Жанр: История
тамплиеры 3. Цитадель
... услуг моему предшественнику. Радением
графа де Торрожа брату Гийому удалось встать в положение особое, и многих
раздражающее. Но, согласитесь, было бы безумием признать, что пятерка таинственных
монахов вершит всем, в ордене и королевстве.
- Мне трудно говорить правду мессир, без того, чтобы хотя бы отчасти не задевать
достоинство великого магистра.
- Изъяснитесь, - рука де Ридфора опять потянулась к бороде.
- То, что мне удалось увидеть и понять в делах брата Гийома, брата Аммиана, брата
Кьеза, говорит о том, что они ведут их так, будто никакой другой власти в ордене, кроме
их собственной, нет.
Граф де Ридфор откинулся в кресле графа де Торрожа, разговор происходил в зале
со стенами, задрапированными белыми полотнищами.
- Вы просто другими словами повторяете свои прежние мысли, брат Реми.
Де Труа всем своим видом изображал подавленность и отчаяние.
- Мессир, ужас, который охватил меня, когда мне открылась картина их замысла,
это, может быть оправдывает нестройность моих выводов.
- Да оставьте вы этот кликушеский тон! - резко сказал барон де Бриссон.
- С охотою оставил бы. Но ведь я кликушествую не в лицо событиям, которые,
может быть, и не произойдут, а вслед уже двинувшимся.
- Вы имеете в виду Рено Шатильонского?
- Его, мессир. Это человек весьма решительный, и уж если ему велено создать
повод для начала войны, он его создаст. В известном смысле можно считать, что война
уже идет.
Граф де Ридфор с плохо скрываемым раздражением смотрел на этого странного
человека. В его неожиданной и столь полной откровенности было, несомненно, что-то
подозрительное. Внешне его объяснения того, почему он вдруг переметнулся, выглядели,
пожалуй, убедительно, и граф, в общем, хотел бы ему верить. Но оставлял за собой право
питать по отношению к нему, недоверие.
Враждебность по отношению к себе брата Гийома, обвиненного этим уродом во всех
смертных грехах, великий магистр не ощущал. О влиятельности и законной
таинственности этих монахов он был осведомлен и раньше и знал, что они облегчают
работу в тех областях, в тех политических щелях, куда благородному рыцарю не
протиснуться в полном боевом облачении. Кроме того, граф де Ридфор знал, что избран
он был в немалой степени благодаря энергичной поддержке брата Гийома. Такая помощь
только в первый момент рождает глубокую искреннюю благодарность, а затем она
постепенно переходит в столь же глубокую и искреннюю неприязнь. Одним словом,
отношение великого магистра к брату Гийому и его людям было сложным и не вполне
определившимся. Он не слишком поверил рассказам человека с мозаичным лицом, но и
сбрасывать со счетов эти рассказы не собирался.
- И все-таки я вижу, мессир, что вы мне не верите. Вернее верите не до конца.
Вероятно, даже вы думаете о том, что я похож на человека специально подосланного, для
того, чтобы сбить вас с толку, увести ваши мысли в сторону от нужного направления.
Де Ридфор так не думал, но услышав эти слова, решил, что в них, может быть, есть
резон.
- Вы вольны выгнать меня, мессир!
- Зачем же, выгнать. Я ценю ваше желание мне услужить. Для такого человека
всегда найдется место под крышей моего дома. Ведь вы утверждаете, что за вами
охотятся?
- Да, только под видом прокаженного я смог попасть в город.
- Вас проводят, вы отдохнете. И будете всегда у меня под рукой. Может статься,
что мне понадобится ваш совет.
Брат Реми низко поклонился и вышел, сопровождаемый молчаливым служкой.
После его ухода, великий магистр некоторое время пребывал в задумчивости.
Сидевший у другого края стола, барон де Бриссон не выдержал.
- Прошу прощения, мессир, вы ему верите?
Граф улыбнулся.
- А вы, барон?
Де Бриссон тяжело задышал, было видно, что ответа на этот вопрос у него нет.
- То-то и оно. Если бы в его словах все было ложью и глупостью, вы бы сами не
потащили его ко мне с этой свалки. Пусть, пока поживет здесь. Я надеюсь, ближайшие
дни дадут нам возможность решить, что в его словах ценно, а что выдумка сумасшедшего.
И какого именно сумасшедшего. И если я решу, что выдумка эта злонамеренна...
- Вы его повесите?
- Не знаю. Навряд ли. Он в моих руках. Брат Реми убежден, что стены этого дома
являются для него защитой от возможной мести многомудрых монахов, но я ведь знаю
еще и то, что стены эти стали уже для него тюрьмой. Самой надежной во всем
королевстве.
Де Ридфор был убежден, что нашел отличный выход из положения, созданного
откровениями этого "прокаженного". Если заговор все же имеется, то одной из его целей
наверняка было желание побудить его, де Ридфора к необдуманным действиям. Так вот,
эта цель достигнута не будет. Он не оправдает свою репутацию вспыльчивого рубаки.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
БЕГСТВО РОСТОВЩИКОВ
- Ваше высочество, Ваше высочество!
Принцесса задремала на кушетке, у окна. Во дворце было тихо, но тишина эта была
не торжественная, а унылая. После отъезда графа, двор Изабеллы потерял последние
приметы пышности и блеска. Есть такое провансальское выражение "воздух несчастья",
именно этим воздухом была пропитана атмосфера во дворце. В дополнение ко всем
прочим неприятностям, выяснилось, что нет денег. Сибилла пообещала сорок тысяч
бизантов, а реально заплатила только пятнадцать, решив, видимо, что лояльность сестры
больше не стоит. Или это решил кто-то из ее казначеев. Есть порода людей не любящих
расставаться с деньгами, даже с чужими, и порою нужен специальный окрик, дабы они
выполнили то, что однажды им уже велено было сделать. Чтобы выяснить, в чем,
собственно, заковыка, надобно было писать сестре, что было выше сил Изабеллы. Взять
деньги, когда их предлагают это одно, но просить денег!
Нет уж!
Решено было вновь обратиться к ростовщикам. Для любого из них, должник
королевской крови это находка. Во-первых, можно ломить любой процент, высокородный
клиент постесняется торговаться. Во-вторых, даже в случае внезапной смерти такого
клиента, казна, как правило, принимает к выплате его долговые расписки.
Изабелла хотела покинуть Яффу. Цель своего путешествия и конечный его пункт,
она держала в тайне. Сначала все приближенные решили, что она собирается броситься
вдогонку за своим порывистым любовником. Поэтому, за ее приготовлениями все
следили, затаив улыбку. Молодо, зелено, ветрено, горячо, как говорят в Пуату. Но тут
принцесса сделала неожиданный ход. Она написала и отправила второе письмо маркизу
Конраду Монферратскому. В письме содержалось предложение сопровождать ее,
Изабеллу, в предпринимаемой ею поездке.
Надо ли говорить, что послание это произвело на владетельного итальянца странное
впечатление. Принцесса писала ему не подозревая, что письмо доставленное ей Реми де
Труа, было поддельным, маркиз и не думал делать ей никаких матримониальных
предложений. Маркиз был человек хитрый и умный, он напряг все свое воображение, но
так и не смог понять подоплеку письма принцессы Изабеллы. То, что здесь явно имеется
какая-то подоплека, он не сомневался. Он прочитал послание Изабеллы десять раз, искал в
нем скрытый, аллегорический смысл, но так ничего удоботолкуемого не обнаружил. Хотя,
сам факт этого послания навел его на интересные мысли. Трудно было не согласиться, что
его союз с Изабеллой несомненно представлял бы собой хорошую политическую
комбинацию. Его собственные тайные и жгучие амбиции наконец смогли бы приобрести
реальные очертания и надежду на некое воплощение.
Как же ему самому не приходило это в голову!
Впрочем, понятно почему не приходило, Изабелла слишком молода и красива, одна
из прекраснейших женщин крестоносного королевства, и потом, этот роман, этот
бешеный роман с графом Рено. В этом месте рассуждений Конраду показалось, что он
нашел объяснение: капризная красавица рассорилась со своим убийственным любовником
и желает теперь ему отомстить. Тогда встает вопрос, к лицу ли ему, маркизу Конраду
Монферратскому, пускаться на первый же призывный вопль рассерженной девчонки, хотя
бы и являющейся принцессой. Продолжая думать дальше, Конрад не смог не припомнить,
что о дочери Бодуэна ему приходилось слышать и похвальные слова, многие отдавали
должное ее уму и расчетливости. Стало быть, она не может не понимать, что маркиз
Конрад не самая лучшая кандидатура для ее постели, но зато одна из лучших для
Иерусалимского трона.
Взвесив все за и против, Конрад решил откликнуться на зов.
Верный своему осторожному характеру, он решил еще раз обменяться письмами с
принцессой и, чтобы исключить всякую возможность провокации, отослал свое письмо со
своим самым доверенным человеком, бароном де Флери. Этому толстяку он верил,
больше, чем самому себе. Он был несколько глуповат, настолько, насколько бывает
глуповат нерассуждающий исполнитель, он был прямолинеен и достаточно богат, чтобы
не польститься на деньги. Ему было велено вызнать одно лишь, точно ли ее высочество
хочет, чтобы маркиз Конрад прибыл в ее дворец в Яффе, или может быть она назначит
какое-нибудь другое место рандеву.
Получив слегка раздраженное, но однозначное подтверждение, что его ждут именно
в Яффе, Конрад стал собираться в дорогу.
Изабелла, посчитавшая, что ей неудобно все же будет с первого дня переходить на ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
ПЛЕМЯННИК
Сарацинской принцессе отвели самые роскошные покои в замке Рено
Шатильонского. Правда, замком эту небольшую крепость с полуобвалившимися стенами,
сложенными из необожженного кирпича и одною лишь каменной башней, назвать можно
было лишь с большой натяжкой, и то за глаза. Всякий, кто видел это сооружение воочию,
переставал именовать его подобным образом. Стоял "замок" на небольшом всхолмии,
окружен был пустынными просторами почти бесплодной равнины. По ней протекал
пересыхающий летом ручей. Вдоль его русла росли старые, редкие карагачи.
На втором этаже каменной башни имелось большое овальное помещение с двумя
узкими окнами. Здесь и разместилась сестра султана Саладина со своими служанками,
которых было числом шесть. Рено догадался, что их число имеет отношение к
достоинству и статусу пленницы и не стал переводить девушек в разряд подлежащей
дележу добычи. Его люди признали это решение хоть и молчаливо, но недовольно. В
целом, улов оказался очень богатым. Трудно было ощутить себя обделенным, ощущая на
поясе кошелек с сотней золотых монет.
Сам граф переселился в другой конец крепости, в две просторные комнаты, которые
занимал некогда, до пожара в церкви, местный капеллан. От священника осталось четыре
куста редких персидских роз во дворе, до разведения которых он был большой охотник.
Понимая, что порученное он выполнил и даже перевыполнил, граф Рено позволил
себе предаться отдохновению. Легко себе представить, какие виды развлечения были в
моде у одиноких вояк, затерянных на самом краю божьего мира. Все рыцари во главе с
вождем погрузились в продолжительное, отягощенное поединками на мечах и более, чем
не стройным пением, пьянство.
Молодые мусульманки целыми днями дрожали в неуютном своем прибежище,
ожидая что вот-вот перепившиеся назореи кинутся к ним требовать того, что обычно
мужчина-победитель требует от своей жертвы-женщины. Но день проходил за днем, и
ничего, ни ужасного, ни отвратительного не случалось с ними. Они не знали, что их
охраняет воля железного Рено и поэтому дрожали каждую ночь, когда развеселившиеся
рыцари разжигали костры во дворе полуразрушенной крепости и начинали с дикими
криками размахивать боевыми топорами и прыгать с разбега сквозь языки пламени.
Граф просто пил, его не интересовали никакие дополнительные развлечения. Он
пил, но расположение его духа не менялось. Он даже не задавался вопросом, а что же
будет дальше? Ведь не может же Саладин оставить без внимания акт столь грубого и
наглого похищения своей ближайшей родственницы. Небось уже все досужие языки
Иерусалимского королевства и окрестных земель обсуждают эту пикантную новость.
Сестра могущественного курда похищена назорейским негодяем, известным своим
вольным обращением с дамами.
При всем при том, Рено даже не попытался рассмотреть, что именно он похитил. Он
позволял мусульманским девушкам всласть дрожать от непрерывного страха быть
обесчещенными, а сам не сделал и шага в сторону башни.
Итак, граф ждал и пил, пил и ждал.
Первым, как ни странно, до его убежища добрался небезызвестный отец Савари.
Стремясь хоть как-нибудь реабилитировать себя в глазах нового руководства ордена
иоаннитов за неудачу с Сибиллой, он вызвался провести эту сложную и деликатную
миссию. Он сам очень надеялся, и сумел убедить в этом тех, кто его посылал, что ему
удастся найти слова которые вразумят Рено, человека, по общему мнению, безответного к
любому вразумлению.
Когда графу сообщили о прибытии столичного гостя, он лежал на лавке возле стола,
хранящего на себе следы непрекращающегося застолья.
- Наконец-то, - пробормотал граф. Ожидание его на самом деле вымотало, и он
был рад тому, что начинаются хоть какие-то события.
Отец Савари вошел оглядываясь с осторожным любопытством. Граф не смог, или не
захотел подняться со своего ложа. Он только велел своим собутыльникам убираться вон.
- Садитесь, святой отец, - этим предложением исчерпывались знаки внимания
оказанные им гостю.
Тот благодарно их принял и подсел к столу.
Не глядя на него Рено сказал.
- Вот видите, я сделал то, что вы от меня требовали. По-моему, даже больше того.
Что вы сочтете нужным сказать мне теперь.
Отец Савари сразу догадался, что его принимают за кого-то другого. Несколько
секунд он размышлял над тем, пойти ли на поводу у этого недоразумения, авось это даст
возможность что-то выведать, но отказался от этой мысли. Рено мог бы его наказать за
вскрывшийся обман. Кроме того, принятая чужая маска помешала бы выполнению
главной миссии.
- Граф, я как представитель достославного ордена св. Иоанна, собираюсь взывать к
вашему разуму с одной стороны...
- Постойте, - Рено поднял веко, за которым был тяжелый, похмельный глаз, -
так вы кто?
- Я не успел толком представиться, меня зовут Биль Савари, я послан капитулом
ордена иоаннитов для того, чтобы...
- Стоп! Можете дальше не продолжать.
- Отчего же?
- Не желаю ничего слушать, идите вы к дьяволу со своим св. Иоанном!
- Но позвольте, ведь только что, принимая меня за другого, вы предлагали мне
высказаться и оценить деятельность вашу. Клянусь ранами спасителя нашего...
- Не клянитесь не своими ранами, - тяжело, с металлическим хрипом в голосе,
сказал граф, - а не желаю я вас слушать еще и потому, что ничего вы такого, чего бы я не
знал, все равно не скажете.
- Возможно. Вполне вероятно, но смею заметить, что от многократного повторения
истина не стирается, и стало быть мысль, что вы напрасно напали на караван с сестрою
Саладина...
- Если вы не прекратите, - граф взял со стола огромную, тяжелую кость и
погрозил ее старому госпитальеру.
- Но будет же война. Настоящая большая война. Вы можете дать гарантию, что мы
в ней победим?! Ведь вполне может статься, что мы больше потеряем, чем приобретем,
поймите хоть это. Скоро сто лет как кропотливым, каждодневным трудом христиане, шаг
за шагом, поливая каждую пядь земли потом и кровью...
Отец Савари с трудом увернулся от пущенной в него кости.
- Филомен! - крикнул граф.
Мажордом появился мгновенно.
- Уведите этого благородного и высокоученого старца. Найдите ему место для
ночлега, учитывая, по возможности, сан и возраст. А если отец Савари, так его зовут,
начнет капризничать, вышвырните его вон из замка.
Филомен не успел подтвердить, что понял смысл приказания, как в трапезную
влетел молодой парень с разгоряченным лицом, лихорадочным взглядом, и с боевым
топориком в руках. Дыхание у него перехватывало.
- Говорите, Бильжо, ничем вы нас удивить не сможете. Что Ноев ковчег
направляется к нам по сухому ручью?
- Они скачут!
Когда Рено поднялся на стену, то открылась ему странная картина. Он был готов
увидеть тьмы и тьмы сарацинской конницы, перед воротами же гарцевало шесть-семь
всадников. Один из них что-то выкрикивал.
- Бильжо, поезжайте и узнайте, кто это такие и что им нужно.
Возвратившись юноша сообщил следующее.
- Это Али, сын брата Саладинова Малека-эль-Адал-Мафаидина.
- Какого дьявола он притащился сюда?
- Он требует, чтобы ему выдали принцессу Замиру. В противном случае, он
предлагает вам, мессир, биться с ним.
- Она ему кто, тетка? - спросил, неприятно усмехнувшись, Рено, - забавно,
право. Не слыхивал я, чтобы племянник из-за тетки выходил на бой, что-то новое в нашем
рыцарском кодексе. Видно хмель ударил в молодые сарацинские головы.
Стоявшие с ним засмеялись.
- Что он из себя?
- Моих лет мессир, пожалуй, - отвечал Бильжо.
- Мальчишка, - недовольно пробормотал Рено, - пойдет слух, что Шатильон
воюет только с женщинами и детьми.
Спасители принцессы Замиры, продолжали кружить перед стенами замка. Один из
них, видимо бывший племянником Саладина, держался несколько впереди, на голове его
красовался богатый тюрбан, с большим драгоценным камнем во лбу, он сверкал, когда
солнце попадало на его грани. Али выкрикивал оскорбления в адрес бесчестного
похитителя теток.
- Коня, - морщась, как от зубной боли, сказал граф.
Чтобы как-то уравновесить силы и придать поединку относительно благородный
характер, Рено выехал в поле лишь с тремя спутниками, запретив остальным даже седлать
коней.
Племянник Саладина оказался довольно крупным парнем, в седле держался здорово,
что, правда, не было большим чудом по тем временам. При появлении графа в руке у него
сверкнула сабля.
- Ты вор! - крикнул юноша бородатому мрачному человеку, кое-как держащемуся
на лошадином крупе.
- Так ты хочешь непременно драться? - спросил тот, вытаскивая из ножен свой
тяжелый, местами заржавевший меч. - А что, если я велю твою тетку выпустить?
Поверь, она мне совсем не нужна.
Это заявление несколько смутило юношу, назорей вроде бы говорил
примирительные слова, но все же речь его звучала оскорбительно:
- Ты лжешь, разбойник, - крикнул Али, в его магометанском воображении
возникли жуткие картины самого грязного надругательства, произведенного этим
животным над принцессою, после чего она стала "совсем не нужна".
- Видит бог, не я настоял на этом поединке, - вздохнул назорей.
Али отъехал шагов на сорок, лихо развернул коня и гибко поднявшись на стременах
полетел на своего врага, размахивая саблею. Граф даже не пришпорил лошадь, она
вперевалку бежала навстречу юному сарацинскому герою. Меч как-то косо, неловко
торчал из руки Рено Шатильонского, и сам он сидел в седле кое-как.
Схватка получилась очень короткой, всего одно столкновение. Наблюдавшие даже
не поняли, что именно произошло. Граф сделал короткое, не слишком воинственное
движение, от которого саладинов племянник слетел с седла и грянул оземь. Сабля его
отлетела весьма далеко. Если бы он был облачен в тяжелые латинские доспехи, смерть его
была бы неминуема.
Слуги царевича кинулись было отбивать его тело, но не тут-то было. Двое сразу же
были сражены арбалетными стрелами, остальные предпочли ретироваться в степь. Рено
запретил их преследовать.
Тело Али, находящегося в беспамятстве, перенесли в крепость.
Когда графа кинулись поздравлять с победой, он так рявкнул на льстецов, что они
разбежались, крестясь.
- Куда поместить раненого? - спросил Филомен.
- Куда хочешь. Да, хоть в башню. Пусть соплеменницы перевяжут ему раны, у нас
тут нет других сиделок.
ЧЕГО ХОЧЕТ ЖЕНЩИНА
Маркиз Конрад Монферратский пребывал в полной растерянности. Мыслимое ли
это дело, прибыть на призыв женщины, недвусмысленно и письменно выразившей
желание выйти за него замуж, для чего, это другой вопрос, и за неделю совместного
путешествия не получить ни одной возможности поговорить с нею на матримониальные
темы. Изабелла так твердо и умело избегала всех сомнительных разговоров, что маркизу
не оставалось ничего другого как удивленно подчиняться.
Странно выглядело и это торопливое отбытие из Яффы, люди не успели толком
выспаться, а лошади поесть и отдохнуть. Принцесса очень просила не откладывать этот
выезд, но не сообщила, что является его целью, маркиз решил удовлетворить этот каприз.
Сначала он думал, что они направляются в Иерусалим. Если уж и проводить процедуру
публичного бракосочетания, то делать это нужно в столице, пусть все сразу узнают обо
всем. Изабелла кажется придерживалась такой же точки зрения. Внутри у нее
происходила какая-то борьба. Она была то нервозна, то задумчива. Конрад относил это
насчет переживаний чисто женского характера, вызванных приближением свадьбы. В эту
сферу он не считал ни нужным, ни позволительным вникать. Но, вместе с тем, считал, что
обсуждение политических последствий намечающегося союза было бы уместно в
сложившейся ситуации. Надо было также выяснить, что они станут делать поженившись,
где, например, жить. Принцесса вела себя крайне, по отношению к маркизу,
легкомысленно и слишком не в соответствии со своим общепризнанным образом. Ни
рассудительности, ни предусмотрительности особой Конрад в ней не заметил. Изабелла
выглядела очень озабоченной и расстроенной. Трудно было не придти к выводу, что за
этим кроется какая-то тайна. Такой вывод помогал маркизу некоторое время мириться со
странностями ее поведения. В противном случае, ему пришлось бы признать Изабеллу
вздорной, капризной девчонкой, с которою лучше не пускаться в серьезное предприятие.
В Иерусалим они въезжать не стали. Король мог болезненно отреагировать на
появление в городе своего могущественнейшего вассала с несколькими сотнями
вооруженных людей. Время ссор с Гюи еще не пришло. Два дня все это войско
находилось в полной неподвижности и полной неопределенности. После этого Изабелла
вдруг явилась к маркизу в шатер и заявила, что ей надобно совершить небольшое
путешествие к северо-востоку, она интересовалась, не согласится ли жених сопутствовать
ей.
То, что его считают все же женихом, несколько смягчило Конрада, уже начинавшего
злиться.
- Разумеется, Ваше высочество, я буду вас сопровождать.
Следующим утром, все небольшое войско Монферрата снялось от северных ворот
города и двинулось по Иерихонской дороге. Гюи и его приближенные недоумевали. Даже
слепому было видно, чем может в будущем стать союз Конрада и Изабеллы и, поэтому,
они находились под неусыпным вниманием. Иерусалимский двор ждал пышной свадьбы в
одном из замков, принадлежащих Конраду и расположенных где-нибудь неподалеку от
столицы, а вместо этого узнал о непонятной экспедиции на север. Неожиданное убытие
конрадовой конницы произвело больший эффект, чем если бы он атаковал королевский
дворец.
- Я не верю, что Конрад рискнет затевать серьезные династические дрязги в тот
момент, когда королевство стоит на грани войны, - сказал Гюи.
- Иногда большая война наиболее удобное время для устроения личных дел, -
ответил брат Гийом. Голос монаха при дворе был решающим, но, вместе с тем, оставался
вежливым, что очень ценил молодой король, хотя догадывался, что все во дворце и почти
все в столице знают, что он, вместе с богобоязненной Сибиллой это лишь ширма власти,
но отнюдь не сама власть.
Граф де Ридфор напротив, при дворе почти не бывал, более того, он ни разу за
последние месяцы не пожелал встретиться с братом Гийомом, дабы из первых рук узнать
о настроениях, царящих вокруг трона. Иногда сведениям из вторых рук доверяешь
больше. Граф большую часть времени проводил в своей резиденции, сменил там стражу,
перевел охранявших его аквитанцев в отдаленную капеллу и выписал из Португалии, от
своего младшего брата, полсотни молодых крепких рыцарей. Одним из их главных
достоинств он считал то, что никого они в Святой земле и в Святом городе не знали, равно
как и не знали языка здешних жителей, так что подкуп их был чрезвычайно затруднен.
Хотя бы в первое время. Граф попробовал наладить свою шпионскую сеть, но вскоре
понял, что дело это очень тонкое, здесь нужно много времени, и специальные люди. Это
как возделывание оливковой плантации, надо быть готовым к тому, что первые десять лет
никаких плодов она не принесет. Да к тому же человеку благородному противно
шпионство, хотя бы и идущее ему на пользу. Дав себе такое объяснение своих неудач на
этом поприще, великий магистр лишил образованную собственным радением тайную
канцелярию благосклонности. Он вспомнил свое старое заявление, что для великого дела
крестоносного братства опаснее скрип канцелярских перьев, чем звон сарацинских сабель.
Он решил и впредь держаться того же мнения.
Разговор с де Труа, чем дальше, тем меньше казался ему событием, заслуживающим
внимания. Он и в первый момент не поверил уродливому монаху до конца. Да, брат
Гийом и прочие подобные ему, взяли воли несколько через край; да надо будет, при
случае, кое-кому недвусмысленно дать по рукам, но изображать их темной
организованной силой, способной вершить судьбами целых государств, это пожалуй, даже
и смешно. Великому магистру, в общем, не нравилось, что брат Гийом торчит все время
при Гюи и может давать тому какие угодно советы, и даже убедить короля этим советам
последовать. Но дело в том, что не в руках Гюи сейчас сила, и сколько им не верти,
ничего особенного не добьешься. Сила есть у Конрада, еще у десятка, полутора баронов,
немного силы есть у Госпиталя, а все остальное у Храма и его великого магистра. Граф
представил себе мысленно всю разветвленную структуру военной организации ордена, и
подумал, может ли он в один момент поднять ее и направить в том направлении, которое
он сочтет нужным. Несомненно! Вот сейчас достаточно вызвать писца, продиктовать
приказ, сотня гусиных перьев размножит его в мгновение ока и сотня гонцов за полтора
дня развезет его по крепостям и капеллам. И тогда тысячи и тысячи рыцарей... Кто этому
сможет помешать? Пятерка велеречивых монахов? Нет, не сможет. Тогда в чем же
заговор?!
В то время, когда граф де Ридфор предавался подобным умозрительным
упражнениям, брат Гийом беседовал с небезызвестной госпожой Жильсон.
- Вы все поняли, сударыня? У меня такое впечатление, что в
...Закладка в соц.сетях
