воображении такие
воздушные замки, что мы еле успевали следить за полетом его мечты. Вдруг
лицо его омрачилось, радость исчезла, и он печально промолвил:
- Нет, мой дорогой, все это выдумка, этого никогда не будет. Я совсем
забыл о глупой истории в городишке Туль. Все эти дни я старался не
попадаться ей на глаза, надеясь, что она забудет и простит. Но я знаю, что
она не простит. И все-таки я не виноват. Правда, я говорил, что она обещала
выйти за меня замуж, но ведь меня подучили сказать это. Честное слово,
подучили!
И этот здоровенный детина едва не расплакался. Почувствовав раскаяние,
он пробормотал:
- Единственный раз соврал, и то...
Его раскаяние было встречено дружными насмешками. Не успел он начать
вновь, как появился слуга д'Олона и сообщил, что нас вызывают в штаб. Все
поднялись, и Ноэль сказал:
- Ага! Я вам что говорил? Мое предчувствие меня не подводит. Она
собирается назначить его на какую-то должность. Нам нужно отправиться туда и
выразить ему свое почтение. Вперед, ребята!
Паладин побоялся пойти, и нам пришлось оставить его одного. Когда мы
предстали перед нею и толпой офицеров в блестящих мундирах, Жанна приветливо
поздоровалась с нами и улыбаясь сказала, что всех нас зачисляет в свой
личный штаб, ибо не желает разлучаться со своими старыми друзьями. Какой
приятный сюрприз! Какая честь! И это в то время, когда на наши места можно
было назначить лиц из весьма знатных и влиятельных фамилий. У нас не нашлось
слов, чтобы выразить свою благодарность. Что мы перед ее величием! Мы один
за другим шагнули вперед, и наш начальник д'Олон вручил нам назначения. Все
получили почетные должности: самые высокие были пожалованы двоим, известным
уже нам рыцарям; затем следовали оба брата Жанны; я назначался ее первым
пажом и личным секретарем, а дворянин по имени Раймонд - ее вторым пажом;
Ноэль стал ее курьером; потом следовали два герольда, а за ними Жак
Паскерель, назначенный капелланом и раздатчиком милостыни. Еще раньше она
назначила своего дворецкого и выбрала нескольких слуг.
Осмотревшись, Жанна спросила:
- А где же Паладин?
Сьер Бертран ответил:
- Он думал, что вы его не вызывали, ваше превосходительство.
- Нехорошо. Позовите его.
Паладин робко вошел и, не осмеливаясь подойти ближе, остановился у
двери, смущенный и испуганный. Жанна ласково сказала:
- Всю дорогу я наблюдала за тобой. Ты начал плохо, но исправился.
Раньше ты был пустым фантазером, но в тебе кроется настоящая храбрость, и я
дам тебе возможность проявить ее.
Услышав такие слова, Паладин просиял от радости.
- Пойдешь ли ты за мной?
- В огонь и в воду, - ответил он. Тут я подумал: "Она превратила нашего
болтуна в героя. Несомненно, это еще одно из ее чудес".
- Верю, - сказала Жанна. - Вот тебе мое знамя. Бери! Ты должен
следовать за мной во всех походах и боях и, когда Франция будет спасена,
вернешь его мне обратно.
Он взял знамя, являющееся сейчас самой драгоценной реликвией,
сохранившейся от Жанны, и произнес дрожащим от волнения голосом:
- Если я когда-нибудь не оправдаю этого высокого доверия, пусть тогда
мои товарищи покарают меня. Это право я оставляю за ними, зная, что у них не
будет оснований воспользоваться им.
Домой мы с Ноэлем возвращались вместе; сначала шли молча, потрясенные
тем, что произошло. Наконец, Ноэль не выдержал:
- Вообще, есть чему удивляться. Видал, как вознесли нашего медведя! Это
что же, как в евангелии: первые станут последними, и наоборот?
- Действительно! Я все еще никак не могу опомниться. Ведь это одна из
самых почетных должностей, какую она могла предложить.
- Да. Генералов много, и она может возвести в это звание любого, а
знаменосец - один.
- Конечно! При главнокомандующем это самая видная должность!
- И добавь: самая завидная и почетная. На это место претендовали
сыновья каких-то двух герцогов, как мы знаем. А что вышло? Посчастливилось
лишь одной нашей ветряной мельнице. Подумать только - такое повышение!
- Просто непостижимо! Собственно говоря, это та же Жанна, только в
малом масштабе.
- Ума не приложу, как это объяснить.
- По-моему, это не так уж и трудно. Ноэль посмотрел на меня с
удивлением, словно желая убедиться - говорю я в шутку или всерьез.
- Я думал, - сказал он, - ты не умеешь быть серьезным, но, кажется,
ошибся. Если ты можешь помочь мне разгадать эту загадку, пожалуйста. Я готов
слушать.
- Пожалуй, да. Ты ведь знаешь, что у нашего глазного рыцаря голова не
трухой набита, если уж он что говорит, то говорит с толком. Так вот,
однажды, когда мы вместе ехали и рассуждали об исключительных дарованиях
Жанны, он сказал: "Из всех ее дарований самое поразительное - зрение. У нее
ясновидящее око". Не подумав, я ляпнул, как дурак: "Ясновидящее око? Ну и
что тут особенного? Мы все не слепые". "Нет, - ответил рыцарь, - люди с
таким зрением рождаются редко". Потом он разъяснил мне смысл своих слов, и я
все понял. Он сказал, что обыкновенный глаз видит и судит только о внешней
стороне явлений. А ясновидящее око проникает в сущность человека, раскрывает
его сердце и душу, обнажает его способности и возможности, именно то, что
недоступно обычному глазу. Он добавил, что даже величайший полководец
потерпит неудачу и ничего не добьется, если у него нет дара ясновидения.
Иначе говоря, грош ему цена, раз он не умеет разбираться в людях и не в
состоянии безошибочно оценить своих подчиненных. Он интуитивно чувствует,
что один силен в стратегии, другой без раздумья готов броситься в огонь,
третий обладает необыкновенной настойчивостью и упорством. Каждого он ставит
на свое место и благодаря этому выигрывает. Командир же, лишенный этого
дара, все путает и терпит поражение. Он, конечно, был прав, отзываясь так о
Жанне, и я это понимал. Помнится, когда еще она была ребенком, однажды ночью
к нам забрел бродяга. Все мы, в том числе и ее отец, приняли его за
мошенника, а она под жалкими лохмотьями его одежды угадала честного
человека. Или вот еще случай: как-то давным-давно, на обеде у коменданта
Вокулера я ничего особенного не приметил в наших двух рыцарях, хоть
проговорил с ними добрых два часа. Жанна же, побыв там каких-нибудь пять
минут и не обменявшись с ними ни словом, сразу увидела в них достойных и
преданных людей. И она не ошиблась - ее определение подтвердилось полностью.
А кого она направила в Блуа укрощать этих омерзительных рекрутов, бандитов и
убийц, сбежавших туда из бывших шаек Арманьяка. Кого? Конечно, самого сатану
- Ла Гира, этого грозного льва войны, отъявленного забияку, беспощадного
громилу, извергающего, как Везувий, неслыханные проклятия и богохульства.
Кто же, как не он, справится с этой толпой неистовствующих дьяволов? Кто это
умеет лучше него? Никто. А почему? Да потому, что он сам - дьявол из
дьяволов, равен им всем, вместе взятым, и к тому же, вероятно, приходится
отцом большинству из них. До своего прибытия в Блуа Жанна временно назначила
его командовать ими, а потом?.. О, потом она возьмется за этих молодчиков
сама и приберет их к рукам, это уж наверное, или я совсем не знаю ее,
несмотря на долгие годы близкого общения. Предвкушаю изумительное зрелище!
Небесное создание в белых латах подчинит себе эту дрянь, это сборище
оборванцев, эти отбросы общества.
- Ла Гир! - воскликнул Ноэль, - наш прославленный герой! Как бы я хотел
увидеть его!
- И я тоже. Его имя волнует меня с самого детств
...Закладка в соц.сетях
