Жанр: История
Бочка и обручи или когда началась великая отечественная война?
...о
западных, но уже и восточных областей Белоруссии и Украины. В тот день,
когда Жуков подписал эту Директиву, истребительная эскадра Мельдерса
базировалась в районе Быхова на Днепре, в нескольких километрах от линии
фронта [63]. Именно с наших аэродромов (на которых, „как все знают",
ничего - взлетных полос, бензохранилищ, телефонных линий, подъездных дорог,
укрытий для личного состава - не было), на которых „в первый день
внезапным ударом" было уничтожено то немногое, что было, немецкая авиация и
действовала все лето 1941 года.
Ко всему сказанному выше осталось только добавить, что книга Сандалова
написана была не для пионервожатых и даже не для студентов-историков.
Воениздат выпустил ее в 1961 г. с грифом „секретно" в качестве
учебного пособия для слушателей военных академий. На ней воспитано два
поколения наших полководцев.
Чем быстрее и успешнее наступали вглубь советской территории танковые
корпуса вермахта, тем больший размах приобретало „перебазирование"
советской авиации. Уже вечером 24 июня Гальдер с чувством глубокого
удовлетворения записывает в своем дневнике:
„...авиация противника, понесшая очень тяжелые потери
(ориентировочно 2 000 самолетов), полностью перебазировалась в тыл..." Самое примечательное в этой записи - цифра. Чем дальше от дня и часа
„внезапного нападения", тем
больше становятся цифры потерь от удара по
„мирно спящим аэродромам". 2 000 - это только начало процесса. Еще
через несколько дней число уничтоженных 22 июня 41 г. советских самолетов
оценивается немцами в 1 811 (вместо 850!), причем 1 489 из них считаются
„уничтоженными на земле". Достижения 2-го Воздушного флота люфтваффе
вырастают к 28 июня в пять раз (1 570 против 300). Примечательно, что и эта
цифра близка к тем, что встречаются в докладах советских военачальников (1
163 самолета потеряно к 29 июня по отчету командующего ВВС Западного фронта
Науменко, 1 483 самолета - по докладу нового начштаба фронта генерала
Маландина) [40, с. 286].
Потери авиации Северо-Западного фронта за три первые дня войны
„вырастают" в 15 раз (1 500 против 100), причем 1 100 из них считаются
„уничтоженными на земле". Все это так удивило Геринга (толстый и
противный, но все-таки военный летчик Первой мировой), что он прислал
специальную комиссию для проверки этих отчетов. Комиссия проехалась по
захваченным аэродромам и обнаружила на них более двух тысяч советских
самолетов. Задним числом всю эту массу
брошеной при паническом бегстве
техники записали в число „уничтоженных внезапным ударом по
аэродромам".
С этим никто не стал спорить - ни немецкие летчики (что понятно), ни
советские „историки" (что еще понятнее)...
Теперь вернемся к тому вопросу, который мы поставили в предыдущей
главе: чем можно объяснить огромную разницу в числе потерянных на аэродромах
самолетов в разных частях ВВС Красной Армии? Ответ предельно прост. Так как
главным „истребителем" был немецкий фельдфебель с зажигалкой, то и
количество сожженных им самолетов прямо зависело от темпов наступления
вермахта на разных участках советско-германского фронта.
Как известно, самый крупный успех в первые дни войны был одержан
немцами в Белоруссии - там мы и обнаруживаем две трети всех уничтоженных на
земле самолетов.
В Молдавии темпы продвижения противника были нулевыми (наступление
румынских и немецких войск началось там только
2 июля), никакого
„перебазирования" ВВС Южного фронта в июне 1941 г. просто не было - в
результате и потери авиации были минимальными. Атаковав 22 июня 1941 г. 6
советских аэродромов, летчики 4-го авиакорпуса люфтваффе уничтожили в
воздухе и на земле (по разным источникам) 23-40 наших самолетов, потеряв,
судя по отчетам советских летчиков, более 40 своих [58].
Истребительные полки ВВС Южного фронта потеряли в первый день войны
всего по 2-3 самолета, а 69 ИАП не потерял ни одного. В дальнейшем этот полк
под командованием выдающегося советского летчика и командира Л. Л.
Шестакова, никуда не „перебазируясь", провоевал 115 суток в небе над
Кишеневом и Одессой. Провоевал на тех самых „безнадежно устаревших"
истребителях И-16, с которыми полк и вступил в войну. Только в воздушных
боях пилоты 69 ИАП сбили за этот период 94 немецких и румынских самолета,
только 22 сентября ударом по двум аэродромам в оккупированной к тому времени
Молдавии был уничтожен 21 самолет противника [25, 91].
Контраст с разгромом ВВС Западного фронта настолько разителен, что
советским историкам было поручено как-то на него прореагировать. Ну, если
партия скажет „надо"...
Задним числом была разработана такая „легенда": командование
Одесского ВО якобы не побоялось нарушить мифический „запрет Сталина",
привело авиацию округа в боевую готовность, рассредоточилось и
замаскировалось. Вот поэтому и потери от первого удара по аэродромам были
минимальными.
Увы, эта „версия" с одной стороны лжива, с другой - ошибочна.
Лжива она в том смысле, что „сталин" (т. е. военно-политическое
руководство СССР) в последние дни перед началом войны отправляло директивы о
повышении боевой готовности, о маскировке и рассредоточении авиации во все
без исключения округа, и все командующие ВВС - в том числе и командующий ВВС
Западного фронта Копец -
не только получили эти шифровки, но и отчитались о
выполнении. Представление же о том, что в Одесском округе приказы выполнялись
лучше, чем где бы то ни было, просто ошибочно.
„Несмотря на достаточное количество времени с момента объявления
тревоги до налета противника, части все же не смогли уйти из-под удара с
наименьшими потерями ... благодаря преступной халатности и
неорганизованности... Рассредоточение материальной части было
неудовлетворительным во всех полках... Маскировки, можно считать, нет, особо
плохо в 55-м ИАП..." [56].
Это строки из приказа, в котором командир 20 САД, генерал-майор
Осипенко подвел итоги первого дня войны. 20 САД - это самая крупная
авиадивизия Одесского округа (325 самолетов по состоянию на 1 июня 1941 г.)
и лучше всех вооруженная (122 новейших МиГа в двух истребительных полках), а
55 ИАП, в котором, по оценке командира дивизии, не было никакой маскировки,
во всех статьях о начале войны упоминается как один из самых результативных
(именно в этом полку начал свой боевой путь наш лучший ас, трижды Герой
Советского Союза А. И. Покрышкин). Еще одним штрихом к картине
„необычайной организованности" в ВВС Одесского округа может служить
советский самолет Су-2, сбитый Покрышкиным в первый день войны. Самолет
принадлежал 211 БАПу той же самой 20 САД, но „конспирация" дошла до
того, что летчикам-истребителям никто не показал этот новый для советской
авиации бомбардировщик даже на картинке.
Никуда не „перебазировалась" в первые недели войны и авиация
Ленинградского ВО, Балтийского и Северного флотов. В результате немцы на
этом участке фронта почему-то
ни разу не смогли прибегнуть к своему
„чудодейственному" приему - удару по аэродромам.
Приведем только один, чрезвычайно показательный, пример. 13 ИАП из
состава ВВС Балтфлота базировался... в Финляндии, на полуострове Ханко. С
началом второй финской войны (25 июня 1941 г.) аэродром, на котором
базировались истребители, оказался в зоне действия финской артиллерии и
постоянно обстреливался. По той „логике", в которой у нас принято
описывать разгром авиации Западного фронта 13 ИАП должен был быть уничтожен
за несколько часов. Как, например, 74 ШАП из дивизии Белова. Фактически же,
13 ИАП провоевал на Ханко
до осени 1941 года. За это время летчики полка,
ветераны Халхин-Гола, А. Антоненко и П. Бринько сбили 11 и 15 вражеских
самолетов. В марте 1942 г. полк был переименован в 4-й Гвардейский. Более
полутора лет (до января 1943 г.) полк успешно воевал на „устаревших,
не идущих ни в какое сравнение с немецкими самолетами" истребителях И-16.
Только за один месяц, с 12 марта по 13 апреля 1942 г., 4 ГИАП сбил 54
немецких самолета, потеряв лишь два И-16. Будущий командир этого полка,
будущий Герой Советского Союза В. Ф. Голубев, пилотируя И-16, сбил 27
самолетов, в том числе - два новейших немецких FW-190 [25, 91].
Что к этому можно добавить? Только и остается, что в очередной раз
повторить прописную истину: воюют не танки, а танкисты, не самолеты, а
летчики...
Если и нужны еще какие-то доказательства того, что главной причиной
разгрома первого эшелона ВВС Западного фронта было поспешное и хаотичное
„перебазирование" личного состава, то таким доказательством является
дальнейшая - после 22 июня - судьба 11, 9 и 10 САД.
„На второй день войны эти три авиационные дивизии, находившиеся в
первом эшелоне, оказались небоеспособными и были выведены на
переформирование",- так пишет в своей монографии Кожевников. Это
совершеннейшая правда, подтверждаемая всеми прочими свидетельствами.
Но что тут было причиной, а что - следствием?
Даже если руководствоваться общепринятыми цифрами потерь этих дивизий,
к утру 23 июня на их вооружении должно было оставаться, соответственно,
72,
62 и 51 самолет. Что, авиадивизия, в которой осталось 72 самолета, должна
считаться „небоеспособной"???
Все познается в сравнении. В соседней с 11 САД полосе Северо-Западного
фронта действовала немецкая бомбардировочная эскадра (аналог нашей
авиадивизии) KG 77. К утру 24 июня в составе трех групп (полков) этой
эскадры было 67 исправных „Юнкерсов". И эта эскадра не была
исключением. „Хейнкели", с которыми сражались летчики 123 ИАП в небе
над Брестом и Кобрином, были из состава эскадры KG 53. К утру 24 июня в
составе трех ее групп было 18, 10 и 22 исправных бомбардировщика. И это при
штатной численности 40 самолетов в группе! Всего 69 исправных
„Юнкерсов" оставалось в трех группах эскадры KG 76, 73
„Хейнкеля" в составе KG 27...
Два десятка самолетов в авиагруппе - это еще много. 30 августа 1941 г.
в действующей в составе 4-го ВФ над Украиной истребительной группе III/JG3
был
один исправный „мессер". Что же сделали немцы с этой группой?
Вывели ее на переформирование? Нет. Ко 2 сентября починили 10 поврежденных
машин, и в таком составе (11 самолетов) группа III/JG3 под командованием
одного из лучших асов люфтваффе В. Оезау (125 лично сбитых самолетов),
прикрывала приезд Гитлера и Муссолини в Умань.
Так стоит ли считать естественным и понятным тот факт, что три дивизии
первого эшелона авиации Западного фронта, в каждой из которых оставалось
более полусотни самолетов, на второй день войны просто исчезли?
Всякое сравнение хромает. Сравнивая советские авиадивизии с эскадрами
люфтваффе по числу оставшихся в строю
самолетов, мы допускаем грубую
методологическую ошибку. Численность авиационной части - это прежде всего и
главным образом число
экипажей. Самолет в военной авиации - это расходный
материал. Причем быстро расходуемый материал. После нескольких десятков
вылетов самолет - независимо от противодействия противника - приходится
выводить из строя просто по причине выработки моторесурса двигателей.
Приведем только один характерный пример. В 1944 году наша истребительная
авиация потеряла:
- в воздушных боях - 508 самолетов;
- на аэродромах - 55 самолетов (55 за весь год!);
- списано по износу - 4452 самолета [52].
Поэтому, говоря о численности, например, 9 САД, мы должны прежде всего
иметь в виду не те 62 самолета, что остались в строю к 23 июня, а 206
летчиков-истребителей и 45 экипажей бомбардировщиков, которые были в этой
дивизии к началу боевых действий. Так как в первый день войны потери в
летном составе этой дивизии составили несколько человек на полк, то дивизия
могла и должна была считаться вполне боеспособной.
На чем же летать? Было на чем летать...
„Утром 22 июня 1941 г. в адрес командующего ВВС Западного особого
военного округа за подписью генерала П. Ф. Жигарева было направлено
распоряжение о приеме 99 самолетов МИГ-3 на аэродром Орша для пополнения
частей и соединений ВВС этого округа" [27].
МиГи делались в Москве, на авиазаводе No 1. Отправили их в Оршу еще до
начала войны.
С началом боевых действий, как мы уже неоднократно отмечали выше, поток
военной (в том числе и авиационной) техники, движущейся к западной границе,
резко возрос. Выше мы уже отмечали, что ВВС Западного фронта получили к 9
июля для восполнения потерь 452 самолета. Было на чем летать. Было чем
воевать. Вот почему автор настаивает на том, что главной причиной разгрома 9
САД следует считать ту
„длинную колонну машин с военными в голубых
петлицах", которая, потеряв в дороге командира дивизии, сама растаяла по
пути из Белостока в Балбасово...
Растаяла да не вся. Потому-то и война закончилась в Берлине, что
„перебазировались в Балбасово" далеко не все. Вот и в книге
воспоминаний генерала Захарова вдруг обнаруживается „уничтоженный
внезапным ударом по аэродромам" 41 ИАП.
„Под Могилевом в состав 43-й авиадивизии влились 41-й и 170-й
истребительные полки. 41-м командовал майор Ершов... За неделю боев истребители майора Ершова
сбили более 20 самолетов противника! Летчики дрались без оглядки - так,
словно каждый их бой был единственным..." [55].
¶2.9. Глупость или измена?§
Военная неудача - а страшная военная катастрофа тем более - неизбежно
влечет за собой поиски шпионов и подозрения в измене. Эта версия не столь уж
безумна, как может показаться на первый взгляд. По крайней мере, начальник
Генерального штаба РККА генерал армии Г. К. Жуков был в те дни настроен
очень серьезно. 19 августа 1941 г. (день в день за полвека до путча ГКЧП) он
отправил Сталину доклад:
„...Я считаю, что противник очень хорошо
знает всю систему нашей обороны, всю оперативно-стратегическую группировку
наших сил и знает ближайшие наши возможности. Видимо, у нас среди очень
крупных работников, близко соприкасающихся с общей обстановкой, противник
имеет своих людей..." [5, с. 361]. Правды ради надо отметить и то, что во
всех своих послевоенных „воспоминаниях и размышлениях" Георгий
Константинович об этой своей докладной записке ни разу не вспоминает.
Что же до мнения автора этой книги, то не лежит моя душа к теории
„заговора темных сил".
Не лежит - и все тут. Внутренний голос подсказывает, что любая
„агентура врага" просто отдыхает рядом с результатами того растления
народа и армии, которым двадцать лет беспрепятственно занимался сталинский
режим.
И тем не менее, наступив на горло собственной песне, автор считает
необходимым обратить внимание читателя на такие факты, которые не
укладываются даже в самые широкие рамки безграничного разгильдяйства.
Спорить о том, ожидало ли командование Западного фронта скорого начала
военных действий, мы не будем. Спорить об этом глупо и скучно. Просто в
порядке иллюстрации приведем еще один факт из тысячи ему подобных.
„...Вывод, который я для себя сделал, можно было сформулировать в
четырех словах - „со дня на день"... Командующий ВВС округа генерал И.
И. Копец выслушал мой доклад с тем вниманием, которое свидетельствовало о
его давнем и полном ко мне доверии. Поэтому мы тут же отправились с ним на
доклад к командующему округом..." [55]. Так описывает Г. Н. Захаров
результаты разведывательного полета, который он (генерал-майор, командир
авиадивизии) лично выполнил в один из последних предвоенных дней.
Что же делает командование округа (фронта) в такой ситуации?
Отзывает
зенитную артиллерию армий первого эшелона на окружной сбор [78]. В
частности, зенитный дивизион 86-й сд (10-я Армия) находился к началу войны
на полигоне в 130 км от расположения дивизии, а зенитные дивизионы 6-го
мехкорпуса и всей 4-й Армии - на окружном полигоне в районе села Крупки, в
120 километрах восточнее Минска [8].
Это тем более странно, что в соседнем Киевском ОВО отдавались прямо
противоположные приказы. Так, 20 июня генерал-лейтенант Музыченко,
командующий 6-й армией КОВО, приказал:
„...штабам корпусов, дивизий, полков находиться на месте. Из
района дислокации никуда не убывать..., зенитные дивизионы срочно отозвать
из Львовского лагерного сбора к своим соединениям, по прибытии поставить
задачу - прикрыть с воздуха расположение дивизий..." [61].
Заметим, что опыт немецкого наступления на Западе (в мае 1940 г.)
тщательно изучался советским военным руководством. Информацию черпали сразу
из двух рук: в Москве сидели и немецкий, и французский (вишистский) военные
атташе. То, что „немецкий стандарт" предполагает массированный
авиационный удар в первые же часы наступления, Павлов прекрасно знал. По
крайней мере, об этом много говорилось на том декабрьском (1940 г.)
Совещании высшего комсостава, на котором Павлов был одним из главных
докладчиков.
Известный советский генерал и историк С. П. Иванов дает очень
интересное объяснение таким действиям нашего командования:
„...Сталин стремился самим состоянием и поведением войск
приграничных округов дать понять Гитлеру, что у нас царит спокойствие, если
не беспечность (а зачем он к этому стремился
???)
. Причем делалось это...,
что называется, в самом натуральном виде. Например, зенитные части
находились на сборах... В итоге мы, вместо того, чтобы умелыми
дезинформационными действиями ввести агрессора в заблуждение относительно
боевой готовности наших войск, реально снизили ее до крайне низкой степени[45].
Далее. В 16 часов 21 июня - в то время, когда рев тысяч моторов
выдвигающихся к Бугу немецких войск стал уже слышен невооруженным ухом,-
командир 10 САД получает новую шифровку из штаба округа: приказ 20 июня о
приведении частей в полную боевую готовность и запрещении отпусков
отменить!Полковник Белов пишет, что он даже не стал доводить такое распоряжение до
своих подчиненных, но зачем-то же такой приказ был отдан! И как можно судить
по другим воспоминаниям, в некоторых частях это загадочное распоряжение было
выполнено.
Так, подполковник П. Цупко в своих мемуарах пишет, что в том самом 13
БАПе, где
„с рассвета до темна эскадрильи замаскированных самолетов с
подвешенными бомбами и вооружением, с экипажами стояли наготове", наконец-то
был объявлен выходной:
„...на воскресенье 22 июня в 13-м авиаполку
объявили выходной. Все обрадовались: три месяца не отдыхали... Вечером в
субботу, оставив за старшего начальника оператора штаба капитана Власова,
командование авиаполка, многие летчики и техники уехали к семьям в Россь... Весь авиагарнизон остался на попечении внутренней службы, которую
возглавил дежурный по лагерному сбору младший лейтенант (!!!)
Усенко..."[64].
Ну и для полного „комплекта": в этом полку 9 САД накануне войны
„зенитная батарея была снята с позиции и уехала на учения". Закончился
весь этот трагифарс тем, что 13 БАП, оснащенный новейшими пикирующими Ар-2 и
Пе-2, был в первый же день разгромлен, и, как пишет Цупко,
„почти все
летчики нашего авиаполка, измученные, в грязном, рваном обмундировании,
появились в начале июля в Москве..." В мемуарах П. И. Цупко встречается еще один очень странный эпизод.
Эпизод этот не только не подтверждается, а прямо противоречит всем другим,
известным автору, источникам. Но коль скоро славный Политиздат дважды (в
1982 и 1987 гг.) выпустил книгу Цупко, то не грех и нам упомянуть эту
историю.
Итак, утром 22 июня экипаж все того же младшего лейтенанта Усенко
вылетел на разведку в район Гродно-Августов. Самое позднее через два-три
часа (т. е. не позднее полудня) Ар-2 возвращался на базовый аэродром 9 САД у
Белостока. Самолет Усенко уже было приземлился, когда
„от ангара
отделились и побежали развернутой цепью к самолету солдаты в серо-зеленой
форме. По другую сторону ангара Константин вдруг разглядел шесть
трехмоторных транспортных Ю-52, еще дальше - до десятка Ме-110... У
самолетов сновали серо-зеленые фигурки..." Короче говоря, немцы деловито обживали аэродром, находящийся всего в
нескольких верстах от штаба 9 САД, штаба 10-й Армии Западного фронта,
Белостокского областного управления НКВД и прочая. В середине дня 22 июня
все эти уважаемые организации вроде как еще никуда не
„перебазировались". Немецкая же пехота заняла Белосток только 24 июня.
Еще более удивительное свидетельство мы находим в воспоминаниях С. Ф.
Долгушина. Генерал-лейтенант авиации, Герой Советского Союза, начальник
кафедры тактики в ВВИА им. Жуковского встретил войну младшим лейтенантом в
122 ИАП (11 САД). Сергей Федорович вспоминает:
„...накануне войны служил на аэродроме, расположенном в 17 км от
границы. Каждый день нам приходилось дежурить... В субботу, 21 июня 1941 г.,
прилетел к нам командующий округом генерал армии Павлов, командующий ВВС
округа генерал Копец..., нас с Макаровым послали на воздушную разведку. На
немецком аэродроме до этого дня было всего 30 самолетов. Это мы проверяли
неоднократно (!!!),
но в этот день оказалось, что туда было переброшено еще
более 200 немецких самолетов..." Не будем отвлекаться на обсуждение сенсационного свидетельства о том,
что, оказывается, не только немецкие, но и советские самолеты-разведчики
постоянно вторгались в воздушное пространство противника. Важнее другое -
какое же решение приняли генералы, получив такое сообщение о резком
увеличении вражеской группировки?
„...часов в 18 поступил приказ командующего снять с самолетов(самолетов истребительного авиаполка, базирующегося в 17 км от границы)
оружие и боеприпасы. Приказ есть приказ - оружие мы сняли. Но ящики с
боеприпасами оставили. 22 июня в 2 часа 30 минут объявили тревогу (время
точно совпадает со свидетельствами Белова, Борзилова, Олимпиева,
Зашибалова),
и пришлось нам вместо того, чтобы взлетать и прикрывать
аэродром, в срочном порядке опять ставить пушки и пулеметы на самолеты. Наше
звено первым установило пушки, и тут появилось 15 вражеских самолетов..."[141, 142].
Что это было?
Нелепое стечение обстоятельств?
Резкое обострение хронической российской беспечности?
Дьявольская игра Сталина, который все старался убаюкать Гитлера, прежде
чем всадить ему топор в спину, да в конце концов и обыграл самого себя?
Заговор?
Не все так ясно, как кажется, и в истории обороны легендарной Брестской
крепости. В своей секретной (до 1988 г.) монографии Сандалов прямо и без
экивоков пишет:
„...Брестская крепость оказалась ловушкой и сыграла в начале
войны роковую роль для войск 28-го стрелкового корпуса и всей 4-й армии...
большое количество личного состава частей 6-й и 42-й стрелковых дивизий
осталось в крепости не потому, что они имели задачу оборонять крепость, а
потому, что не могли из нее выйти..." [79].
Все абсолютно логично. Крепость так и строится, чтобы в нее было трудно
войти. Как следствие, из любой крепости трудно вывести разом большую массу
людей и техники. Сандалов пишет, что для выхода из Брестской крепости в
восточном направлении имелись только одни (северные) ворота, далее надо было
переправиться через опоясывающую крепость реку Мухавец. Страшно подумать,
что там творилось, когда через это „иголочное ушко" под градом
вражеских снарядов пытались вырваться наружу две стрелковые дивизии - без
малого 30 тыс. человек.
Чуть южнее Бреста, в военном городке в 3 км от линии пограничных
столбов, дислоцировалась еще одна дивизия: 22-я танковая из состава 14 МК.
„Этот городок,- пишет Сандалов,-
находился на ровной местности,
хорошо просматриваемой со стороны противника..., расположение частей было
скученным... Красноармейцы спали на 3-4-ярусных нарах, а офицеры с семьями
жили в домах начсостава поблизости от казарм... По тревоге дивизия выходила
в район Жабинка и севернее (т. е. назад от границы!)
При этом дивизии
предстояло переправиться через р. Мухавец, пересечь Варшавское шоссе и две
железнодорожные линии... Это означало, что на время прохождения дивизии
прекращалось в районе Бреста всякое движение по шоссейным и железным
дорогам..." Разумеется, немцы оценили и полностью использовали предоставленные им
возможности. Кроме „собственной" артиллерии 45-й пехотной дивизии
вермахта для обстрела Бреста была выдвинута артиллерия двух соседних (34 и
31) пехотных дивизий, двенадцать отдельных батарей, дивизион тяжелых мортир.
Для большего „удобства в работе"
...Закладка в соц.сетях
