Жанр: История
тамплиеры 4. Древо жизора
...ь все пятьсот с лишним
мужчин, в разное время соблазненных ею. Усевшись поудобнее в кресле, она стала
перебирать их имена, как четки, стараясь вспомнить каждого в отдельности, их
особенности, изюминки, достоинства и недостатки. Она могла похвастаться тем, что
каждый из обладавших ею мужчин был взвешен ею основательно и оценен во всех своих
плюсах и минусах. И в каждом она умела найти то самое главное зернышко, которое
отличает одного мужчину от другого и простого крестьянина порой, и даже очень часто,
делает интереснее короля или герцога.
Элеонора поймала себя на том, что незаметно забралась к себе под рубашку и
ласкает кончиками пальцев сосок. Она выдернула руку из-под одежды, глубоко и томно
вздохнула и вновь посмотрела на себя в зеркало. Нет, воспоминания и мечты не сделали
ее моложе. Чертово византийское стекло! Зеркало настолько идеально, что в нём видны
все изъяны. Разумеется, сегодня - никаких встреч. Надо основательно заняться своей
внешностью, побольше бывать на свежем воздухе в одиночестве, по ночам спать, а днем
бодрствовать, поменьше есть всякого острого и солёного...
Но почему же все в один голос уверяют ее, что она выглядит не больше, чем на
тридцать? Неужели лгут? Неужели льстят?! Как это постыдно и ужасно! Элеонора вновь
обратила свой взор на заветный список. Гляньте, как много их было в ее жизни! Возможно
ли, что Клеопатра имела больше? Все-таки, Клеопатре было легче, нравы были другие,
всюду не совали свои мокрые носы разные там святоши и ворчуны.
Два короля. На счету у Клеопатры был Цезарь.
Матильда, прежде чем выйти за Годфруа Плантажене и родить Анри, была замужем
за императором Священной Римской Империи. Но такого элегантного сочетания -
сначала король французский, затем король английский - не было ни у кого. Ах, как
хороши были они оба в самом начале! И какими занудами становились, едва только лисий
хвост Элеоноры начинал мелькать в окружении других лисов, волков и псов. Зато потом
они ретиво устремлялись в бурную государственную деятельность.
Элеонора задумалась. В этот миг к ней постучали. Она не спеша спрятала свиток с
перечнем своих любовников и также не спеша подошла к двери. Это был Ришар, ее самый
любимый сын. Беспечной походкой он вошел в комнату, и если бы это происходило в
Лондоне или Париже, то злые языки тотчас же принялись бы за сочинение очередной
сплетни о том, как родной сын шныряет в спальню к королеве. Ришар плюхнулся в
кресло, взял со столика листок пергамента, на котором было переписано новое сочинение
Бертрана де Берна, и прочтя первые строки, бросил листок обратно на стол.
- Не лучшее, что он сочинил, - тоном скучающего знатока сказал Ришар.
- Да? Ты так считаешь? Отчего же, солнце мое?
- Мне не нравится, что он пишет, будто из-за немилости со стороны возлюбленной
дамы ему не радостна даже Пасха в цвету. Я бы все же воздерживался, от таких дерзостей.
Стихи стихами, а святые чувства, христиан надо беречь.
- Что за брюзжание, Ришар! Бубнишь, как какой-нибудь патер, влюбившийся в
прихожаночку. Ты не в духе? Как твой роман с прелестной Ауиной?
- Она глупа, как пробка и надоела мне до "говдко" под ребрами. Правду говорят,
что Бертрана бросила милашка Мауэт?
- Еще бы, ведь она застала его с Гвискардой в самый любопытный момент! Все же
Бертран мил. Этакий большой ребенок.
- Из-за этого большого ребенка, мама, человек двадцать уже отправилось на тот
свет.
- Все-таки, если это заведение существует, должен же его кто-то посещать.
- Ну, а что нового в мире, сынок?
- В мире?.. Да, все та же скука... Хотя, впрочем, я не прав. Слыхала? Беккета
причислили к лику святых.
- Слыхала. Бедный Генри, теперь ему будет гораздо труднее, доказать, что он тоже
благонамеренный христианин.
- Мне жаль отца. Ведь Томас был порядочная скотина. Отец все сделал, чтобы
помириться с ним, а он... Вряд, ли отцу удастся зазвать в Оксфорд хороших
преподавателей. Все отвернулись от него.
- Такова жизнь, мой мальчик. Солнце твоего отца уже давно закатилось, и вам, мои
соколята, пора попросить у него примерить корону Англии.
- Нет уж. Воевать против собственного отца? Уволь! Лучше я поеду в Палестину.
Кстати, как ты думаешь, не поехать ли мне и впрямь в Святую Землю? Там сейчас стало
так интересно. Представь себе, тамплиеры начали войну против Старца Горы Синана и
двинули свои полки к северу от Иерусалима.
- Вот как? Они еще в прошлом году собирались это сделать.
- Но ведь в прошлом году у них переизбрали великого магистра и произошло
воссоединение с теми, которые паслись под крылышком у короля Людовика.
- Ах, ну да, я слышала что-то такое. Что же подвинуло их начать войну в этом
году?
- Убийство Триполитанского графа Раймунда. Его нашли - с кинжалом в затылке
и всего обсыпанного золотыми монетами. Это переполнило чащу терпения. Как я люблю
это выражение - так и хочется увидеть чашу терпения, которая переполняется, и из нее
текут лавины разгневанных воинов. Так что мне, идти воевать с ассасинами?
- Твой отец отправился в крестовый поход в таком же нежном возрасте, как ты
сейчас. И что из этого получилось? Ничего хорошего. Дабы как следует научиться воевать
на востоке, надо хорошенько повоевать со своими, в Европе.
- Да? Ну и ладно. Хочешь, я спою тебе свою новую сирвенту? Правда, я еще конец
не придумал.
- Спой, мой рыжий жавороночек.
Элеонора послушала пение сына. Он пел прекрасно, и сирвента была изумительна.
Если так дальше пойдет, он затмит своими сочинениями всех трубадуров Прованса. Но
ведь он должен быть королем, он знает это. Ришар, а не Анри. И, может быть, героем,
какими не стали ни Генри, ни Людовик, ни один из великого множества ее поклонников и
любовников.
Когда Ришар ушел, королева села за стол, пергамент и стала писать - не кансону,
не сирвенту, балладу. Из под ее пера вдруг полились какие-то чудовищно занудные
рассуждения о предназначении великой женщины в этом мире. Эта великая женщина
заставляет мужчин страдать, мучаться, и, независимо, во славу или назло женщине,
мужчина создает прекрасное - воюет, покоряет города и государства, строит красивые
здания, основывает университеты, собирает под свое крыло художников, ваятелей, поэтов.
Женщина в искусстве бесплодна, она не способна написать сносное подражание великой
поэзии. Зато она плодотворна в другом! Не говоря уж о рождении детей Великая женщина
рождает вокруг себя великих мужчин. В этом ее предназначение.
Элеонора вдохновилась своими доморощенными философствованиями и исписала
порядочно, прежде чем спохватилась и взялась перечитывать написанное. Прочитав,
посмотрела еще раз на себя в зеркало и сказала самой себе:
- Стара, некрасива, да еще вдобавок и поглупела.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Когда Ришару исполнилось шестнадцать лет, Раймон Тулузский принес ему
вассальную присягу, а король Генри объявил, что Лангедок находится в зависимости от
Аквитании. Война Англии против Франции и Прованса окончательно назрела. Ришар и
уже женатый и коронованный брат его Анри бросили вызов отцу, заявляя о своей
независимости от английской короны. Бретань и Нормандия, Анжу и Пуату встали на их
сторону. Пользуясь случаем, король шотландский тоже решил повоевать с Генри
Плантагенетом. Все говорило, за то, что короля Англии ожидает жестокое поражение. Но
одно обстоятельство странным образом сыграло против восставших принцев и всех их
покровителей - несколько тамплиеров из английских комтурий захватили замок, в
котором находилась королева Элеонора, пленили строптивую и неверную супругу
английского монарха и увезли в заточение, точное место которого никому не было
известно. Все военные действия принцев после этого почему-то отличались
бестолковостью, и король Генри довольно быстро подавил сыновнее восстание. Анри
сдался после первых же неудач. Ришар сопротивлялся еще некоторое время, но тоже
вынужден был уступить. Людовик колебался - ему ужасно не хотелось, чтобы подумали,
будто он воюет ради освобождения из темницы своей бывшей жены. Когда же принцы
сдались на милость отца, то и король Франции предложил Генри мир. Местом встречи
монархов был выбран замок Жизор на границе Нормандии и Франции. Какая-то древняя
традиция существовала испокон веков - для принятия важных решений собираться у
огромного жизорского вяза, о возрасте которого можно было только гадать.
Обосновавшаяся в замке тамплиерская комтурия распоряжалась устройством встречи, и
все прошло превосходно. Генри и Людовик долго беседовали друг с другом с таким
видом, будто ни тот, ни другой ни разу не слышали о женщине по имени Элеонора. О ней
не было сказано ни единого словечка. Шелестела могучая листва вяза, играла тихая
музыка, поэты время от времени читали свои стихи, всеобщий любимец Ришар спел
дивным голосом кансону собственного сочинения, и кончилось тем, что король Англии
сосватал за него дочь короля Франции, юную Алису. До свадьбы, ввиду ее нежного
возраста, еще было далековато, и Генри увез будущую невестку с собой в Лондон.
Так закончился первый бунт сыновей против отца.
Так начинало сбываться ужасное пророчество Мерлина.
Возобновления кровавой вражды недолго оставалось ждать.
Немного повоевав и успев вкусить радости побед и горечь поражений, Ришар
занялся наведением порядка в своих владениях. Аквитания должна была почувствовать
над собой власть нового господина. Аквитанцы, в отличие от Ришара, не смирились с
победой короля Генри и продолжали бунтовать. Теперь уже одновременно и против отца,
и против сына. И Ришару понравилось подавлять восстания своих подданных, он
разъезжал по всей стране и своей рукой усмирял бунтарей. Наслушавшись рассказов о
древних полководцах, он полюбил походы, во время которых ему более всего нравилось
захватывать в плен красивых женщин делать их своими наложницами. Забияка Бертран
Борн стал его повсеместным спутником. Еще недавно Бертран принимал клятвы Анри и
Ришара в храме Святого Мартина, когда они присягали извергнуть власть английского
короля. Заключив мир с отцом Ришар, отобрал у Бертрана де Борца замок и тот сделался
врагом "Даданета", но, в конце концов они помирились и вместе, разъезжали по
взбунтовавшейся стране. Задиристый трубадур, не представляющий жизни, там, где не
бьют друг друга, где не льется кровь, не звенит сталь оружия и доспехов, быстро
сообразил, что рядом с Ришаром всегда всего этого будет вдоволь, Ришар даже на время
перестал сочинять песни. Он вошел во вкус беспрерывных сражений, которые чаще всего
заканчивались его победами и пирами с непомерными винными возлияниями, благо
вином юг Франции богат как ни одна другая страна в мире. На своем знамени Ришар
изобразил чашу Святого Грааля, под которой, впрочем, мелкими буквами было написано
замечательное французское изречение: "Кто выпьет много, тот узрит Бога". Кроме того
принц Аквитанский сам сочинил себе гимн, в котором это же изречение играло роль
припева. Жизнь Ришара била ключом. Теперь в ней было все - и война, и поэзия, и
женщины, и вино, и соратники, и сотрапезники. Рыцари его войска обожали своего
полководца за храбрость, презрение к опасности, за пылкий нрав, за красивый голос -
лучше Ришара никто в то время не пел. И лучшего воина не было среди певцов.
Достигнув девятнадцатилетнего возраста, Ришар вспомнил, что у него есть невеста,
которую пора бы проведать. Он стал мечтать об этой красивой девочке, обещанной ему.
Время, когда ей можно было вступить в брак, приблизилось, и Ришар стал готовиться к
поездке в Англию, воображая себе, какой красавицей должно быть, стала Алиса. Но перед
самым его отъездом пришло известие из Лондона об ужасном скандале, произведенном
королем Генри. Он словно выжил из ума в последнее время. Менял одну за другой
любовниц, даже завел особый рескрипт, куда заносил их имена. Ходили, слухи, будто при
аресте Элеоноры у нее было обнаружено нечто подобное, и Генри, потеряв рассудок
решил отомстить жене тем же. Последняя наложница короля Розамунда, питала к нему
такую дикую страсть, что обещала покончить с собой, если он заведет себе новую пассию.
Тогда король на ее глазах лишил невинности невесту своего сына, дочь Людовика, Алису.
Розамунда выполнила свое обещание и приняла яд, а Генри, как ни в чем не бывало, стал
сожительствовать с Алисой.
Получив подобные новости, Ришар почувствовал желание начать новую войну
против отца, но Бертран уговорил его не делать этого.
- Зачем Вам вообще жениться, ваша веселость? - сказал он. - Уверяю вас, в
браке нет никаких прелестей, одни разочарования. Ведь перед вами ярчайший пример -
ваш батюшка и ваша матушка. Все, что мужчине нужно получить от женщины, он
способен добиться и без брака, если он, конечно, не мямля.
И, поразмыслив, Ришар согласился, что есть на свете множество девушек красивее
Алисы, но обида на отца и его гнусный поступок накрепко отложилась в сердце. По
странной прихоти судьбы получилось так, что Томаса Беккета канонизировали раньше,
нежели того, с кем его постоянно сравнивали. Папа Александр III лишь через два года
после гибели Томаса причислил к лику Святых и Бернара Клервоского. Вскоре после
этого, рыжебородый император Фридрих снова начал войну на севере Италии. Поначалу
все шло успешно для него, но неожиданно вспыхнула ссора с наисильнейшим
германским, феодалом, герцогом Баварским и Саксонским, Генрихом Львом. Чувствуя
себя главным человеком Германий, да еще вдобавок женившись на дочери короля
Англии, Матильде, Генрих Лев резко стал проявлять непокорность по отношению к
императору и, в самый решительный момент, не выступил в очередной итальянский
поход. В итоге войско императора оказалось ослабленным чуть ли не втрое. 29 мая 1176
года произошло, знаменитое сражение при Леньяно, в котором три с половиной тысячи
германских рыцарей были наголову разбиты войсками Ломбардской лиги. Эта победа
вырвала Ломбардию из цепких лап империи.
- Слава Святому Бернару! - восклицал папа, радуясь тому, что канонизация
клервоского праведника оказала такое благотворное воздействие на ход истории.
Через год после поражения при Леньяно, Фридрих осознал всю тщетность
дальнейшей борьбы за сохранение целостности империи, появившись в Венецию,
заключил мир с Ломбардией и поцеловал крест на туфле папы Александра. Так Венеция
стала Каноссой Фридриха Барбароссы. Перемирие было заключено на шесть лет, и теперь
полководческие таланты императора обратились на борьбу со строптивым Генрихом
Львом.
Тем временем, на востоке все опаснее и опаснее становился Саладин. После смерти
Нуреддина, он стал полновластным султаном огромного государства, простирающегося от
западных границ Египта до северным окраин Сирии, а палестинские владения
крестоносцев оказались со всех сторон окружены этим новым государственным
образованием. Но тучи войны с ним пока еще только нависали над Палестиной, Саладин
заканчивал уничтожать своих соперников-зенгидов, объединяя мусульман под своими
знаменами, и покуда он повел за собой полки на Иерусалим, крестоносцы впервые всерьез
пошли войной на грозных ассасинов. Воинская слава тамплиеров вновь засияла, когда все
рыцари ордена, находящиеся на востоке, пришли в горы АнтиЛивана и осадили там замки
ассасинов - Алейк, Кадмус и Массиат. Никакие вылазки не помогали ассасинам, и миф
об их непобедимой силе, ловкости и коварстве стал потихоньку развеиваться. Тамплиеры
ничуть не уступали им в единоборстве, и даже чаще выходили победителями в схватках.
Триумф был полный - великий магистр Франсуа Отон де Сент-Аман потребовал от шахаль-джабаля
Синана огромную дань - десять тысяч золотых динариев, в противном
случае не соглашался ни на какие условия, обещая уничтожить гнезда ассасинов навсегда.
Синан направил послов к королю Иерусалима с письмом, в котором клялся принять
христианство, если Амальрик освободит его от огромной дани и даст приказ тамплиерам
снять осаду с замков, Амальрик, в ответ, направил своих послов с письмом, в котором он
оговаривал еще одно условие - Синаш примет христианство и принесет омаж
Иерусалимскому монарху. Тамплиерская застава перехватила послов Амальрика и, узнав
о том, что король за их спиной согласился вести переговоры с Синаном, возмущенные,
рыцари тотчас учинили над послами скорую расправу, не оставив в живых ни одного. Но
и этого показалось мало.
- Кажется, Амальрик полагает, что тамплиеры - всего лишь легкий передовой
отряд его армии, - сказал великий магистр. - Пора напомнить ему, кто мы такие.
Через несколько недель два десятка тамплиеров во главе с сенешалем Жаном де
Жизором ворвались в королевский дворец, почти без препятствий дошли до покоев
Амальрика и умертвили короля-предателя, вообразившего, что он в состоянии заменить
одних союзников на других - тамплиеров и госпитальеров на ассасинов.
Узнав о смерти Амальрика, Синан вынужден был согласиться платить дань ордену
Храма Соломонова и стал ввести долгие переговоры о союзе с султаном Саладином.
Фальшиво принять христианство было бы для него гораздо легче, чем вернуть своих
ассасинов в лоно Корана, но что поделаешь. Спустя два года после похода тамплиеров в
горы АнтиЛивана, Саладин начал первые боевые действия против крестоносцев.
Тем временем, в Иерусалиме воцарилось полное и нераздельное господство
тамплиеров. Их власть теперь никто не ограничивал, ибо они сами возвели на трон нового
короля - Бодуэна IV, безвольного и неумного, да к тому же, как поговаривали, успевшего
перед тем, как сесть на престол, заразиться проказой, особо люто свирепствовавшей тогда
в Святом Граде. Франсуа Отон де Сент-Аман снискал славу настоящего героя-победителя,
подобного Годфруа Буйонскому. Его любили, им восторгались, его славили и увенчивали
лаврами, и все же, подспудно люди догадывались о том, что правая рука великого
магистра имеет гораздо больше власти, чем он сам, а правой рукой Франсуа Отона был
сенешаль Жан де Жизор, человек высокого роста, длинноносый и длинноволосый,
некрасивый и неприятный, с тяжелым, пронизывающим взглядом черных, как угли, глаз.
В отличие от де Сент-Амана, им не восторгались, его не любили, над ним смеялись,
каждый шут имел у себя в загашнике накладную бороденку из клока шерсти черного
козла, подобную той, что болталась на подбородке у сенешаля де Жизора: все знали о том,
что сенешаль мужеложец и спит с прецептором Жаном де Фо, и по этому поводу
сочинялось бесчисленное множество анекдотов; все также знали о том, что он спит не
только с любовником, но и со своей воспитанницей, затюканной и бессловесной Мари,
которая была похожа на Жана де Жизора, как родная дочь, и по этому поводу тоже не
умолкали пересуды, но сколько бы ни потешались над сенешалем великого магистра,
сколько бы ни перемывали ему косточки, сколько бы ни сочиняли анекдотов и сплетен,
все испытывали перед ним необъяснимый, мистический страх. Все, чего бы ни захотел
Жан де Жизор, непременно как-нибудь да исполнялось. И тем не менее, душа его не знала
счастья, оставаясь такой же пустой и заспанной, как в тот миг, когда он появился на свет с
выражением вопроса на лице: "Ах, зачем вы меня потревожили? Кто вам это позволил?"
Он мечтал отомстить убийцам своего отца, и он сделал это. Имя Тортюнуара
вычеркивалось из всех списков и приказано было считать, что такого великого магистра
ордена не было вовсе. Память о Бертране де Бланшфоре получила в этом смысле пощаду,
во лишь постольку, поскольку Жан своей рукой задушил его. К тому же, с Бертраном
было связано много хорошего в жизни Жана, и он решил не вычеркивать его напрочь из
истории.
Он мечтал, чтобы все узнали, каково иметь дело с Жаном де Жизором, и эта его
мечта сбылась. Каждый знал теперь о могущественном сенешале, о его чудовищной
власти. Каждый знал, о том, что это он совершил убийство Томаса Беккета и он убил
короля Амальрика, но мало того - об этом еще, вдобавок и не принято было говорить во
всеуслышанье. Кто убил Беккета? Какие-то рыцари по приказу короля Генри. Кто убил
Амальрика? А разве его убили? Да нет же, он сам умер с перепугу, когда тамплиеры
явились к нему во дворец с грозным ультиматумом, касающимся его переговоров с шахаль-джабалем
Синаном. Все знали, и все боялись. Боялись не кинжала в затылок и не яда в
стакан - боялись страшного взгляда черных глаз сенешаля де Жизора.
Он мечтал быть Жаном и Жанной одновременно и он почти достиг этого. Отдаваясь
Жану де Фо, он превращался в Жанну и шептал слова любви любовнику, которого звали
Жан. Вновь превращаясь в мужчину, в Жана, он предавался любви с собственной
дочерью, которая была как две капли воды похожа на него, и ее он называл Жанной. Он
видел, что изломал эту девочку, как ломают веселую дорогую игрушку, что она со дня
прокалывания сикомор все больше и больше становилась как бы не в себе, сделалась
тихопомешанной. На губах ее всегда можно было увидеть блаженную улыбку, в глазах -
туман, на щеках - нездоровый румянец, в движениях - то порывистость, то чрезмерная
заторможенность. Но сердце Жана де Жизора не сжималось от боли при виде этого
изувеченного деревца, равно как и счастья, радости или даже животного удовлетворения
он не в состоянии был испытать. В нем постоянно, жили лишь три сильных чувства -
пустота, зависть и скука. Чего бы он ни достигал в своей жизни, всегда на глаза ему
попадался какой-нибудь человек, о котором он мог с завистью подумать: "Почему он?
Почему не я?" Его дико раздражало, что всюду наперебой расхваливали таланты,
смелость и благочестие великого магистра де Сент-Амана. "Почему он так счастлив? -
думал Жан. - Почему не я? Ведь я - самый главный человек, а не он. Разве добился бы
он всех своих лавров, если бы я не подстроил эту интригу с послами, если бы я не убил
своей рукою это посмешище, Амальрика?" Но не только слава великого магистра
раздражала его. Он завидовал и Саладину, о благородстве и доблести которого слагались
легенды. Саладин покорял сердца не только своей грозной натурой, но и блеском
поведения. В любой ситуации он мог сказать или сделать что-нибудь удивительное,
изящное, красивое. Еще не одержав ни одной грандиозной победы он уже затмил славу и
Нуреддина, и Ширкуха, и отца своего, Аюба, и самого Эмад-Эддина Зенги. "Почему он, а
не я? - думал Жан де Жизор. - Почему об этом кривляке и наглеце говорят все вокруг?"
Хотя сам же любил повторять своим ученикам, что истинная власть находится в руках у
тех; о ком не так много говорят, но о ком знают. Так чего же хотел он, власти или славы?
И того, и другого. Но зная, что эти вещи несовместны, что обладая славой, не имеешь
власти он чувствовал себя несчастнейшим человеком на земле.
Отцовские чувства были чужды ему, но когда оказалось, что Мари беременна, Жан
подумал: "Интересно, что из этого получится". Его увлекла мысль о том что родившийся
ребенок будет одновременно и сыном его, и внуком, а для Мари - и сыном, и братом.
"Отец своего внука", "сестра своего сына", "брат собственной матери", "сын собственного
дедушки" - эти дикообразные сочетания так позабавили его, что Жан решил: пусть
родится. Он даже устроил свадьбу, обвенчав Мари с одним из самых захудалых рыцарей
из свиты Рене де Шатильона, каким-то Арнольфом де Труапье. Во время бракосочетания
он с усмешкой думал о том, как ловко обманул Господа Бога, ведь невеста была, вопервых,
некрещеной, во-вторых, женой другого человека, причем, женой собственного
отца, в-третьих, уже имела в чреве ребенка, причем, ребенка от собственного отца. "Ну
где же Твоя молния, Господь?" - думал он со злорадством, хотя даже в его
несуществующей душе шевельнулось что-то в тот миг, когда священник заканчивал обряд
венчанья. Какой-то ядовито-зеленый испуг мышью проскользнул из одного угла
пустующего подвала этой души в другой.
Мари в тот год исполнилось двадцать лет. Она была откровенно некрасива, и
Арнольф де Труапье, пожив для приличия в доме сенешаля тамплиеров пару месяцев,
сбежал обратно к своему сюзерену в замок Керак, где в горах Моава Рене де Шатильон
чувствовал себя царем и господином, где было весело и привольно. За то, что Арнольф
женился на Мари, сенешалю Жану пришлось малость раскошелиться - он заплатил
своему фиктивному зятю целых полтора безанта. Зато теперь у будущего "сына
собственной сестры" был официальный отец. Жан почему-то не сомневался, что у Мари
родится мальчик, и когда родилась девочка, он был ужасно удивлен. Ведь Лоту, как
известно, дочери рожали сыновей. Ожидая рождения ребенка, Жан даже подумывал, а не
назвать ли его Моавом. В этом был особый смысл, а люди думали бы, что это в честь гор
Моава, где служит Арнольф де Труапье. Но родилась девочка, и при крещении ее назвали
Агнессой. Ничего интересного в ней не было, обыкновенный здоровый ребенок с двумя
руками, двумя ногами, головой и пузом, а сзади - спина и попка. Жан был разочарован
"внучкой собственного отца" и отправился на юг, в Хеврон, где недавно ему удалось
купить в качестве владения тамплиеров участок земли, на котором расположена
знаменитая роща Мамре. Ему давно хотелось порыться в этой дубраве, но только теперь,
наконец-то, власти Хеврона согласились на совершение сделки. Росший здесь
древнейший дуб, возле которого Бог явился Аврааму в образе трех путников, шедших
покарать нечестивые города Содом и Гоморру, был так же огромен, как древо Жизора, и
Жан был уверен, что под этим дубом, возможно, глубоко под землей, его ожидает какаято
невероятная находка. Надежды не оправдались. Целых два года нанятые сенешалем
Жаном землекопы буравили каменистую, трудно поддающуюся рытью землю, и подобно
тому, как кроты испещряют своими лазами грунт поля, они перерыли все землю под
дубравой Мамре, но не нашли ровным счетом ничего.
Приехав сюда в очередной раз и убедившись, что поиски не приносят и вряд ли уже
принесут желаемый результат, Жан де Жизор долго стоял один на один перед великим
дубом Авраама, и не понимал, чего этому дубу надо, с какой стати он не хочет открыть
свои недра. Библейское древо спокойно и мудро дремало, сидя в крепком кресле своих
великих корней, и не хотело замечать Жана де Жизора с его испепеляющим и властным
взгля
...Закладка в соц.сетях
