Жанр: История
Пришествие Короля
...приветом встретят одетого в пурпур странника, ни
разговорчивых людей, весело проводящих время за кружкой зля, ни влюбленных,
пришедших на свидание под желтым ракитником. Там по бесконечным коридорам и
идущим вниз лестницам летучими мышами летают тени мертвых, а лестницы эти
завершаются провалами столь широкими, что в бездне их целый мир, покинутый и
безжизненный, как руины королевской крепости, где ныне живет одно воронье и род
короля ее давно забыт бардами.
Так шел я проходами и залами времени, которых без числа в огромных Чертогах
Аннона. Иногда я двигался в непроглядной тьме, черной, как вороново крыло, пересекал
чертоги, укрытые беззвездным небом. Временами я видел вдалеке подземелья, где в
пламени горнов по маленьким наковальням звенели молоты эльфов, видел чертоги
пламенные, плавящиеся, полные демонов - они вопили и сыпали проклятьями. Видел я
каменные выступы, с которых вода капала в непроглядно черные озера, проливные дожди,
что в темноте проходят над бесконечными торфяными болотами, жилы золота,
заключенные в камне, сверкающие во мраке, как королевские фибулы. Видел я
драгоценные сокровища и целебные камни, громадные кости чудовищ, слышал далекие
голоса, бормочущие что-то на языках, что звучали на земле задолго до чистой бриттской
речи, возникшей из Головы Брана. Я прошел прямо у вонючего логова Ката Палуга и
рощи каменных деревьев, где живет Ведьма из Каэр Лойв со своими Девятью Дочерьми.
Их горящие глаза с ненавистью смотрели на меня из мрака, пока я спешил пройти мимо.
То, что я видел, было по большей части смертоносным, мерзким, отвратительным.
Но видел я и золотые, блистающие образы. Я видел крепость, где под охраной лежали
Тринадцать Сокровищ Острова Придайн, но войти в нее я не мог. Я открывал железный
сундук с девятью замками, где были Письмена Придайна, в которых записаны все тайны и
святые дела Острова Придайн, книги заклятий Гвидиона и Мата, Книга Законов Дивнаола
Моэлмуда, записи, в которых была вся мудрость земли и неба - знания о движении звезд,
о величине вселенной и земли, об устройстве вещей, силе и власти бессмертных богов.
Сердце мое быстро заколотилось, когда узрел я среди кучи томов ту книгу, которую ты
сейчас читаешь. Тогда она звалась мудрыми Книгой Мирддина, Лливр Мирддин, но веком
позднее она стала Желтой Книгой Майвода. Монахи в черных рясах, что переводят ее
строки, боятся моего имени - и все же они надеются извлечь пользу из моих слов!
Печально мне то, что после друидов и мудрецов старины столь малоученые люди будут
владеть Письменами Придайна.
Как ты вскоре увидишь, Бездна Аннона место небезопасное. И все же гам живет
Мудрость, и поэты и пророки в поисках своего ауэна идут трудной дорогой к Источнику
Ллеуддиниауна, где могут они испить воды, бьющей из Бездны. Не зря же то, что
находится внизу, люди называют Пуйлл Пени Аннон, что, как ты знаешь, означает
"Мудрость Головы Аннона". Глупые люди и карлики, попав в затруднение, скребут свою
собственную голову, ковыряют землю и скалы в поисках золота и серебра, но не
Мудрость находят они в своих копях. Куда глубже придется тебе копать, если ты
собираешься добыть истинное сокровище Головы Аннона.
Когда Он, чьи семь слов сотворили все, что есть, было и будет под сводом небесным,
начал Свой великий труд, кого Он призвал на помощь? Пуйлл, Мудрость, была в самом
начале, прежде чем поднялись над землею холмы, моря ушли в свои берега, забили
источники или звезды засверкали на пологе ночи. Мудрость трудилась рядом с Ним, когда
с любовью создал Он сущее, Мудрость была в семи словах творения, Мудрость была
единой с Ним - и при разделении Его, когда Он говорил со своею Мудростью, сказав:
"Да сотворим человека!"
Мудрость есть труд и понимание творения. С самого начала твердо были проложены
пути луны и солнца, и люди познали чудеса в те первые века, которые они помнят лишь
смутно - так велик круг минувших времен. Этот осыпанный драгоценными камнями
ларец не дураком сделан, и лишь тот поймет цену его сокровищ, кто обладает ключом и
не страшится приподнять крышку.
Ныне Пуйлл, которая и есть Голова Аннона, установлена посреди звездной пустыни,
и воистину пустынны ее продуваемые ветром неизмеримые просторы, что тянутся за
пределы внешних сфер. Когда Он пожелал себе товарища, Он пожелал Сына. Как
говорится в пословице:
"Человек без сына все равно что одинокое дерево на ветру". И хотя вскоре было
посажено Древо, и девять его корней вросли в скалы Преисподней, и вершина его
поднялась до Небесного Гвоздя, стон ветра, что летит среди планет в пустынной
вселенной, холоден и неласков. Разве не изведал я этого в своем одиноком убежище в
Лесу Келиддон - когда ветер гнет деревья, насыпает кучи снега и гонит на берег ревущие
буруны? Яростен сырой ветер, и белы пни, олень бредет по голому холму. Слаб и измучен
изгой, и тяжко идти ему. Так вышло, что из Древа появился человек. И когда искусством
Гофаннона маб Дон была создана из кости защита для Его создания в середине пустоты,
то Он поместил туда Свою Мудрость, дабы не остаться Ему без друга, которого мог бы
Он любить.
Теперь в Голове Аннона находится великое множество палат, в каждой из которых
содержится часть божественной Мудрости. И в эти палаты есть ход людям - кому
больше, кому меньше, все согласно их природе, склонностям или умению. Но каждому
достается только малейшая частичка всего знания, поскольку век даже старейших мужчин
и женщин слишком краток, и их деяния и мысли постоянно накапливаются во все новых
палатах в Пен Аннон.
Как медовые соты - соединенные коридорами чертоги Головы, и, как пчела, медлил
я сначала перед первым, затем перед другим, с назойливым любопытством заглядывая во
все по очереди. Наслаждаясь своим новым времяпрепровождением, я стал творить узоры
из того, что я видел, как искусный арфист трогает струну то на том, то на другом ладу
своего инструмента. И как арфист переходит от легких кратких интерлюдий, шуток и
упражнений к полной плавной гармонии своего творческого сознания, так и я
бессознательно встраивал все вокруг меня в узор, который быстро приобретал свой ход и
нрав.
Я вспомнил давнее-давнее время, когда я вместе с моей милой белорукой подругой
проводил долгие летние дни, присматривая за козами на горных хаводай среди томных
лугов Ллеудциниауна. В жаркий полдень лежали мы в тени благоуханной яблони, звон
колокольчиков мешался с плеском прозрачного ручейка под нашим тайным холмом.
Долгие-долгие часы лежали мы, глядя на пятнистую листву, и наши полусонные мысли
рисовали нам в их изменчивых тенях образы овец и змей, замков и берегов, львов и
пустынных земель.
Так, на грани сна и яви, создавал я в мечтах королевства, населенные
фантастическими существами, чье предназначение постепенно становилось в чем-то
доступным моему пониманию. Из чертогов Головы Аннона переходили они в чертоги
моего разума, и это мой разум, играя с ними, как ветер, что ласкает струны Арфы Тайрту,
устанавливал среди них гармонию простоты и порядка. В наших головах в уменьшенном
виде находится Аннон, и внутри своего разума могут созерцать люди созвездия, ища
удачи среди планетных сфер.
Видишь ли ты на моем посохе двух змей, о Кенеу маб Пасген, ты, носящий на шее
своей гадюку? Посмотри, как переплетаются они - одно извилистое тело невозможно
отличить от другого! Посмотри снизу вверх - и ты вернешься взглядом туда, откуда
начал.
Пусть будет твоим провожатым безумный Мирддин со змеиным посохом, и тогда ты
едва ли потеряешь дорогу. Ведь одна змея - самец, другая - самка, как солнце и луна,
небо и земля. Из их единения происходит гармония, которую ты ищешь, и, когда цель
твоя будет достигнута, ты обнаружишь, что солнце всего лишь в одном шаге от океана,
где лежит, умирая в пустынных краях Кернуна, блистательный Ллеу с Верной Рукой Его,
и тело его возвращается туда, откуда он явился. Иди за радугой, пройди Двенадцать
Домов, что стоят на Каэр Гвидион, вернись туда, откуда ты пришел, к изначальной
гармонии:
Владыка! О, если бы мне лежать на груди любимой моей,
Когда люди Придайна ложатся спать и дрема на дне их очей.
Усталые люди крепко уснут, им всем отдохнуть пора
А мы с возлюбленною моей не будем спать до утра!
О ты, прелестнейшая из дев, бела и нежна всегда!
Моя возлюбленная, сестра, моя Утренняя Звезда!
Пускай священники нас клянут, пусть местью кипит родня,
Но в том, что любовь наша - смертный грех, никто не уверит меня!
Таковы были мои размышления и открытия по пути через Пуйлл Пени Аннон,
Голову Мудрости, лежащую в Бездне. В Анноне нет ни дня, ни ночи, потому я не мог
знать, сколько времени я шел. Долго и трудно брел я черным берегом, что опоясывает
бессолнечное море, мрачный соленый океан, из которого на рассвете выходит все сущее и
погружается в него с наступлением ночи. Под тускло и гладко блестящей поверхностью в
проникающем издалека бледном предрассветном свете передо мной лежал Ти Гвидр,
Стеклянный Дом, в котором без конца распадаются и возникают элементы.
Вступив в пыльные, чадные коридоры, я подошел ко входу в замок Артура у
Келливига в Керниу. Там сидел он среди воинов своего госгордда, и все они были
недвижны и холодны, как камень, ожидая того дня, когда призовут их спасти Остров
Придайн от чужеземной Напасти. И пока шел я своим путем, услышал я вдалеке во тьме
горестный стон. Когда спросил я, кто там стонет и от чего страдает он, я услышал слабый
шепот:
- Я Иддауг Кордд Придайн, чьи лживые слова вызвали вражду между Артуром и
Медраудом, что привела к резне при Камлание. За три ночи до битвы я уехал далеко на
север к камню, что зовется Ллех Лас в Придине. И здесь должен я претерпевать муки,
поскольку из-за моего деяния Напасть пришла на Остров Придайн, и лживый народ
ивисов вцепился своими когтями в юг Острова.
Ужасны были мучения Иддаута - по мере его преступления Ибо стал он петлей для
врат, что ведут под камень, в Аннон, и каждый раз петля поворачивалась в его глазу. И
когда открывалась дверь, скрежеща ржавчиной, так же кричал Иддауг Кордд Придайн, и
чей вопль был ужаснее, никто не сможет сказать.
Я покинул это сырое место, поскольку дело мое не терпело дальнейших
отлагательств. Я шел туда, где среди переплетенных корней могучего Древа, что растет в
Середине Острова, соединяя небо и землю, в скале вырезан вход в пещеру. У этих врат на
огромном узловатом корне сидел здоровенный неприветливый парень, положив на колени
дубину. Когда я спросил его, как его зовут (хотя я прекрасно это знал), он угрюмо
ответил:
- Я Глеулвид Гаваэлваур, здешний привратник, и входа сюда нет.
- Кто запретил входить сюда?
- Мой хозяин, - проворчал привратник, поднимая свою огромную дубинку. - Он
не желает, чтобы ты входил.
- А кто твой хозяин?
- Этого я не могу тебе сказать и пройти тебе не дам.
Я страшно разозлился на наглость этого низкорожденного и выложил ему все, что
было у меня на уме:
- Сдается мне, что твой хозяин не кто иной, как Хавган, Владыка Аннона. И
можешь сказать ему, что если он не даст мне войти, то я опозорю его имя хулительной
песней, от которой выскочат у него на лице три нарыва - стыда, позора и поношения. И
когда вскочат у него три этих болезненных нарыва, я прокричу о них так, что этот крик
услышат люди от Пенвэда на Юге до Пенрин Блатаон на Севере, и эхом прокатится он до
проклятого Хребта Эсгайр Оэрвел в Иверддон. И от крика этого все женщины двора
Хавгана выкинут плод, а те, что не были беременны, останутся бесплодны, как
сброшенная змеиная шкура, до конца времен. Подумай об этом, Глеулвид Гаваэлваур!
- Значит, такой выбор предлагаешь ты моему господину? - спросил привратник.
- Именно, - ответил я. - И запомни: лишь одна часть моей жизни истекает, а
твоей истекло уже шесть частей.
Глеулвид Гаваэлваур прорычал что-то себе в бороду. Но он не мог не признать
основательности моих доводов и неохотно подвинулся, пропуская меня.
Прямо передо мной в непроглядную бездну уходил туннель. Я на ощупь искал свой
путь вниз по узкой лестнице. И пока я спускался, меня охватил такой леденящий страх,
какого я никогда прежде не испытывал, даже когда мне, младенцу, угрожала злоба
кровожадного Кустеннина Горнеу на берегу у подножья Башни Бели, ни когда я висел над
приливом в рыболовной запруде Гвиддно Гаранхира. Я приближался к священному месту,
где сам воздух был вот-вот готов разродиться бедой.
Некоторое время я слепо пробирался через лабиринт ходов, идя на ощупь вдоль
каменных стен, пока не увидел впереди еле заметное свечение. Поначалу оно было как
светлячок, укрывшийся в густых кустах, затем, когда я два-три раза повернул за угол, я
внезапно попал в длинный мрачный коридор, освещенный приземистыми сальными
свечами, установленными в нишах вдоль стен. Они горели неверным пламенем,
неприятно пахнущий чад облаком висел под закопченным сводчатым потолком.
Впервые вступив в Чертог Чудес (как это выяснилось), я невольно вздрогнул от
удивления и страха. Во мраке вокруг меня сгрудились толпы огромных тварей. Там были
туры, дикие лошади, большие олени и прочие твари с пограничья Севера. На миг мне
показалось, будто бы я стою среди промерзших равнин, что опоясывают север за
Ллихлином, потерявшись в беззвездной ночи среди тварей, что царят в этом пустынном
краю.
Быстро оправившись от страха, я увидел, что то, что я принимал за живых существ,
было лишь прекрасно выполненными рисунками на стенах галереи, причем очертания
животных были подогнаны к очертаниям поверхности скалы. Красновато-коричневые,
охряные, черные - цвета были переданы совершенно точно. Хотя я и знал, что это всего
лишь изображения живых существ, я с трудом мог отделаться от впечатления, что из
ноздрей лошади исходит теплое дыхание, что щетинистый вепрь точит клыки о камень
или что грациозный рогатый олень ест лишайник у моих ног.
Все эго было по-настоящему живым, хотя и не было живо. Здесь собирались души
животных, что бродят среди ветра по свету там, наверху. Здесь они оставались на веки
веков, когда их смертная плоть гибла то от стрелы, то от мора, от копья охотника или
древнего топора. Там, в верхнем мире, их плоть пожирали враги, которые потом собирали
их кости и заворачивали в их засохшие сморщенные шкуры. Они исполняли обряды,
чтобы вернуть этим костям прежний образ, что хранится здесь, в своей вечной
первозданной силе, блеске и мощи.
Это было место чистоты и святости, и страх мой прошел. Двигаясь дальше, я
обнаруживал все больше нарисованных на стенах изображений животных, еще более
живых, чем прежние. Некоторые из них были сделаны из глины, и казалось, они идут за
мной следом. Повернув в новую галерею, я, к удовольствию своему, обнаружил среди
окружавшей меня толпы зверей Волка из Менвэда и Орла Бринаха, что были зачаты и
рождены в один час со мной. На огромном рельефе там была изображена и
ощетинившаяся свинья Хенвен, что века назад родила их на холодном склоне Риу
Гивертух. А сверху, со скалы, пялилась на меня старая глазастая мыше-хватка, Сова из
Кум Каулуд, ночная крикунья, что всегда предвещает снег и дождь, птица смерти,
спутница Гвина маб Нудда. А рядом со мной плыл по грани тени древний одноглазый
Лосось из Длин Ллиу, что вывел меня из логова Адданка Бездны.
Я радовался душой, поскольку воинство зверей и птиц давало мне силу даже
большую, чем мой ауэн. Ведь ауэн - в земле, в желтизне первоцветов, в ветре, что летит
среди планет. Он могуч и может создавать миры в мирах. Но эти миры отживут свой срок
и затем, как лето в Гуйл Ауст, сползут в Бездну Аннона. Со зверьми же я делил их
жизнетворную силу и животворную энайд* [Еnaid - душа.], что струится во всех них, как
ветер, который незаметно шевелит листву в зарослях в летний день. Человек обладает
только одной энайд, которая по смерти его покидает тело и уходит за воды в Каэр Сиди.
Но энайд птиц, и зверей, и рыб принадлежит им всем, как и земле, и вселенной, в которой
они живут. Вот почему, когда люди убивают животное на охоте, они выполняют обряды,
которые умиротворяют энайд животного и его друзей, что вместе владеют им. Так дошли
мы до святилища в самом сердце лабиринта Я прекрасно понимал, что его Страж
ненавидит меня (и было за что, честно говоря), и, кроме того, нелегко было вернуться
назад, в верхнее царство, спустившись в лабиринт ходов. Но была нить, что связывала
меня с Руфином, с его дорогами и акведуками и толпой чиновников, что составляют
отчеты в Равенне и Каэр Кустеннин. Еще более крепкая нить связывала мой разум с
разумом Талиесина - нитью его понимания земли с ее Четырьмя Четвертями вокруг ее
Пупка, семью словами, сказанными при сотворении земли, семью планетами и семью
нотами Арфы Тайрту и девятью элементами всего сущего.
Но теперь я страшился, как бы где-нибудь позади меня в переходах лабиринта не
оборвалась моя жизненная нить, поскольку крепчайшие из уз - это пуповина земли. Я
был отсечен от нее в моей продуваемой ветрами комнате над морем Хаврен, но сейчас я
чувствовал, как она тянет меня вниз, в ночной покой.
Кто не хочет подольше поваляться поутру в мягкой постели в темную пору глубокой
зимы, когда холмы покрыты снегом, рыба вмерзла в лед, волкам нет ни отдыха, ни сна, не
звенят колокольчики, не слышен крик журавля к злые волны набрасываются на берег? А
вечером снова ждет уютное ложе, на котором в тепле лежит его жена, и грудь ее белее
лебединой, а глаза ярче, чем у трижды перелинявшего сокола. И после любовных забав
отходит человек ко сну, опустив голову на белую руку, и тела и мысли сплетаются во сне.
И все же, как и отец Диногада, должен он встать и прожить долгий, как жизнь, день -
взять копье на плечо, пару собак и идти по следу косули и кабана среди голых деревьев на
промерзшем склоне горы. Ему вставать и ложиться спать вместе с Бели Великим, когда
тот поднимается по своей золотой арке - король в своем гуладе*. [Gwlad - страна.] Ему
- полет сокола, падающего на добычу, ему впустую выпущенные стрелы, что вонзаются
в дерн. Мы не можем оглянуться, не можем видеть, чья Верная Рука натянула лук и чье
Меткое Око нацелило стрелу.
И все же как приятно отдохнуть и полежать спокойно! Светит полная луна, белы
подушка и одеяло, а мокрый дождь и ветер, что свистит среди замерзших тростников, так
далеко! Среди одетого мягким мехом воинства зверей, что ступали рядом со мной в
пещере, лежавшей почти в самом сердце Аннона, я снова ощутил тепло чрева моей
матери, в котором я мирно лежал, покуда не упала звезда с неба в окно Башни Бели.
Ветер, что движет звезды, струился сквозь всех нас - этот ветер есть семя в земле, сок в
стволе, кровь в жилах зверей. Моим было плавное изящество Орла Бринаха в потоке
ветра, стремительный бег Волка Менвэда по открытой равнине, неукротимая сила свиньи
Хенвен, клыками и рылом беспрерывно вгрызающейся в глубины земли.
И теперь все эти звери, змеи, драконы, птицы, мириады тварей, ведущих род из
бездны, шли один за другим, тянулись узором, что струился, как энайд, связующий их
всех воедино цепью жизни. Они шли, танцуя, текли по сосудам пещер лабиринта Аннона
дрожащей живой струей.
Ходы извивались, как клубок сплетающихся змей. Мы вошли во внутренние ходы.
Наш пульсирующий поток разбежался по темным сырым галереям. Встретившись снова,
он закружился спиралью вокруг самого себя, трепеща в пространстве, как единое сердце,
распрямляясь по всей длине в волнистой томности. Трижды по пятьдесят лет Белый
Дракон терзал Красного, после чего трижды по пятьдесят лет Красный побеждал Белого, и
из этого союза возродится Остров Могущества в трудах и страданиях.
Как угли горели во тьме глаза пантер и львов, золотым и алым дрожащим пламенем
светились пятнистые шкуры тигров и леопардов. Королевская мощь сквозила в их
ленивой силе, и солнце, и тепло, и свет. Из целительного сокращения змей вокруг пуйнт
перведд* [Pwynt perfedd - средоточие, центральная точка.] вставала львиная мощь,
высокая, как дерево в верхней тьме над горделивыми рогами антилопы и оленя.
И тысячи птиц пели на ветвях этого дерева, и вместе с ними пел я в своем птичьем
одеянии, плывя по зачарованным мелодиям их песен. Временами мелодия взмывала и
падала вместе с биением, что проходило по потоку зверей, но всегда ее ноты возвышались
над этим ритмическим биением - такие же берущие за душу и манящие, как одинокое
пенье жаворонка в чистом воздухе над ветреным нагорьем. Эта песня привлекает золотые
взгляды счастливого солнца, развертывает зеленые листья на ветвях, наполняет чрево
женщины живым теплом. Весело раскачиваются ветви деревьев, пляшут мелкие волны,
земля оживает от гудения пчел.
Сердца танцоров бились все горячее, и мое - сильнее всех. Каждый возбужденный
удар, казалось, выносил меня из бездны, в которую я невольно проник, переливы
незримой музыки стали ступенями, ведущими к свету. Я стал гибок, как змея, вынослив,
как волк, я парил, как орел. Я громко расхохотался - скоро я буду шагать по семи
планетам, вступлю на звездные гвозди Колесницы Медведя, трону семь струн Арфы
Тайрту!
- Спроси меня - я арфист! - так Ты сказал, войдя в Небесные Чертоги, где под
закопченными сводами мерцали факелы. Своею Верной Рукой Ты коснулся струн,
соединил в гармонии время и вечность, связал элементы мелодией, под которую мы шли в
танце извилистыми недрами Аннона. Это круг, который кончается там же, где и начался, а
начался он на высокой вершине Динллеу, в светлом круге под серебряной луной, и туда
же поднимемся мы, когда путь подойдет к концу.
Над этой прекрасной вершиной простер бог Свою Руку, длинной Рукой Своей
закручивая ветер, вращая огненные колеса звезд с яростными лучами. Это Его пляска
заставляет землю опускаться, огонь - гореть, горы - содрогаться Ясно Его чело, светло,
как серебряная луна; горит Его сверкающий глаз - и из него вытекает чистая Хаврен.
Но только после смерти во тьме пещеры под Ллех Эхимайнт возрождается новая
жизнь под голос кукушки в Калан Май. Покуда не будет изгнан враг и огромный камень
не будет отвален, не будет кинтевина, не будет Возрождения. Покуда не будет убит зверь,
не отлетит его дух Лишь после этого вновь взметнется пляска на крыльях песни - без
этой победы все лежит во прахе, и жуки сосут кровь во тьме.
Теперь я знал это, прежде чем дошел до конца. Я снова стоял перед входом в
святилище, что лежит в самом сердце Аннона. Из-за порога пробивалось холодное сияние,
словно свет отражающейся в горном озере луны. Я устал от пляски среди бесчисленных
поворотов и извивов лабиринта, ослабел от страха перед тем, что лежит впереди.
Внезапно среди обольстительной истомы моего сна я ощутил, что среди нас - наш
Хозяин и что мы попались в его ловушку. Он был огромен, и на всей земле нет ничего,
что не было бы символом его величия. На голове его были раскидистые рога и уши Оленя
из Рединвре. Глаза его были глубоки и проницательны, как глаза Совы из Кум Каулуд. У
него был лошадиный хвост, и не было ни зверя, ни птицы, ни рыбы, что бегает, летает и
плавает под небесами, что не была бы частью Хозяина Зверей. Но тело его было
человеческим.
Он возвышался среди нас, поскольку был он больше любой клыкастой, зубастой или
крылатой твари, что поклоняются ему и платят ему верностью. Дух Оленя, как буду я его
называть, сидел, скрестив ноги, на высоком выступе скалы. На шее его была золотая
гривна, в правой руке его была еще большая гривна, охватывавшая кольцом все воинство
зверей, что собралось под ним. Из темной расселины рядом с ним выскользнула
мерцающая, извивающаяся кольцами Дочь Ивора, которая что-то зашептала, выстреливая
языком, на ухо своему Хозяину. Он схватил холодную рептилию за горло - и все-таки,
казалось, его восхищала эта коварная, могучая тварь, которая единственная изо всех
существ умудрилась похитить тайну бессмертия у богов. Тихое шипение змеи было
единственным звуком, нарушавшим тишину пещеры. Олени, волки, львы и бесчисленные
чудовища, среди которых был и я, униженно припали к земле, выжидательно глядя на
своего Хозяина и его советницу, как псы на королевском пиру.
Сразу же я оказался в одиночестве перед ужасным властителем этого холодного
места. Мне показалось, будто бы тяжесть всего мира опустилась на мои плечи и что
смерть, начало и конец всех вещей ожидали меня в этом чертоге. Меня прошиб пот
отчаянного страха, мне нестерпимо захотелось убежать отсюда. Но мои налитые свинцом
ноги все вели меня вперед.
Смерть смотрела на меня из-под сводов чертога. Дух Оленя холодно смотрел
хищными совиными глазами, как я плетусь к нему по каменному полу, выглаженному
ногами, копытами и лапами бесчисленных поколений людей и зверей с тех пор, как
пляской времени начался мир. Леденяще яркий свет залил огромную фигуру, сидевшую
на корточках среди чертога. Страшно было полыхание его совиных глаз, и увидел я, что
его когти покрыты коркой запекшейся крови и кровь каплет с них наземь Он прямо-таки
насыщался смертью - запах смерти висел в зловонном воздухе, смерть витала среди
безжизненных тел зверей, чьи изображения тянулись по неровностям стены, древняя
смерть сидела среди покрытых плесенью шкур, оскаленных зубов и костей в гниющих
кучах разбросанных повсюду трупов, и новая смерть таилась в свернувшейся крови на
окаймленных бахромой меха губах демона и его клыках. Это была смерть резни, смерть
гниения, смерть забвения. И смерть распахнула свои челюсти передо мной. Бесполезно
было сопротивляться - я прошел в ганце свой круг, и круг замкнулся Я неуклюже
шатнулся вперед, думая только об одном (как всегда думают глупые люди) - как именно
я умру.
Сломленный духом и телом, я стоял, потупив голову, перед владыкой этого
ужасного места. Я, имевший власть знать все обо всем на небе и на земле, добровольно
вошел в место гибели! Что же за сила, преодолевающая даже знание и ясновиденье,
привела меня сюда? Почему мой ауэн предал меня? Когда я в одиночестве играл в
гвиддвилл в палате совета короля Брохваэля, я уловил предательство, но не смерть. Что за
обман овладел мной, тем, кто знает все заклятья друидов, кузнецов и женщин? Все, все
было ложью - лживыми были капл
...Поділитися у соцмережах
