Жанр: История
Наполеон. Нашествие Наполеона на Россию.
...алел,
что вышло мало. И он прибавил "постскриптум": "Ваша светлость, рассудя за
благо оставить и Московскую губернию так, как вы оставили Москву, должность
моя командующего с выступлением войск окончилась, и я, не желая ни быть без
дела, ни смотреть на разорение и Калужской губернии, ни слышать целый день,
что вы занимаетесь сном, отъезжаю в Ярославль и в Петербург. Желаю как
верноподданный и истинный сын отечества, чтобы вы занялись более Россией,
войсками, вам вверенными, и неприятелем; я же, с моей стороны, благодарю
вас за то, что не имею нужды никому сдавать ни столицы, ни губернии, и что
я не был удостоен доверенности вашей". Кутузов ничего не ответил и все-таки
не принял Ростопчина.
Ростопчин исчез, но неприязнь к старому фельдмаршалу не исчезла из его
главной квартиры.
Наиболее враждебную позицию из штабных генералов занял Беннигсен, начальник
штаба, навязанный Кутузову. Вот типичная сцена.
Дальнейший план Кутузова состоял в том (он не скрывал этого даже от своего
юного ординарца князя Голицына), чтобы "выиграть время и усыпить елико
можно долее Наполеона, не тревожа его из Москвы... Все, что содействовало к
цели сей, было им предпочитаемо пустой славе" иметь успех в нападении на
выдвинувшийся из Москвы наполеоновский авангард. Сообразно с этим Кутузов и
распорядился занять позицию южнее, чем хотел Беннигсен. Он сидел на
скамейке и диктовал соответствующие распоряжения, как вдруг приехал с
левого фланга отступающей русской армии Беннигсен. Тут начался спор,
который ничем положительно кончиться не мог не только потому, что оба
собеседника ненавидели друг друга, но и потому, что Беннигсен ждал
обещанного раньше Кутузовым нападения на французский авангард, и с этой
точки зрения Беннигсен был прав, заявляя, что выбранная Кутузовым позиция
невыгодна. А Кутузов, вовсе не думая на самом деле о нападении, со своей
точки зрения, с точки зрения спокойного выжидания, тоже был прав. "Разговор
продолжался долго, - вспоминает очевидец Голицын, - сперва рассуждали
хладнокровно, потом Кутузов, разгорячившись и не имея что возразить на
представление Беннигсена, сказал ему: "Ваша позиция под Фридландом была для
вас хороша, ну, а что касается меня, я довольствуюсь вот этой позицией, и
мы тут останемся, потому что командир тут я, и я за все отвечаю". Жестокое
напоминание, как страшно Наполеон разгромил Беннигсена в 1807 г. под
Фридландом, было принято Беннигсеном как убийственное оскорбление.
В своей небольшой статье о Беннигсене, писанной в 1858 г. для американского
энциклопедического словаря, Маркс посвящает поведению этого генерала в 1812
г. три строки, очень хорошо характеризующие его: "Во время кампании 1812 г.
он развернул свою деятельность по преимуществу в главной квартире
императора Александра, где интриговал против Барклая-де-Толли с целью
занять его место"[10]. К этому можно было бы лишь прибавить еще одну
строку: а с сентября 1812 г. интриговал в главной квартире Кутузова с целью
занять место Кутузова.
3
Но не в Ростопчине и не в Платове, и не в Буксгевдене, и даже не в
Беннигсене были главные затруднения для Кутузова; они, конечно, не могли
надеяться, что им самостоятельно удастся заставить царя сместить Кутузова,
которому, несмотря ни на что, продолжали верить в стране и в армии.
Наиболее влиятельный враг Кутузова, к которому и царь прислушивался с очень
большим вниманием, сидел тоже в его штабе. Это был уже помянутый не раз
английский комиссар при русской армии генерал сэр Роберт Вильсон. Для
Вильсона, для стоящего за Вильсоном английского посла в Петербурге лорда
Каткэрта, для стоящего за Каткэртом британского кабинета разногласия между
Беннигсеном и Кутузовым вовсе не были только "генеральской ссорой", и они
раньше всех уразумели, что кутузовская стратегия противоречит интересам
великобританской политики. Прежде всего следует заметить, что Вильсон,
тайно следивший за Кутузовым и доносивший на него царю, пользовался тем
большим доверием Александра, что царь не терпел фельдмаршала и по существу
был вполне солидарен с этим английским соглядатаем.
Да и трудно было бы Александру очень ссориться с Вильсоном. "Привезенные в
город Кронштадт 50 тысяч английских ружей прикажите принять немедленно в
артиллерийское ведомство", - пишет царь Горчакову 3 октября 1812 г. А ведь
из Англии шли не только ружья, но и золотые стерлинги, как всегда в таких
случаях, когда англичанам нужно было при помощи чужих армии одолеть
грозного врага. Роберт Вильсон знал, что можно многое себе позволить, и
широко этим пользовался.
Устроившись в главной квартире, Роберт Вильсон немедленно начал деятельно
вмешиваться в кипевшие вокруг Кутузова интриги. "Вашему величеству,
конечно, известно, что с летами и здоровьем князя Кутузова нельзя ожидать
деятельного начальства и что генерал Беннигсен ищет главного начальства", -
пишет он царю 27 сентября 1812 г. С Александром он усвоил себе какой-то
особый тон. "Генерал Платов на одних квартирах со мной. Я надеялся, что ему
дан будет отряд из 4 тысяч казаков и четыре эскадрона гусар с шестью
легкими пушками и, может быть, несколько егерей". Вильсон недоволен
положением Платова: "Но я нахожу его после 42-летней и отличной службы...
ныне без всякой команды... Он сильно чувствует свое уничижение, и я должен
признаться, что я разделяю с ним его и очень надеюсь, что будет дано
повеление о поручении ему, по крайней мере, тех казаков, кои следуют на
подкрепление здешней армии, с присовокуплением Атаманского полка", - в
таком вот тоне Вильсон и дает Александру свои точные распоряжения по
русской армии.
Вообще он держал себя хозяином и разговаривал с Кутузовым таким тоном, как
если бы тот был не главнокомандующим действующей армии Российской империи,
а каким-то выжившим из ума стариком, с которым следует говорить построже,
чтобы он не дурил. Его наглость поддерживалась сознанием, что царь
ненавидит Кутузова.
Останется ли в силе континентальная блокада, порождающая в Англии нищету и
безработицу, - это было гнетущей, близкой заботой для англичан.
Аристократические английские друзья Семена Романовича Воронцова не скрывали
от него, что рабочие раздражены и неспокойны. "Бирмингэмские рабочие горько
жалуются, что у них нет работы"[11], - читаем мы в одном из таких писем,
писанных в сентябре 1812 г. Это одна неприятность у английских друзей
Воронцова, а другая, ими выражаемая, это - тревога, не удастся ли коварному
корсиканцу помириться как-нибудь с Александром. И одно очень связано с
другим.
Теперь, после всего сказанного о борьбе против Кутузова окружающих его
людей, после всего упомянутого о Роберте Вильсоне читателю будет вполне
понятна история поездки Лористона в русский лагерь.
Когда генерал Лористон появился наконец уже собственной персоной вечером 5
октября на русских аванпостах, это возбудило страшное волнение в
кутузовском штабе. Прежде всех и больше всех взволновался еще утром этого
дня английский комиссар Роберт Вильсон. С той полнейшей бесцеремонностью,
которая была ему свойственна, он заявил Кутузову решительный протест против
приема Лористона, о чем не преминул довести до сведения Александра. Сделал
он это в такой форме, которая обличает уверенность, что ему всякая дерзость
сойдет с рук: "Имею честь донести вашему величеству, что фельдмаршал
Кутузов сообщил мне сегодня поутру о намерении своем иметь свидание с
генерал-адъютантом Бонапарта на передовых постах. Я почел долгом своим
сделать самые твердые и решительные представления против такого намерения,
исполнение коего не соответствовало бы достоинству вашего величества и не
преминуло бы иметь вредное влияние, противное выгодам вашего величества,
потому что послужило бы к ободрению неприятеля, к неудовольствию армии и к
распространению недоверчивости в иностранных государствах". Другими
словами, Роберт Вильсон не скрывал своего недоверия к самому Александру и
грозил царю гневом Англии, если царь согласится на перемирие или, еще хуже,
на мир с Наполеоном. В тот же день Вильсон донес обо всем и лорду Каткэрту,
причем на письме есть такая странная пометка рукой Аракчеева: "Получено от
государя 4 октября" [12]. Писано письмо 23 сентября (5 октября н. ст.), а 4
октября (16 октября н. ст.), значит, через 11 дней, оно уже было доставлено
царю, прочитано им и передано для хранения Аракчееву. Было ли оно
перехвачено? Сам ли Каткэрт передал его царю? Во всяком случае царь узнал,
что прием Лористона есть "мера, преисполненная неблагопристойности и
общественного вреда", и что Вильсон "в качестве генерала союзной державы"
настоял на том, чтобы не сам фельдмаршал поехал на аванпосты к Лористону, а
чтобы послал туда князя Волконского. Узнал Александр из этого письма и о
том, что Кутузов-де в душе не питает таких враждебных чувств к Бонапарту,
какие были бы Вильсону желательны, и что вообще его (Кутузова) "дряхлость
всегда будет более или менее склонять его к желанию мира". Помогали
Вильсону в его усилиях принц Ольденбургский и герцог Вюртембергский.
Кутузов мог сколько угодно раздражаться наглым вмешательством всех этих
иностранцев в дело, касавшееся мира или войны между Россией и Наполеоном,
но поделать он тут ничего не мог.
Кутузов должен был принять Лористона если не в присутствии навязавшихся на
это свидание Роберта Вильсона и герцога Вюртембергского, то все-таки так,
чтобы Лористон, проходя в кабинет фельдмаршала, видел их обоих и с ними
герцога Ольденбургского. Беседа Лористона с Кутузовым наедине продолжалась
полчаса, после чего в кабинет позван был князь Волконский (отправившийся
немедленно затем к Александру в Петербург). Когда Лористон уехал,
фельдмаршал сообщил Вильсону содержание беседы. Лористон начал с жалоб на
"варварские поступки крестьян с французами, попадающими в их руки".
Фельдмаршал ответил: "Нельзя в три месяца сделать образованной целую нацию,
которая, впрочем, если говорить правду, отплачивает французам той монетой,
какой должно платить вторгнувшейся орде татар под командой Чингисхана".
Лористон предлагал перемирие на основе какого-нибудь соглашения.
Фельдмаршал ответил, что у него нет на это никаких полномочий. Лористон
заявил затем, что Москву сожгли не французы. Кутузов ответил, что он это
знает, что это было сделано самими русскими, которые ценят Москву не менее
всякого иного города в империи. Лористон сказал: "Вы не должны думать, что
дела наши в отчаянном положении; армии наши почти равны. Вы ближе к своим
подкреплениям и продовольствию, но и мы получаем подкрепления. Вы, может
быть, получили неблагоприятные для нас известия из Испании?" На это
фельдмаршал ответил, что он в самом деле слышал об этом от сэра Роберта
Вильсона, который только что вышел из комнаты. Лористон сказал, что Вильсон
имеет свои основания преувеличивать. Кутузов не согласился с этим. "В самом
деле, мы имели неудачу, которой обязаны глупостям Мармона, и Мадрид
временно занят англичанами, но дела наши скоро там поправятся, потому что
туда идут уже большие корпуса войск". Когда Кутузов сказал Лористону, что
русский народ смотрит на французов, как на татар, вторгшихся под
начальством Чингисхана, а Лористон ответил: "Однако есть же некоторая
разница", то фельдмаршал возразил, что русский народ никакой разницы не
усматривает. С этим впечатлением и с сознанием полной бесплодности своей
поездки Лористон и вернулся в Кремль к Наполеону.
Дезертирство из разноплеменной наполеоновской армии все усиливалось;
особенно повальный характер оно имело в испанских полках, которые, ненавидя
Наполеона лютой ненавистью, были принуждены идти с ним в Россию. Это были
насильно завербованные испанцы из запятых французами частей Испании. На
свое дезертирство они не могли не смотреть в подавляющем большинстве
случаев как на свой долг перед далекой их родиной, истерзанной Наполеоном.
Фуражировки не удавались французам. В одних местах фуражиров брали в плен
казаки, мелькавшие и днем и ночью около Тарутина и на московских дорогах; в
других местах их избивали крестьяне, грабить которых они приходили, в
третьих местах им удавалось запастись сеном, но лишь перебив или разогнав
по лесам крестьян. Генерал барон Корф встретился на аванпостах с
французским генералом Армандом. И встреча и разговор были "случайными".
"Мы, право, очень устали от этой войны, дайте нам паспорт, - мы уйдем", -
сказал Арманд. - "...О, нет, генерал, - возразил Корф, - вы к нам
пожаловали незваные, так и уходить вам нужно по французской манере, не
откланиваясь". - "Но в самом деле, - продолжал Арманд, - не жалко ли, что
две нации, уважающие одна другую, ведут истребительную войну? Мы принесем
извинение в том, что были зачинщиками, и охотно согласимся помириться на
прежних границах". - "Да, - сказал Корф, - мы верим, что вы научились в
последнее время иметь к нам уважение, но могли бы вы и впредь, генерал,
уважать нас, если бы мы вас допустили до того, чтобы уйти с оружием в
руках?" Предложение Арманда соответствовало, конечно, мысли Наполеона
"помириться на прежних границах", но теперь, после полного разорения
колоссальных пространств России, после гибели городов и бесчисленных
деревень, после уничтожения Москвы, - такое предложение звучало как новое
оскорбление.
Как мы видели, Кутузов в самых первых своих словах, в самой первой передаче
своей беседы с глазу на глаз с Лористоном решительно ничего не говорит о
проклятиях потомства и пр., которые обрушатся на него, Кутузова, если он
заключит перемирие. Все эти риторические украшения появились уже потом, на
досуге. Но это ведь и не важно. Существенным было одно: Наполеон увидел,
что и третья его попытка войти в переговоры с Александром явно осуждена на
неудачу. Такие "случайные" встречи, как генерала Арманда с Корфом или
Мюрата с Беннигсеном, а потом с Милорадовичем (6 октября), еще больше его в
этом убеждали. "У нас народ страшен, он в ту же минуту убьет всякого, кто
вздумает говорить о мирных предложениях", - сказал Милорадович Мюрату.
И все-таки, предвидя, что скоро придется оставить Москву, Наполеону так
хотелось подписать мир именно в Москве, сохраняя позу победителя, что он
решил поторопить Александра с ответом: он знал, что Волконский сейчас же
после свидания Лористона с Кутузовым повез рапорт об этом свидании от
фельдмаршала к царю, а ответ все не приходил. 20 октября, т. е. через 15
дней после беседы Лористона с Кутузовым, к фельдмаршалу явился из
французского лагеря полковник Бертэми с письмом от начальника
императорского штаба маршала Бертье, князя Невшательского. Бертье
спрашивал, получен ли ответ, и снова говорил о "восстановлении лучшего
порядка", т. е. о мире. Кутузов ответил Бертье собственноручным письмом, в
котором указывал на расстояния и трудности осеннего пути, задерживающие
ответ Александра. Кутузов прибавил: "Трудно остановить народ, раздраженный
всем, что он видел, народ, который уже триста лет не знал войны внутри
государства, который готов пожертвовать собой за отечество и не делает
различий между тем, что принято и что не принято в обыкновенных войнах"
[13].
Вильсон с большим озлоблением и нескрываемой тревогой отнесся к тому, что
Кутузов опять вошел в сношения с французами и принял Бертэми. "Я знаю, что
фельдмаршал не смеет, опасаясь жизнь свою подвергнуть опасности, начать
какие-либо переговоры, и уверен, что император почел бы изменником всякого
человека, который предложил бы ему о том; но впечатления от этих сношений
вредны во внутренних, внешних, в политических и военных отношениях до такой
степени, что от того могут произойти весьма важные бедствия, все сословия
раздражены и самые рассудительные больше всех встревожены", - так писал
Роберт Вильсон лорду Каткэрту вечером 20 октября из Тарусы. Вильсон ничуть
не доверяет Кутузову, и он пишет с явной целью, чтобы Каткэрт довел об этом
до сведения царя: что грозит революция и, кроме того, сепаратистское
движение в земле Войска Донского. Вильсон, очевидно, проведал, что Наполеон
в самом деле подумывал о сношениях с казаками. А главное - Кутузов непрочь
от мира: "Нет сомнения, что фельдмаршал весьма расположен к ухаживанию за
неприятелем, французские комплименты очень ему нравятся, и он уважает этих
хищников, пришедших с тем, чтобы отторгнуть от России Польшу, произвести в
самой России революцию и взбунтовать донцов как народ, к которому они имеют
особое уважение и благорасположение которого желают снискать лаской".
Вильсон заявляет, что хочет уехать из главной квартиры, "если фельдмаршал
сохранит начальство над армией и если государь не запретит (Кутузову. - Е.
Т.) иметь такие личные сношения", настолько он, Вильсон, "раздражен таким
поведением".
Все попытки Наполеона начать мирные переговоры на этом кончились. Александр
ничего не ответил и на донесение Кутузова.
Выслушав отчет Лористона, Наполеон едва ли обманывался далее насчет
возможности благоприятного результата переговоров. Уже то, что Кутузов не
пустил Лористона в Петербург, не говоря уже о категорических заявлениях
самого фельдмаршала, достаточно показывало, что с русской стороны нет и
тени желания вступить в мирные переговоры, и все-таки Наполеон ждал и
медлил. Собственно, в эти дни, от 6 октября, когда вернулся в Москву
Лористон, до 14 октября, когда Наполеон уже начал делать распоряжения, ясно
говорящие о близкой эвакуации, он уже вовсе не ждал ответа из Петербурга,
да и не мог ответ прибыть раньше 18 - 19 - 20-го числа в самом лучшем
случае. Состояние его было раздраженное. Целыми ночами он шагал по Кремлю,
говорил о всевозможных новых планах и признавался графу Дарю в истинной
причине своих колебаний. Как уйти? Как начать отступление ему, привыкшему
только наступать и завоевывать? "Это покажется бегством! Это отзовется в
Европе!" Стоит начать отступать, и подымутся со всех сторон опаснейшие
войны. "Москва - это не военная позиция, это - политическая позиция". И,
очевидно, вспомнив, как этот самый граф Дарю предупреждал его еще в
Витебске, считая всю эту войну ненужной. Наполеон прибавил: "В политике
никогда не нужно отступать, не нужно признаваться в ошибках, это лишает
уважения".
Что вся эта война - сплошная ошибка, он теперь уже видел ясно. Он только не
знал еще, до какой степени губительной оказалась эта ошибка для него и для
его армии.
Дарю был того мнения, что нужно превратить Москву в укрепленный лагерь,
зимовать здесь, подождать весной подхода подкреплений из Франции и Европы и
возобновить тогда военные действия. Но маршалы были против этого плана. И
Наполеон тоже. Он лучше Дарю учитывал, как опасно ему на шесть-семь месяцев
"зарываться в русские снега", как шатко его держащееся исключительно
насилием владычество над Европой. Итак, отступать, потому что ни мира в
Москве не дождаться, ни зимовать в Москве нельзя. Еще ничего не говоря
категорически, Наполеон начинает готовиться к выходу из Москвы.
14 октября Наполеон приказывает Бертье, чтобы тот повторил приказ
императора: не пропускать дальше Смоленска ни одного французского
артиллерийского парка, который откуда бы то ни было направлялся в
распоряжение великой армии, и чтобы начиная с 17 октября ни один
артиллерийский или кавалерийский отряд не направлялся в Москву, а оставался
в Можайске, в Гжатске, в Вязьме (где застанет приказ).
"Армия займет другое положение"[14]. С тех пор уже не прекращаются приказы,
не менее многозначительные. Император приказывает эвакуировать раненых,
кого возможно, из Московской области в Смоленск. Об этом он сообщает
герцогу Бассано в Вильну 16 октября и ему же дает знать, что "возможно",
что он расположится на зимние квартиры между Днепром и Двиной [15].
16 октября 1812 г. Наполеон писал Марии-Луизе из Москвы: "Если в эту зиму я
не смогу вернуться в Париж, я приглашу тебя приехать повидаться со мной в
Польшу".
Наполеон пытается испугать Александра перспективой новых больших
подкреплений, которые должны со всех сторон спешить на усиление великой
армии. 16 октября 1812 г. он пишет герцогу Бассано приказ: потребовать у
прусского короля, у австрийского императора, у баварского короля, у
вюртембергского короля присылки новых подкреплений, а также рекомендовать
всем этим "союзным" монархам сообщать в их газетах удвоенные (против
действительности) цифры этих новых подкреплений. Все это с целью показать,
"какие большие возможности рекрутирования имеет император не только в своих
владениях, но и у своих союзников" [16]. И в тот же день он приказывает,
чтобы в Смоленск были отправлены быки, а главное - теплая одежда, так как
наступают холода. "Прикажите, чтобы все другие дела были прерваны и чтобы
все было направлено на доставление в Смоленск одежды" [17].
Но того же 16 октября Наполеон написал также и в Париж министру полиции
герцогу Ровиго: "Вероятно, война затянется на всю зиму, и только взятие
Петербурга откроет глаза императору (Александру. - Е. Т.). Москва уже не
существует. Это в самом деле важная потеря для всей империи. Она по
справедливости была центром и гордостью империи. Все офицеры русской армии,
кажется, в отчаянии из-за московской катастрофы. Они приписывают ее
сумасбродным и яростным страстям своего рода Марата, который был ее
губернатором, Ростопчина. Я эвакуировал все мои госпитали, которые были тут
в домах, посреди развалин. Я только укрепил Кремль, который теперь вне
опасности неожиданных нападений. От двух до трех тысяч человек могут в нем
продержаться некоторое время. Я тут поместил все мои боевые припасы и
продовольствие". И тут Наполеон в первый раз говорит о выступлении из
Москвы: "Я скоро двинусь, чтобы приготовить зимние квартиры и мои операции
на будущий год... Все сообщения говорят, что пехота у неприятеля ничтожна.
Меня уверяют, что нет и 15 тысяч старослуживых солдат. Второй и третий ряды
состоят только из ратников милиции. Но неприятель усилил свою кавалерию. Он
учетверил число своих казаков, страна наводнена ими, и это порождает для
нас много мелких столкновении, очень тягостных". На этой фразе, много
говорящей при всей ее нарочитой туманности, и кончается замечательное
письмо Наполеона [18]. Тут уже, помимо намека на близкий уход из Москвы,
есть признание о быстро возрастающей смелости казачьих нападений на
эстафеты и транспорты, идущие в Москву.
У нас есть косвенное доказательство, что в эти дни, еще, например, 15
октября, т. е. перед Тарутинским боем, Наполеон не думал о таком уж скором
уходе. В этот день он писал Марэ (герцогу Бассано): "До сих пор эстафеты
счастливо доходили до меня, никакие инциденты не преграждали им путь.
Однако трудно надеяться на продолжение этого счастья". А потому он требует,
чтобы наиболее важные известия герцог Бассано посылал ему дважды и трижды.
Ясно, что растянутая цепь наполеоновских сообщении все более и более
оказывалась под угрозами русских казаков и партизан, но и распоряжение
Наполеона о повторных отправлениях курьеров, а также содержащаяся в том же
письме инструкция, как именно пересылать императору вырезки из газет,
показывают, что он 15-го вовсе не помышлял еще, что уже 19 октября, через
четыре дня, покинет навсегда русскую столицу [19].
Раненых, правда, уже несколько дней подряд эвакуировали из Москвы в
Можайск, но нужен был какой-то окончательный толчок, чтобы покончить с
последними колебаниями. Толчок воспоследовал. 18 октября 1812 г. Наполеон
производил во дворе Кремля смотр дивизиям корпуса маршала Нея. Вдруг
отдаленный грохот артиллерии поразил императора. Спустя короткое время
примчавшийся адъютант сообщил, что внезапно Кутузов вышел из Тарутина,
напал на Мюрата и нанес ему поражение.
Гром пушек, донесшийся до Наполеона, в самом деле шел из расположения
авангарда французской армии, стоявшего у речки Чернишны и находившегося под
общим командованием короля; неаполитанского Мюрата. Стоял этот авангард тут
долго, с 24 сентября, в полном бездействии. Состоял он, в общем, из 20 - 22
тысяч человек. Кутузов его не трогал, со своей стороны Мюрат также не
предпринимал никакого движения против Тарутина. Приезд Лористона был учтен
как явный признак плохого положения французской армии. С этого момента
Беннигсен, Ермолов, Багговут, Платов не переставали просить Кутузова
дозволить им произвести нападение на Мюрата. Особенную энергию начали
проявлять эти генералы после того, как генерал-квартирмейстер Толь произвел
очень глубокую разведку и принес известие, что отряд Мюрата стоит очень
беспечно, караульная служба никуда не годится, разведочная служба плоха,
потому что лошади слабосильны - фуража не хватает. Кутузов не хотел
сражения, даже второстепенного, но уступил, явно решив уже наперед не дать
этой стычке развиться в большую битву. 16 октября Кутузов рассмотрел
диспозицию, составленную Толем, и утвердил ее. Нападение на Мюрата было
назначено на 17 октября, но Ермолова не могли разыскать, диспозицию ему не
успели вовремя вручить, и на другой день, 17 октября, утром Кутузов никого
на назначенных местах не нашел. Раздраженный вообще тем, что его заставляют
делать ненужное, по его мнению, дело, Кутузов пришел в полное бешенство. Он
разругал попавшихся ему двух офицеров последними словами. Один из них,
подполковник Эйхен, оставил после этого кутузовскую армию, а другой,
капитан Бродин, которого Кутузов назвал "только" канальей, остался.
Ермолова Кутузов распорядился исключить со службы, но, когда гнев отошел,
он отменил свое решение. Это было, так сказать, прелюдией. На другой день,
18 октября, генерал Багговут атаковал левый фланг Мюрата, а Орлов-Денисов -
правый. Общее руководство битвой взял на себя Беннигсен. Кутузов не
показывался. Первый кавалерийский налет Орлова-Денисова был удачен:
французы были опрокинуты, захвачены были орудия, но французы успели
оправиться и встретили убийственным огнем два полка пеших егерей. При этом
был убит и генерал Багговут, командовавший ими. Французы стали отступать,
но в порядке. Беннигсен, полагая, что у него под руками недостаточно войск,
чтобы с надеждой на успех ударить на фран
...Закладка в соц.сетях
