Жанр: История
Восточный вопрос
...юз объявил себя против восстания, то и теперь должен был
объявить себя против греков, на стороне султана, по крайней мере для избежания
противоречия не должен был заступаться за бунтовщиков. Но с другой стороны, восстали
христиане для свержения ига мусульманских поработителей. Если и Западная Европа не
могла отказаться от сочувствия этому явлению, то отказаться от сочувствия ему для
России, для русского государя значило - вступить в вопиющее противоречие с
собственною историею и с одним из самых живых чувств народных. Затруднительное
положение Меттерниха условливалось затруднительным положением императора
Александра: австрийский канцлер должен был трепетать при мысли, что глава
охранительного союза имеет могущественные побуждения изменить провозглашенным
началам союза, тогда как подобная измена принципу, во мнении Меттерниха, была
непосредственно вредна существенным интересам Австрийской монархии. Освобождение
греков должно было повести к освобождению и других христианских подданных Порты,
славян, что усиливало влияние России на Балканском полуострове. Кроме того,
государственные люди Австрии тревожились еще другим опасением: освобождение
славян турецких могло отозваться среди многочисленных славянских подданных самой
Австрии.
Меттерних твердил, что греческое восстание есть явление, тождественное с
революционными движениями Италии, Испании, и произведено по общему
революционному плану, чтобы повредить Священному союзу и его охранительным
стремлениям. Император Александр не спорил против этого; но озлобленные греческим
восстанием турки свирепствуют против христиан, оскорбляют Россию. Русский государь
предлагает следующую систему действия: если позволить туркам подавить восстание, то
известно, как они воспользуются своим торжеством, и это опозорит союз, опозорит
правительства перед народами; необходимо следующее: уладить дело вмешательством
европейских держав по общему их соглашению; Порта не согласится допустить это
вмешательство; надобно принудить ее к тому силою - и русское войско будет готово
привести в исполнение приговор конгресса по восточным делам, причем русский
император обязывается не думать о своих частных выгодах.
Но этого предложения испугались, как дара Данаев. Мысль впустить русское войско в
турецкие владения, дать ему возможность занять Константинополь,- эта мысль приводила
в трепет. Притом тут противоречие принятой системе: в Италии войско ходило против
возмутившихся подданных для восстановления законного правительства, а в Турцию
войско пойдет против правительства, чтобы заставить его не очень строго поступать с
возмутившимися подданными.
В Вене было положено действовать осторожно, не раздражать русского императора,
сдерживать султана, не допускать войны между Россиею и Турциею, тянуть время, а
между тем туркам удастся задавить греческое восстание. Австрийский интернунций в
Константинополе действовал поэтому очень мягко; но английский посланник лорд
Стратфорд с островитянскою бесцеремонностью выражал свое сочувствие к Турции и
враждебность к России и тем усиливал в турецком правительстве опасные надежды, что
его поступки найдут одобрение и поддержку в британском кабинете. Несмотря, однако,
на видимое различие в способе действия представителей Австрии и Англии при Порте,
обе державы имели в виду одну цель - покончить греческое восстание как можно скорее,
но покончить одними турецкими средствами, без вмешательства России, и, в то время как
Меттерних умолял императора Александра не сходить с политической почвы, не
выдвигать религиозного интереса, английский министрлорд Кесльри умолял его
продолжать систему долготерпения, чтобы дать туркам время успокоиться, покинуть свои
заблуждения, перестать питать недоверчивость: ведь турецкие смуты нисколько не
нарушают внутреннего спокойствия России - из-за чего же последней в них вмешиваться?
Но прежде всего кончилось долготерпение Англии, как скоро она увидела, что
консервативный принцип, провозглашаемый Меттернихом, становится вреден
непосредственным ее интересам; когда союзники решили на конгрессе прекратить
революционное движение в Испании и поручили исполнение этого дела Франции,
Англия была страшно раздражена этим вмешательством Франции в испанские дела;
кроме того, не в интересах Англии было прекращение смут в Испании, ей нужно было
продолжить испанскую революцию, продолжить слабость правительства испанского,
чтобы дать возможность испанским колониям в Америке отделиться от метрополии, так
как этого требовали торговые, интересы Англии. Отсюда перемена английской политики;
из консервативной она стала либеральною, что и обозначилось в деятельности нового
министра - Каннинга, который отличался поддержкою революционных движений и
ненавйстью к России. Понятно, что перемена английской политики должна была сильно
отозваться на ходе восточных дел: в Лондоне было решено принять самое деятельное
участие в освобождении греков; и так как России нельзя было исключить из этого
участия, то по крайней мере не дать ей здесь первого места, заслонив ее своим влиянием,
показать грекам и всей Европе, что освобождение Эллады есть дело Англии, а не России.
В таком положении находился Восточный вопрос, когда с началом второй четверти века
Россия увидела на своем престоле нового императора. В Париже знаменитый итальянец
блюл за интересами России с горячим усердием русского патриота: император Николай
Павлович потребовал у Поццо-ди-Борго его мнения относительно главных политических
вопросов.
Россия, по мнению Поццо, есть такое государство, которого сила заключается не в
случайных обстоятельствах; Россия имеет редкое счастие содержать в самой себе все, что
нужно для выполнения ее планов, если только эти планы основаны на сущности ее
средств. Приступая к рассмотрению предметов, занимавших тогда внимание кабинетов
европейских, Поццо ставит прежде всего охранение общественного порядка против
революционных идей и движений. В этом отношении все правительства имеют одинакие
обязанности и одинакие интересы; один только министр, управляющий английским
кабинетом, кажется, хочет предоставить себе гибельную свободу смотреть на революцию
с точки зрения собственных выгод; это великое несчастие и великая опасность; но здесь
континент Европейский от него отделяется и руководствуется одним общим интересом;
здесь и мы достаточно тверды для собственного охранения.
В деле Испании и ее колоний нечего делать: русский кабинет может продолжать
изъявлять мадридскому свое благорасположение и давать ему доказательства этого, не
компрометируя себя и не принимая обязательств, которые нельзя выполнить.
Относительно Португалии надобно ждать, ибо неизвестно, что тут замышляют Англия и
Австрия. Из Италии, государства второго разряда, обращаются к России за
покровительством: в их дела нужно вмешиваться только тогда, когда это совершенно
необходимо. В таком же положении находятся государства германские: неблагоразумно
вмешиваться в их ежедневные дела; но политика и слава требуют поддерживать
убеждение, что их восстановление есть главным образом дело России и что от нее они
должны ожидать охранения, когда чье-нибудь честолюбие подвергнет их опасности.
Дания составляет, так сказать, часть нас самих; справедливость этого открывается при
первом взгляде на карту; поэтому нам следует блюсти за ее сохранением и оберегать ее от
насилий, откуда бы они ни последовали, особенно от насилий Англии. Морское
могущество Соединенных Американских Штатов не может иметь столкновений с
Россиею, часто оно может быть ей благоприятно или выгодно; поэтому следует
поддерживать добрые отношения с американцами и заставлять их смотреть на
петербургский двор как единственный-на континенте, с которым им выгодно быть в
дружбе. Швеция слаба: не для чего ее трогать. С Пруссией нет причин к раздору, все
причины к союзу. Другое дело Австрия, которая тянет к Англии. Англия стала
соперничать и завидовать России, потому что Россия стала главным государством на
континенте. От соперничества и зависти один шаг до вражды, когда интересы столкнутся
по обстоятельствам. Каннинг ненавидит Россию. Диктаторский тон Каннинга понравился
английскому народу; бравируя весь свет, Каннинг стал популярен у себя. Россия
представляет ему всякие препятствия, и он будет стараться отстранять их, не разбирая
средств. Сила и природа вещей притягивают Францию к России. Эта связь между ними
служит единственным способом уединить Англию и отнять у нее возможность составлять
континентные союзы. Австрия представляет единственное государство, к которому она
могла бы обратиться с предложением союза; но пока Франция останется свободною в
своих движениях и в употреблении своих сил - Австрия не посмеет объявить России
войну.
В начале 1826 года приехал в Петербург герцог Веллингтон приветствовать нового
императора; Каннинг надеялся, что уважение, которое питали в Петербурге к
ватерлооскому герою, поможет последнему отклонить императора Николая от войны и
убедит его принять посредничество Англии как в русско-турецком, так и в греческом
деле. Но Веллингтон с самого начала увидел, как трудно ему исполнить это поручение. "Я
решился,- сказал ему император,- идти по стопам моего брата. Император Александр
перед смертью принял формальное решение войною получить удовлетворение, которого
он не мог достигнуть путем дипломатическим. Россия еще не ведет войны с Портою, но
дружественные сношения прерваны между обеими странами, и я не сделаю ни шага назад,
когда дело будет идти о чести моей короны". Император отклонил решительно всякое
вмешательство посторонней державы в распре между Россиею и Турциею, в то, что он
считал чисто русским вопросом. Веллингтон, которого задача состояла в том, чтобы
удержать императора от войны, начал представлять, что поводы к войне, выставляемые с
русской стороны, не имеют достаточной важности; но курьер уже вез в Константинополь
русский ультиматум, состоявший из трех пунктов: 1) полное восстановление того
положения, в каком находились Дунайские княжества до 1821 года; 2) немедленное
освобождение сербских уполномоченных и точное исполнение Бухарестского договора
относительно выгод, полученных Сербиею, и 3) высылка уполномоченных на границу для
окончания прерванных переговоров относительно собственно русских дел. Ультиматум
оканчивался грозою, что если через шесть недель требуемые статьи не будут выполнены,
то русское посольство оставит Константинополь.
Грозный ультиматум упал как с неба на Порту. Занятая исключительно Греческим
вопросом, раздраженная переменою английской политики и оскорбительными
выходками английского посла Стратфорда Каннинга, Порта выпустила из виду Россию,
тем более что известие об обстоятельствах, сопровождавших восшествие на престол
императора Николая, подавало ей надежду на внутренние волнения в России, которые не
дадут ее государю возможности думать о ввешней войне: и вдруг громовой удар
разразился с той стороны, с какой его вовсе не ожидали. Первый добрый приятельский
совет смущенная Порта услыхала из Вены. Греческое восстание поставило Меттерниха в
тяжелое положение, нарушив драгоценный ему принцип общего вспоможения
правительств против восставших подданных. "Во всяком другом случае,- говорил он,-
государства были обязаны пред европейским миром и правом помочь султану против
греков; но тут религия удержала их от этого: они не могли помогать грекам без нарушения
основ международного права и не могли против них сражаться без нарушения
религиозных интересов. Страдательное положение было здесь самое целесообразное.
Россия первая отняла у держав выгоду положения. Она взяла себе в голову, будто
вмешательство во что бы то ни стало составляет для нее необходимость, и так как она не
могла действовать на греков, то устремила свою деятельность на Порту".
Эту деятельность, однако, удалось задержать на первое время, как вдруг Англия изменила.
Решительный шаг императора Николая понравился в Вене; понравилось резкое
разграничение, сделанное императором между двумя вопросами - Русско-турецким и
Греческим. В Вену дали знать о словах императора, сказанных послам французскому,
английскому и прусскому: "Дело России есть дело исполнения договоров, а не поддержка
восстания, противного праву. Россия будет стараться покончить первое дело; если же
другие государства захотят вмешаться во второе, то Россия может принять участие в их
мудрых советах; но для этого ее отношения с Портою должны быть одинаковы с
отношениями других дворов". Меттерниху также дали знать из Петербурга, что когда
одного влиятельного русского сановника и ревностного защитника греков спросили, как
он думает, что будет, если султан исполнит русские требования,- то он отвечал: "Тогда
все пропало!"
В этих надеждах "дипломатический гений" предписал австрийскому интернунцию в
Константинополе барону Оттенфельсу сообщить рейс-эфенди, что император Франц
считает со своей стороны обязанностью дружбы и доброго соседства подать султану совет
удовлетворить предложениям русского императора ввиду явной пользы, которая
произойдет для Порты от этого удовлетворения, и важных опасностей, которые будут
неизбежным следствием отказа. Представители других держав сделали Порте такие же
внушения, и султан уступил: в Дунайских княжествах восстановлен был прежний порядок,
сербские послы освобождены и назначены уполномоченные для переговоров с русскими
уполномоченными на границах. Европейские посольства в Константинополе
торжествовали это событие, думая, что все затруднения устранены; но радость была
преждевременная.
Герцог Веллингтон, узнавши из слов императора и из посылки ультиматума, что
Греческий вопрос у русского правительства не на первом плане, занялся им теперь с
уверенностию, что здесь Англия будет играть первую роль. 24 марта (4 апреля) герцогом
Веллингтоном - с английской и графами Нессельроде и Ливеном - с русской стороны был
подписан протокол, в котором обе державы обязывались содействовать примирению
между Портою и греками. С английской стороны ссылались при. этом на просьбу греков,
адресованную ими британскому правительству, и на то, что Англия уже объявила Порте о
своей готовности исполнить эту просьбу; русский же двор основывал свой поступок на
религии, справедливости и человеколюбии. Условия примирения были поставлены
следующие: 1) Порта удерживает свою верховную власть над Грециею; 2) Греция платит
ей однажды навсегда определенную дань; 3) турецкие земли в Морее и на островах
отходят к грекам за известный выкуп; 4) Порта сохраняет известное участие при выборе
правительственных лиц, которые должны все состоять из греков; 5) свобода религии и
торговли; 6) отдельное и независимое управление.
Шаг был сделан; надобно было подумать о следствиях. Если Порта не согласится на
означенные условия, надобно будет принудить ее к этому силою; при фанатическом
упорстве турок дело легко может дойти до крайности, привести к разрушению Турецкой
империи; но и независимо от этого государственный организм Турции до того слаб во
всех своих частях, что грозит скорым разрушением. Надобно, следовательно,
предусмотреть подобное событие, исполненное затруднениями всякого рода. "Умрет ли
Турция от внутреннего истощения или от внешнего насилия - все равно,- сказал
император Николай герцогу Веллингтону,- благоразумие требует не дожидаться открытия
ее наследства, чтоб узнать наследников. Я готов объясниться об этом с Англиею".
"Вопрос легче было бы разрешить,- отвечал герцог,- если бы в наследстве после султана
Махмуда было два Константинополя. Я согласен, что Турция очень больна, но эта болезнь
продолжается уже более трех столетий".
Веллингтон выехал из Петербурга, сделавши свое дело на бумаге; но едва успел он
оставить русскую столицу, как в Лондон пришло известие из Константинополя от
Стратфорда Каннинга, что ни греки, ни Порта не хотят принимать условий примирения,
предъявленных Веллингтоном в Петербурге. "Дипломатический гений" в письме своем к
барону Оттенфельсу в Константинополь не удерживается от резких выражений и
насмешек над протоколом 23 марта. "Дело 4 апреля,- писал он,- все состоит из ошибок и
слабости. Герцог Веллингтон приехал в Петербург с двояким заблуждением: он думал,
что греческое дело здесь на первом плане и что император Николай ищет только
предлогов к войне; разубедившись в этом словами монарха и посылкою ультиматума,
сделанною без ведома его, герцога, он захотел спасти английское посредничество. Тут он
встретился с господами Нессельродом и Ливеном; оба, испуганные тем, что их новый
государь покидает святое дело греков, и желая спасти это дело, употребили все усилия,
чтобы связать английское посредничество с русским. С одной стороны, страх императора
Николая, чтоб англичане не присвоили себе решительного покровительства над
Пелопонезом и островами, а с другой - его вполне естественная неопытность в
дипломатических делах повлияли на совершение дела, исполненного слабости и смеха.
Император допустил его (l'а tolere). В результате будет.нуль. Все недовольны -
обыкновенная участь дипломатических глупостей, как всяких глупостей. Оставайтесь в
отрицательном положении, но будьте благосклонны к примирению. Только близкое
будущее может нам доказать, есть ли еще греки, которых надобно спасать. Если
французский поверенный в делах будет сильно волноваться, постарайтесь его сдержать.
Что несомнительно выходит из протокола 4 апреля, так это совершенная свобода для нас
поступать по собственному нашему усмотрению необходимости и приличий. Мы никогда
не употребим во зло этой свободы; напротив, мы заставим ее служить общему делу и
благу несокрушимого союза, который спас и спасет еще в будущем общественное и
политическое тело. Наша роль в Восточном вопросе должна быть роль государства,
дружественного Порте, старающегося охранить внутренний и внешний мир этой державы.
Мы сознаем обязанность помогать ей нашими лучшими советами".
Но смеется тот, кто последний смеется. Несмотря на все благоговение к
"дипломатическому гению", получивший это письмо, конечно, не мог не заметить
некоторых странностей и противоречий, происходящих от сильного желания навязать
свою любимую мысль, что русский император неблагосклонно относился к грекам; что
протокол 23 марта есть дело Нессельроде и Ливена. Если император не желал передать в
руки одной Англии покровительство новорожденной Греции, то этим одним уже
достаточно можно было объяснить необходимость участия России в протоколе: зачем же
тут является еще неопытность в делах политических? Но весь этот набор объяснений был
заведомо фальшивый у Меттерниха, потому что Татищев прочел ему депешу графа
Нессельроде[3], в которой дело было вполне уяснено и которая не допускала возможности
заключать о какой-нибудь неопытности. Изложив побуждения к отсылке ультиматума,
граф Нессельроде продолжал:
"Что касается второй половины Восточного вопроса, то есть мер, относящихся к
усмирению Греции, е. и. в. надеется, что союзники его отдадут справедливость
побуждениям, заставившим не касаться в настоящее время такого деликатного предмета в
спорах России с Портою. Во всех фазах переговоров, относившихся к вмешательству, на
необходимость которого для усмирения Греции император Александр постоянно
указывал, согласным желанием союзников было, чтоб Россия могла быть поставлена в
Константинополе на одну линию с другими державами-посредницами и чтоб она могла
обнаруживать полезное влияние. Император (Николай) имел в виду это желание;
союзники легко признают, что система, им принятая, доставит все средства достигнуть в
этом отношении результатов, которых требует религия, человеколюбие, интересы Европы.
Если Диван, как мы надеемся, исполнит наши требования, то нет сомнения, что в таком
случае оттоманская политика совершенно изменится и, присоединяя свои усилия к
усилиям держав, занятых умиротворением той части Европейской Турции, где теперь
свирепствует бич истребительной войны, Россия ускорит успех этого благородного
предприятия этим самым влиянием своим, которое она получит вследствие
блистательного удовлетворения Портою ее требованиям. Если же, напротив, Диван
принудит императора прибегнуть к войне, то решения е. и. в., принятые в этом смысле,
также будут содействовать умиротворению Греции. Греческий вопрос, следовательно,
может быть всегда решен по желанию императора Александра, или обдуманным
вмешательством, или вследствие энергических решений, которые принуждена будет
принять Россия. Но чем нельзя более медлить, что император считает еще более важным -
это определение собственных отношений России к Порте. Пока эти отношения не будут
определены, всякие другие окончательные переговоры невозможны, и если Россия будет
принуждена оружием решать свою распрю с Портою, то император желает убедить
Европу, что его требования справедливы, основаны на обещаниях неоспоримых и
торжественных договорах; что его предложения представляли верное средство
уничтожить всякий предмет дальнейшего спора между Петербургским кабинетом и
Диваном. Император желает также, чтобы злонамеренность не могла обвинить Россию в
требованиях, могущих повести к войне, обвинить в том, что для предъявления этих
требований она воспользовалась восстанием. Император желает, чтобы в тот день, когда
его войско выступит в поход, свойство прав, защиту которых она приняла на себя, и
Автор:
Соловьёв Сергей Михайлович
Российский историк, академик Петербургской АН (1872). Ректор Московского университета
(1871 - 1877). Труды по истории Новгорода, эпох Петра I и Александра I, внешней политики
России, историографии.
Закладка в соц.сетях
