Жанр: История
тамплиеры 3. Цитадель
...ли, чтобы играть с ними в прятки. Для начала я предлагаю всем желающим
поразмышлять над тем, почему римский капитул, вернее сказать, первосвященники оного,
неуклонно и неизменно благоволят ордену храмовников. Ведь не только потому, что они
богаче других, что в том капитулу? Ведь Храм, насколько нам известно, все равно с ними
не делится.
- Вы задели слишком важный момент, граф, - веско сказал король, - негоже и
далее держать нас в неопределенности. Договаривайте.
Граф Д'Амьен бросил в сторону его величества недовольный взгляд. За время
общения с Бодуэном IV он привык к тому, что тот, по большей части, помалкивает и не
смеет брать начальственного тона, равно как и патриарх Гонорий, который, если
принимать во внимание абстрактную иерархическую шкалу, мог считаться стоящим выше
великого провизора. Глава ордена иоаннитов привык лидировать, и эта его привычка была
основана на ощущении огромной силы своей организации. Госпитальеры уступали в
богатстве и влияний только храмовникам, и было бы логично, чтобы именно они
возглавили борьбу с ними. Д'Амьену хотелось, чтобы его потенциальные союзники
понимали реальную расстановку сил.
Глядя в глаза его величеству, великий провизор сказал:
- Я, к сожалению, не в силах окончательно рассеять неопределенность в этом
вопросе. По моему мнению у храмовников издавна имеется на вооружении некая тайна,
сведения или реликвия, заставляющая папский престол вести себя подобным образом.
Конрад Монферратский поморщился.
- Вы всегда отличались богатым воображением, граф. Посудите сами, могла ли в
таком вертепе, как римская курия, некая могущественная тайна сохраняться в
неприкосновенности более менее длительное время?
- Дело здесь не в особенностях моего воображения, маркиз, я просто пытался
рассуждать логически. Патриарх несколько раз торопливо умыл свои маленькие ручки.
- Весьма огорчителен для моего старого сердца, циничный настрой ваш, господа,
по отношению к римской церковной администрации, но в данном случае, вы, пожалуй,
правы. Я хорошо знаком лично с пятью или шестью кардиналами и, должен с
прискорбием заметить, что люди они слишком уж не без слабостей. А ведь никто даже и
полусловом не проговорился на этот счет.
Граф Д'Амьен поднял обе руки, показывая, что пора бы закрыть эту дискуссию.
- Оставим это обсуждение, за его явной бесплодностью. Мы незаметно
отклонились от цели нашего сегодняшнего собрания. Нам следует признать, или не
признать, как угодно будет высокому заговору, что поползновениям ордена тамплиеров
пришло время положить конец, ибо сами они давно уже полагают свои права и свое
могущество беспредельным.
Далее, соблюдая внешний порядок подчиненности, великий провизор обратился к
королю.
- Что вы на этот счет скажете, Ваше величество?
Бодуэн IV, несмотря на не слишком яркое освещение, рассматривал ногти на своей
руке. - Я держусь того мнения, что откладывать нам... есть продолжать терпеть их
самоуправство нельзя. Это, на пользу это не пойдет. Никому из присутствующих, у
тамплиеров не бывает длительных союзников. Сейчас ущемлены интересы всех. Вас,
маркиз, они преследуют в Агаддине, вас, граф Раймунд в Тириане, они повесили недавно
двоих ваших егерей? О бедствиях и унижениях его святейшества, я уж не говорю. Что же
касается династии, - из уст короля вырвался нервный смешок, - вы не хуже меня знаете
реальные пределы власти Иерусалимских королей, у нас любой барон сам себе власть, а
вы, господа, более государи, чем я сам. По Иерусалимскому кодексу Годфруа...
Видя, что речь короля сворачивает не на ту тропку великий провизор счел нужным
вмешаться.
- Извините, Ваше величество...
- Да, - вздохнул Бодуэн IV, - да, вы правы, не стоит сейчас ворошить этот
муравейник. Доспорим после победы. Сейчас у нас один враг. Очень сильный. Никому с
ним не справиться в одиночку, и никому, что еще важнее, не договориться. Но если
вместе: династия, патриарх, держатели крупнейших феодов, орден Святого Иоанна,
наконец, - не перевесит ли все это таинственные заслуги тамплиеров на весах истории?
Никто не стал возражать королю.
Граф Д'Амьен взял с сиденья, стоявшего рядом, толстую, с металлической крышкой
и серебряными застежками библию, поднял ее на левой руке и наложил сверху правую. К
нему по одному стали подходить и остальные участники разговора. Первой, поверх сухой
ладони великого провизора, легла пухлая ладонь его святейшества, потом железная длань
Раймунда и, наконец, длиннопалая кисть итальянского маркиза. Все было совершено в
молчаливой торжественности. Имел место и небольшой конфуз. Д'Амьен не рассчитал
своих сил и вскоре почувствовал, что едва удерживает одной левой рукой, отягощенную
общею клятвой, библию. Второй иоаннит, тот что с рассеченной губой, вовремя
подскочил сбоку и помог ему. Король подошел "к клятве" последним.
После совершения этого обряда, первым убыл тот, кто клялся последним - его
величество Бодуэн IV. Ненадолго задержались и Раймунд с Конрадом. Натянув
капюшоны, они по очереди исчезали во тьме коридора. Их, по одному и разными путями,
выводили из помещения лечебницы.
В потайной комнате остались трое. Великий провизор, патриарх и монах-иоаннит,
тот, что поддерживал библию во время клятвы. Его звали де Сантор, в недавнем прошлом
приор Наркибского замка, главной цитадели Иоаннитов в Палестине, человек не слишком
родовитый, но продвинувшийся ввиду своих явных способностей.
Граф Д'Амьен заговорил после некоторого молчания. Вид у него был отнюдь не
торжествующий, чего, казалось бы, можно было ожидать после столь патетическим
способом заключенного договора со всеми сильными людьми королевства.
- Нам предстоит обсудить еще некоторые весьма важные проблемы. Я колебался
стоит ли это делать в присутствии наших владетельных друзей. В конце концов, я решил,
что излишняя доверительность, по крайней мере в настоящий момент, может только
повредить.
Патриарх Гонорий погладил себя по округлой щеке.
- Говорите, наконец. Я с трудом представляю себе круг, который был бы уже
нашего.
Великий провизор улыбнулся, и улыбка у него вышла несколько кривой.
- Я с удовольствием бы заменил политическую жизнь каким-нибудь подобьем
шахматной партии, ибо количество случайностей норовящих встрять в колеса хорошо
разработанному замыслу иной раз столь велико, что у меня опускаются руки.
- Мне хочется возразить против слова "случайность". Ибо, всякая случайность -
всего лишь проявление чьего-то замысла, его ответного хода. Опасно считать жизнь
хаотичной. В тот момент, когда она такой кажется, это значит, что она кем-то более
умным организована против вас.
Д'Амьен задумчиво кивнул.
- Может быть, может быть. Но вернемся к нашей конкретной проблеме.
- Вернемся, - готовно согласился патриарх. Он тоже не слишком любил
абстрактные разговоры, и не всякий род учености полагал благом. Приемы греческой
риторики его просто раздражали и отвращали.
- Полагаю, что весьма скоро встанет вопрос о престолонаследовании.
- Вы считаете, что Бодуэн уже так плох?
- Ну, многое вы и сами могли рассмотреть, хотя бы и при таком освещении, ваше
святейшество.
- Что-то с рассудком?
- Что-то с волей. Внутренне он мечется. Вроде бы он под нашим полным влиянием,
но, вместе с тем, строить дальнозоркую политику в расчете на него было бы близоруко.
Сегодня он с нами, а завтра бог весть.
- А почему вы, мессир, не захотели вести этот разговор в присутствии графа и
маркиза? - осторожно спросил де Сантор.
- Потому что, по крайней мере для одного из них, он был бы слишком
болезненным.
- Вы хотите сказать...
- Да, один из этих господ, лучшим исходом схватки с тамплиерами, видит свое
воцарение на Иерусалимском троне.
- Кто же именно? - живо спросил патриарх.
- Итальянец, ваше святейшество. Он много сильнее Раймунда и, я бы сказал,
самостоятельнее в мыслях. Постепенно он уже многих приучил к мысли, что его
восшествие на престол, в принципе, возможно, но при этом он трезво смотрит на вещи, и
понимает, что возможность эта не из разряда ближайших. Он также не уверен в том, что
мы захотим поддержать его притязания.
- А мы захотим? - спросил патриарх.
- Пока не хотим. А когда захотим, то не сразу ему скажем об этом. Пока нам нужно
очистить ситуацию в непосредственной близости от Сионского холма.
- Во-первых, мальчишка, - сказал де Сантор.
- Ему нет и двенадцати, в ближайшие пять лет он не опасен. Он медленно
развивается и кажется моложе своих небольших лет. Верный признак - вокруг него не
вьются прихлебатели и нет даже намека на какую-либо партию. Туповат, с характером
крысенка. В общем, несимпатичен. Никому.
- Во-вторых, две дочери, - загнул пухлый палец его преосвященство.
Д'Амьен наклонил голову.
- Вот о них я и собираюсь поговорить. Воцариться любая из них может лишь по
заключении подходящего брака, как сказано в уже упоминавшемся здесь всуе кодексе
Годфруа. На мой взгляд, есть только один человек, устраивающий нас в этом смысле.
- Гюи Лузиньянский, - с утвердительной интонацией произнес де Сантор.
- Гюи Лузиньянский, - согласился Д'Амьен, - и сразу по многим причинам.
Известно, что для него во всем свете существует только один реальный авторитет, только
один человек, к слову которого он склонен прислушиваться.
- Ричард Плантагенет.
- Да, де Сантор, Ричард. Видимо недаром этот человек получил прозвище Львиное
Сердце. Как бы там ни было, Гюи является его обожателем и подражателем. Рыцарский
кодекс для него превыше доводов рассудка, и божьего гнева и нашептываний Маммоны.
Для нас в этой ситуации важно не то, что Ричард храбр, а то, что к тамплиерам он
относится значительно хуже, чем к нам - Патриарх Гонорий притворно вздохнул.
- При таком короле, как Гюи, очень важно будет то, кто именно будет его
супругой.
- Кого вы надумали ему в королевы? Изабеллу или Сибиллу?
- Принцесса Сибилла, по моему разумению, слишком уж похожа характером на
своего батюшку, любое влияние на нее не может быть долговременным. Ее душа мягка
как воск, но свечи, сделанные из этого воска, горят тускло и недолго. Сейчас она в полной
власти своего духовника, отца Савари. Этот мошенник многим нам обязан, и ему велено
добиться от Сибиллы одного - чтобы она постриглась в монахини. Ибо, где гарантии,
что превратившись из принцессы в королеву, она не найдет себе советчиков среди людей
ордену иоаннитов ничем не обязанных.
- Отец Савари? - прищурился патриарх, - это какой?
- Вы должны его помнить, ваше святейшество, замечательный проповедник, и
сейчас вся сила его проповеднического дара направлена на то, чтобы тихо препроводить
нашу высокородную дурнушку за крепкую монастырскую ограду.
- Что же вас привлекает в Изабелле? Не скрою, мне импонирует ее живость и
обаяние. Но нигде не бродят слухи, что она готова служить Госпиталю также ретиво, как
этот ваш отец Савари.
- Вы правы, ваше святейшество. Но зато всем и давно известно, что при полном
равнодушии к нам, слугам болящих, она очень не лежит сердцем к проводникам
паломников. Не выяснил, почему именно, но очень уж ей не милы рыцари Храма
Соломонова. И эти сведения надежны.
- Вот оно что, - сказал патриарх.
- Да. И такой человек при гуляке Гюи, может оказаться союзником.
- При дворе принцессы в Яффе недавно появился небезызвестный Рено
Шатильонский, - сказал де Сантор, - клянусь стигматами св. Агриппины, появился он
там не по своей воле. Это, как раз, тот случай когда за внешне случайным фактом, стоит
чужая и враждебная нам воля. Довольно нам размышлять о том, что будет после смерти
Бодуэна IV в Иерусалимском королевстве.
- Кто-то хочет расстроить налаживающийся брак Изабеллы и Гюи? - спросил его
святейшество.
- Кто-то, - фыркнул де Сантор.
- Давно пришло это известие? - спросил у монаха великий провизор, в голосе его
была озабоченность.
- На рассвете, сегодня.
- Насколько я знаю, этому вертопраху вынесен смертный приговор, - удивился
патриарх.
- Смертный приговор ему вынес всего лишь король, - мрачно пошутил Д'Амьен.
- Но, насколько я понимаю, мы не пойдем ни против королевского, ни против
божеского закона, если поможем привести его в исполнение, - сказал де Сантор.
- Что вы придумали?
- Среди известных забияк и лихих рубак есть несколько больших должников
нашего ордена, и мы можем сообщить им, что появилась возможность рассчитаться, не
прибегая к помощи денег.
- О ком именно вы говорите?
- Маркиз де Бурви, барон де Созе, шевалье де Кинью. Кого из них вы предпочли бы
отправить для этого дела?
- Отправьте всех троих и скажите им, что сверх того, что будут списаны долги, им
еще будет заплачено.
- Я понял вас, мессир.
- И спешите, де Сантор, мне кажется вы и сами еще не поняли всей важности этого
известия.
Патриарх Гонорий, покряхтев, поднялся со своего места.
- Думаю все же, граф, что мы слишком много времени посвящаем размышлениям о
шипах еще даже не посаженых роз?
Вместо великого провизора ответил де Сантор.
- Если мы не будем думать о послезавтрашнем дне, завтра мы станем бедствовать.
- И, тем не менее, в словах его святейшества есть своя правда, - сказал Д'Амьен,
сглаживая оттенок невежливости промелькнувший в тоне монаха, - и в дне нынешнем
есть предметы для размышления. Я говорю о нашем, Богом спасаемом, монархе. На
словах он искренне хочет избавиться от засилья тамплиеров, но весьма заметно, что в
душе он этого ужасно боится.
- Да, вы правы, - согласился его святейшество.
- Наши действия в ближайшее время будут таковы: завтра или послезавтра я
отправлю в Рим тайную петицию, ее появление есть прямой результат нашей сегодняшней
встречи. После этого мы станем готовиться к следующему шагу. Бодуэн IV обнародует
указ, причем обнародует самым законным образом, в присутствии всех знатных и
влиятельных людей Иерусалима, в присутствии выборных от всех портовых городов и
всех приорств. В частности, в указе этом будет сказано, что отныне вся городская стража
будет набираться из числа рыцарей ордена иоаннитов. К городу будут переведены отряды
Раймунда и Конрада. В случае, если после обнародования указа, тамплиеры попытаются
выразить неудовольствие, а нам очень бы этого хотелось, люди Раймунда и Конрада
войдут в город, оцепят Храм с капитулом, и резиденцию де Торрожа. Всем
градоначальникам, всем комтурам иоаннитских крепостей, будут разосланы
соответствующие приказы. Надеюсь, нечто подобное вы сумеете, ваше святейшество,
внушить своему клиру, и в этот день во всех церквях Святой земли зазвучат
соответствующие проповеди. В один день, может быть даже в один час, с безраздельным
господством храмовников, по крайней мере у нас в Палестине, будет покончено.
- И скоро ли наступит этот день? - поинтересовался его святейшество.
- Одно я знаю точно - он наступит, - отвечал великий провизор.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
ПРЕЕМНИК
Во времена второго крестового похода был такой случай. Сарацины сельджуки, под
командованием султана Ахмата, осаждали небольшую крепость под названием Градин.
Через месяц после начала осады, ее защитники, латинские рыцари, были на грани полного
истощения. Еды не было давно, вода в пересохших колодцах заканчивалась, выдавали ее
по одной чашке в день, несмотря на то, что стояла изнуряющая палестинская жара.
Большинство рыцарей не могли даже встать, лежали обессилевшие в тени стен в
ожидании скорой и неминуемой смерти. Сарацины уже предвкушали победу, ожидая, что
крепость сама, как созревшее яблоко, упадет им в руки. Они знали, что Градин
представляет собой склеп, наполненный живыми скелетами.
И вот, когда истощение и отчаяние воинов христовых достигло крайней степени, к
ним явился священник местной церкви, история не сохранила его имени. Оказывается,
помимо пастырских наклонностей, он имел еще и наклонность к археологии, и во время
осады, он потихоньку рылся в земле рядом с восточным приделом своей церкви. По
старинным пергаментам он узнал, что где-то в этом месте должно быть захоронение св.
Бонифация шестисотлетней давности. Священник сказал, что он, кажется, набрел на
какой-то склеп и просил о подмоге. Несколько крестоносцев, способных передвигаться,
пошли вместе с ним и три ночи раскапывали землю. Усилия их были вознаграждены -
состоялось обретение мощей св. Бонифация. Это событие произвело невероятно сильный
эффект. Люди, готовившиеся умирать, не только встали на ноги, но и смогли взять в руки
оружие. Душевный порыв их был так силен, что они выбежали из стен крепости, рыдая от
нестерпимого счастья, и всю многократно превосходящую силу сарацинскую обратили в
паническое бегство.
Эту историю любил рассказывать Анаэлю барон де Кренье. Ничего не забывающий
урод, вспомнил о ней, когда ему попалась на глаза рака с мощами из ограбленной
тапирцами церкви. Если поведанное тамплиером хоть на треть не выдумка, то отец
Мельхиседек, при возвращении священной реликвии, должен взлететь как птица, думал
Анаэль, приближаясь к одинокому храму, у поворота дороги к Депрему.
Было холодно, под ногами то и дело похрустывал тонкий ледок, которому суждено
растаять с первыми лучами солнца. Вот-вот должно было рассвести, но дневное светило
будто не решалось опуститься в промозглый январский мрак.
Наконец, впереди осторожно обрисовались в медленно бледнеющей темноте,
характерные очертания. Приход был весьма бедный, вряд ли у отца Мельхиседека был
служка, не говоря уж о диаконе. А если и был этот самый служка, то, наверняка, сбежал
после недавнего разбоя под защиту городских стен Депрема.
Подойдя к домику священника, стоявшему всего в каких-нибудь двадцати шагах от
церкви, Анаэль постучал кулаком в щелястую тисовую дверь. Дом, хотя и был неказист на
вид, но сложен из крупного камня, чувствовалась в нем угрюмая основательность. Стук не
оказал никакого воздействия на обитателей, если там кто-то даже и был. Постучав еще
раз, Анаэль приложил ухо к щели и напряженно прислушался. Ничего. Пустая, темная
тишина. Может быть хозяин куда-то отбыл? Навряд ли, не был отец Мельхиседек похож
на любителя путешествий. Крепко спит? И не мертвым ли сном?
Анаэль надавил плечом на дверь, поддалась. Вошел внутрь. Глаза, освоившиеся с
темнотой внешней, спасовали перед внутренней. Пришлось двигаться на ощупь,
придерживая левой рукой ящик с драгоценными костями, правой прокладывая путь.
Нащупал еще одну дверь. Толкнул ее, куда-то вошел. Долго присматривался, готовый ко
всему, напряженный, как тетива. Здесь было несколько посветлее. Лучи ленивого рассвета
сочились через подслеповатое окно. Наконец Анаэль понял, что стоит посреди комнаты в
углу, которой лежит мертвец. Борода торчком вверх, руки вдоль тела.
Мертвецов Анаэль не боялся. Он задумался над тем, хорошо или плохо для его
планов на будущее, что настоятель мертв. А план его был прост и отличался
осторожностью и предусмотрительностью. Вырвавшись из тесных объятий Весельчака
Анри, он решил, что не стоит, сломя голову, нестись в Иерусалим к тайнику
прокаженного Бодуэна.
Взвесив все обстоятельства, он понял, что тайник этот сейчас не доступнее для него,
чем тогда, когда он лежал на гнилой подстилке лепрозорного сарая. Надо было
попытаться кем-то стать, прежде, чем пытаться проникнуть за стены тамплиерского
капитула. Выбор же, если рассмотреть дело трезво, был у него невелик. Или рыцарь, или
священник. Стать рыцарем было труднее, оставалось стать священником. И первой
ступенькой на этом пути, должна была стать должность служки в этой забытом богом
церкви.
- Кто ты? - раздался скрипучий голос.
Анаэль, несмотря на все свое самообладание, вздрогнул, но легкий испуг сменился
резкой радостью - жив!
Вскоре уже мерцал огонь в светильнике и гудел огонь в печи, на огне стоял котелок
с похлебкой. Незамоченная предварительно чечевица, варится долго, это Анаэля
устраивало, ибо придуманная им история своих злоключений была не из коротких. До
изложения этой истории дело дошло уже после того, как он убедился в абсолютной
правдивости рассказа де Кренье о подвигах крестоносцев из крепости Градин. Христовы
воины, с именем св. Бонифация на устах громящие сарацин, были вполне представимы,
ибо ящик с серыми пыльными костями, якобы принадлежащими св. Никодиму, поднял со
смертного ложа безвозвратно умирающего старика.
С удивлением, и немалым, следил бывший ассасин-убийца, бывший разбойник и
прокаженный, друг Иерусалимского короля, как вид бесполезного и неприятного на вид
праха, сотрясает старческую душу до того, что из глаз льются счастливые слезы, оживают
почти одеревеневшие члены, и жизнь охотно возвращается туда, откуда удалилась без
малейшего сожаления.
Разумеется, Анаэль стал в одночасье для престарелого настоятеля самым родным и
приятным его сердцу человеком. В такой ситуации, душераздирающая история
уродливого гостя была выслушана с вниманием и сочувствием, не говоря уж о полнейшем
доверии. Сообщение о том, что гость был рукоположен в сан самим патриархом
Иерусалимским, не вызвала ни малейших сомнений, а несправедливые гонения, якобы
обрушившиеся на него вслед за этим, заставили возмутиться старика. Особо остро
сопереживал он той части истории, в которой шел рассказ об освобождении священной
реликвии из грязных и кровавых разбойничьих лап. Рассказчик не пожалел красок для
описания омерзительного безбожия этих людей с погибшими заживо душами. Боже, как
они глумились над реликвией!
- Мое сердце не могло этого вынести. Улучив удобный момент, я убил их вожака, и
теперь я здесь, а мощи св. Никодима находятся там, где им и положено находиться. Отец
Мельхиседек, я прошу вас лишь об одном.
- Проси о чем хочешь, сын мой.
- Дозвольте мне остаться здесь, при вас и освобожденных мною мощах, и тихо
замаливать грехи, ибо не след, даже во имя богоугодности дела, служителю господню
поднимать руку на божье создание.
- Не казнись так, брат Марк - так назвался Анаэль. - Ты истребил созданье не
божье, но дьяволово и бог тебя простил уже.
- Так вы не позволите мне остаться у вас, вы слышали мою историю и лучше всех
других людей знаете, что идти мне некуда, да и незачем.
Отец Мельхиседек всплеснул руками.
- Ведь эти следы, - продолжал брат Марк, коснувшись своего лица, - способны
отпугнуть обычного человека, не наделенного даром духовного зрения. Ведь не станешь
каждому встречному объяснять, что это следы сарацинских пыток.
- К несчастью, ты прав, - вздохнул старик, - внешнее благообразие среди людей
принимается за прямое отражение благообразия душевного, и ни один приход не захочет
иметь пастыря с таким, как у тебя лицом, наивно опасаясь, что за ним скрывается черное,
безбожное сердце.
Марк-Анаэль почтительно поцеловал сухую жилистую руку Мельхиведека.
- Оставайся, брат Марк, обязательно оставайся. Ведь я сам с каждым днем все
более и более слабею, ты станешь мне подмогою в пастырском деле, хотя ты и молод
годами, но, судя по твоим рассказам, достаточно знаешь людей и жизнь.
Брат Марк молитвенно сложил руки на груди, как бы сосредоточившись на каком-то
глубоком внутреннем переживании.
- А что до гонений, забудь. Пусть эта боль выйдет из твоего сердца. Прости
гонителей твоих, как учил нас Господь наш, Иисус Христос. Прости и очистишься, оставь
ожесточение, которое я в тебе, с прискорбием, вижу. Прости и сердце твое воссияет и это
станет видно пастве. Станем молиться вместе!
- Да, воздастся вам за вашу доброту.
Мельхиседек благословил сидящего напротив него урода. И пробормотал, в ответ на
его попытку еще раз поцеловать руку ему, с ласковым укором.
- Довольно, довольно.
Как и следовало ожидать, подъем духа у отца Мельхиседека был кратковременным,
общая древность и дряхлость тела не могла быть преодолена одним восторженным
усилием. Старик слег. Брат Марк очень волновался, что он отойдет не успев выполнить
все, что от него требовалось и поэтому прислуживал ему с особым, неистовым усердием.
Пригласил всех лучших лекарей округи, часами просиживал у постели старика, вызывая у
того слезы благодарного и счастливого умиления христианским усердием. Анаэль мечтал
об одном - чтобы отец Мельхиседек познакомил его с тем рыцарем, которого он видел,
будучи еще разбойником, несколько раз возле церкви св. Никодима. Рыцарь же все не
ехал и не ехал. Другие прихожане самоиспеченного священника по имени Марк
интересовали мало, но он понимал, что пренебрегать ими тоже не следует, чем большее
их число признает его в качестве своего пастыря, тем прочнее будут его позиции. Отец
Мельхиседек самым торжественным и решительным образом представлял своим
прихожанам своего преемника на настоятельском месте, делая его духовную власть над
паствой все более легитимной. Прихожане морщились, им не слишком нравился этот
странный, страшноватый малый с пронзительными глазами. И службы и проповеди его
были лишены того ласкающего душу благолепия, к которому они привыкли при отце
Мельхиседеке. Но добрый старый священник стоял за своего преемника горой, столь
искренне его рекомендовал, что им ничего не оставалось, как подчиниться воле
умирающего. Многие, правда, из постоянных прихожан, поцеловав однажды пятнистую
лапу отца Марка, давали себе зарок сменить источник утоления духовной жажды. В
Депреме было не менее десятка церквей, и в одной из них, посвященной святой
великомученице Агриппине, служил пожилой священник, уступающий авторитетом и
благолепием лишь умирающему отцу Мельхиседеку. Тем более, все вдруг особенно остро
ощутили, что церковь св. Никодима стоит за городскими стенами, на повороте пустынной
дороги, что по нынешним временам было немаловажно. Ведь даже самые короткие
путешествия стали сопряжены с приключениями и опасностями. Ради встречи с таким
человеком как отец Мельхиседек многие готовы были рискнуть, но никто не собирался
рисковать ради этого неблагообразного новичка.
В общем-то, брата Марка такое отношение устраивало как нельзя больше. Он даже
сознательно усугублял свой мрачный, неприятный образ, грубоватым холодным
поведением. При исполнении задуманного им дела ему не нужны были свидетели, а чем
меньше будет прихожан, тем, естественно, и меньше будет свидетелей. Исходя из этих же
со
...Закладка в соц.сетях
