Жанр: История
Ламмермурская невеста
... для молодой девушки небезопасно
сосредоточивать свои мысли, к тому же мысли пристрастные, на одном человеке, но
в положении Люси Эштон это было неминуемо. Никогда прежде не встречала она юношу
с такой романически привлекательной наружностью; но даже если бы ее окружала
целая сотня молодых людей, ничем не уступающих Эдгару или даже лучше его, то и
тогда ни один из них не мог бы пробудить в ее сердце столь жгучих воспоминаний о
страшной опасности и избавлении от нее, столь глубокого чувства благодарности,
изумления и любопытства. Да, именно любопытства, потому что странная скованность
и принужденность в обращении с ней Рэвенсвуда, составлявшие разительную
противоположность с простым, естественным выражением его лица и приятными
манерами, изумили Люси и тем более привлекли ее внимание к Эдгару. Она почти
ничего не слышала о Рэвенсвуде и о раздорах между его отцом и сэром Уильямом;
впрочем, если ей и были бы известны все подробности, то Люси с ее нежным сердцем
вряд ли сумела бы постичь возбужденные этими распрями ненависть и злобу. Она
знала, что Рэвенсвуд знатного происхождения, что он беден, хотя является
потомком благородного и некогда богатого рода, и сочувствовала гордому юноше, не
пожелавшему принять благодарность от новых владельцев родовых его земель.
"Неужели он так же отказался бы выслушать нашу признательность и короче
познакомиться с нами, - думала она, - если бы слова отца были сказаны мягче, не
столь резко, а тем ласковым тоном, которым так умело пользуются женщины, когда
им нужно успокоить буйные страсти мужчин?" Страшен был этот вопрос для молодой
девушки, страшен как сам по себе, так и по своим возможным последствиям.
Словом, Люси Эштон блуждала в лабиринте мыслей и грез, весьма опасных для
юных впечатлительных натур. Правда, она больше не видела Рэвенсвуда; время,
перемена места и новые лица могли бы развеять ее мечты, как это не раз случалось
со многими другими девушками, но она была одна, и ничто не отвлекало ее от
приятных ей мыслей об Эдгаре. Леди Эштон находилась как раз в Эдинбурге,
занимаясь какими-то придворными интригами, а лорд-хранитель, от природы
замкнутый и необщительный, принимал гостей только с тем, чтобы потешить свое
тщеславие, или же в политических целях. Таким образом, подле мисс Эштон не
оказалось никого, кто мог бы сравниться с идеальным образом рыцаря, каким она
рисовала себе Рэвенсвуда, никого, кто мог бы затмить его.
Предаваясь своим мечтам, Люси часто навещала старую Элис, надеясь, что ей
не трудно будет вызвать старуху на разговор о предмете, которому она
неблагоразумно отводила столько места в своих мыслях. Но Элис не пожелала пойти
ей навстречу, не оправдала ее надежд. Слепая говорила о семействе Рзвенсвудов
охотно и с большим увлечением, но словно нарочно обходила упорным молчанием
молодого наследника. Если же ей случалось сказать о нем несколько слов, то они
были далеко не так хвалебны, как ожидала Люси. Элис давала понять, что он
человек суровый, не склонный забывать обиды, способный скорее мстить, чем
прощать. Люси с испугом слушала эти намеки на опасные свойства молодого
человека, вспоминая, как настойчиво советовала Элис ее отцу остерегаться
Рэвенсвуда.
Но разве сам Рэвенсвуд, на которого возводились все эти несправедливые
подозрения, не опроверг их, спасая жизнь ей и ее отцу? Если, как намекала Элис,
Эдгар вынашивал мрачные замыслы, то он мог вполне удовлетворить свое чувство
мести, не прибегая даже к преступлению: ему достаточно было лишь чуть помедлить,
воздержавшись от необходимой помощи, и человек, которого он ненавидел, неминуемо
погиб бы страшной смертью без всякого усилия с его стороны. Поэтому Люси решила,
что какое-нибудь тайное предубеждение, а быть может, просто подозрительность,
свойственная старым, убогим людям, заставляли Элис относиться неблагосклонно к
молодому Рэвенсвуду, приписывая ему такие черты, которые противоречили его
великодушному поступку и благородному об-лику. На этом убеждении Люси основывала
все свои надежды, продолжая плести волшебную ткань фантастических мечтаний,
прозрачную и блестящую, как натянутая в воздухе паутина, унизанная бусинками
росы и сверкающая в лучах утреннего солнца.
Ее отец и молодой Рэвенсвуд не менее часто- вспоминали о страшном событии,
но мысли их были более земными. Возвратясь домой, лорд-хранитель прежде всего
послал за врачом, дабы убедиться, что здоровье его дочери не пострадало от
пережитого ею потрясения. Успокоившись на этот счет, он тщательно перечитал
докладную записку, набросанную со слов судебного пристава, которому было
поручено помешать исполнению епископальных обрядов на похоронах лорда
Рэвенсвуда. Искусный казуист, привыкший вкось и вкривь толковать законы, сэр
Уильям без малейшего труда смягчил описание происшедших на похоронах
беспорядков, которые поначалу собирался изобразить в самых черных красках. В
заключение он даже убеждал своих коллег, членов Тайного совета, в необходимости
прибегать к миролюбивым мерам, когда речь идет о молодых людях с горячей кровью
и без должного опыта. Он даже не остановился перед тем, чтобы взвалить часть
вины на пристава, который своим поведением якобы вызвал молодого человека на
резкость.
Таково было содержание официальных депеш; частные же письма к друзьям, в
руки которых должно было попасть это дело, звучали еще благодушнее. Сэр Уильям
утверждал, что в данном случае снисходительность явилась бы благоразумной мерой
и пришлась бы по вкусу народу, тогда как, принимая во внимание глубокое
уважение, питаемое в Шотландии к похоронам, проявление суровости к молодому
Рэвенсвуду только за то, что он воспротивился нарушению погребальных обрядов над
телом отца, возбудило бы всеобщее недовольство. Наконец, принимая тон человека
благородного и великодушного, сэр Уильям просил как о личном одолжении, чтобы
этому делу не давали никакого хода. Он деликатно намекал на свои сложные
отношения с молодым Рэвенсвудом, с отцом которого он вел долгие тяжбы, приведшие
к оскудению этого благородного рода; сознавался, что ему было бы приятно
изыскать средства хотя бы частично вознаградить молодого человека за потери,
нанесенные ему и его семье в результате победы, одержанной им, сэром Уильямом,
при защите своих законных и справедливых прав. Ввиду всего этого лорд-хранитель
просил друзей как об особой услуге прекратить всякое преследование, вместе с тем
давая понять, что ему было бы весьма желательно, чтобы молодой Рэвенсвуд был
обязан таким счастливым исходом дела его, сэра Эштона, заступничеству.
Однако в письмах к леди Эштон сэр Уильям, против своего обыкновения, не
упомянул ни словом о беспорядках на похоронах лорда Рэвенсвуда и, хотя сообщил о
том, что он и Люси подверглись нападению буйвола, умолчал о всех подробностях
этого страшного происшествия.
Друзья и коллеги сэра Уильяма были крайне озадачены, получив от него
письма такого неожиданного содержания. Сравнивая между собою эти послания, один
улыбался, другой удивленно поднимал бровь, третий покачивал головой, а четвертый
спрашивал, нет ли по этому вопросу еще каких-нибудь писем от лорда-хранителя.
- Очень странно, милорды, - заявил один из них, - но ни одна из этих
просьб не заключает в себе сути дела.
Однако никаких тайных разъяснений не последовало, хотя казалось
невероятным, чтобы таковых не существовало.
- Ну, - сказал седовласый сановник, сохранивший благодаря искусному
лавированию свое место у кормила правления, несмотря на все перемены курса,
которым государственный корабль подвергался в течение тридцати лет, - ну, я
полагал, что сэр Уильям помнит старую шотландскую поговорку: шкура ягненка
продается на рынке точно так же, как и шкура старого барана.
- Придется исполнить его желание, - вздохнул другой, - хотя, признаться, я
никак не ожидал от него подобной просьбы.
- Своевольный человек всегда делает так, как взбредет ему на ум, - заметил
старый советник.
- Не пройдет и года, как лорд-хранитель раскается в этом поступке, -
сказал третий. - Молодой Рэвенсвуд еще заварит кашу.
- Ну, а вы, милорды, что бы сделали с этим бедным юношей? - спросил маркиз
Э***, заседавший в совете. - Лорд-хранитель завладел всеми его поместьями. У
Рэвенсвуда нет и ломаного гроша за душой.
- Кто не может расплатиться,
Пусть под плети сам ложится, -
продекламировал старый лорд Тернтипет. - Вот как поступали до революции:
Luitur cum persona, qui lucre non potest cum crumena [Расплачивается собой тот,
кто не может расплатиться деньгами (лат.)]. Прекрасная судейская латынь,
милорды.
- Я не вижу, милорды, к чему нам заниматься этим делом, - заявил маркиз. -
Пусть лорд-хранитель действует сам как считает нужным.
- Согласны, согласны. Пусть лорд-хранитель сам сделает заключение по этому
делу. Ну, а для формы назначим ему кого-нибудь в помощь, ну хотя бы лорда
Хэрплхоли, благо он теперь болен. Секретарь, внесите это решение в протокол...
Теперь, милорды, нам надо решить вопрос о штрафе с этого шалопая, лэрда Бакло. Я
думаю, это входит в компентенцию лорда-канцлера.
- Ну нет, милорды! - раздался голос лорда Тернтипета. - Стыдно вам тащить
у меня кусок изо рта. Я уже давно на него нацелился и как раз собирался
полакомиться.
- Говоря словами вашей же любимой поговорки, - перебил его маркиз, - вы
точь-в-точь как та собака мельника, что облизывается, еще не видя кости. Штраф
пока еще не наложен.
- Для этого достаточно только черкнуть пером, - возразил лорд Тернтипет, -
и, конечно, ни один благородный лорд из здесь присутствующих не осмелится
утверждать, что я - когда вот уже тридцать лет я соглашаюсь со всем, с чем
только нужно, делаю все, что ни потребуется: отрекаюсь, когда нужно, присягаю,
когда нужно; словом, тридцать лет без устали тружусь на пользу отчизне и в
хорошие и в плохие времена, - что после такой работы я не заслужил, чтобы мне
дали иногда промочить горло.
- Разумеется, милорд, - ответил маркиз, - это было бы и впрямь нехорошо с
нашей стороны, будь у нас хоть малейшая надежда утолить вашу жажду или если бы
вы вдруг поперхнулись и нуждались в промывании глотки...
Однако пора задернуть занавес и расстаться с Тайным советом Шотландии тех
далеких дней.
Глава VI
Ужель для басенки пустой
Здесь воины сидят,
И слезы глупые ужель
Осилят наш булат?
Генри Макензи
Вечером того дня, когда лорд-хранитель и его дочь были спасены от
неминуемой гибели, два незнакомца сидели в самой отдаленной комнате маленького
неприметного трактира, или, лучше сказать, харчевни, под вывеской "Лисья нора",
находившегося в трех или четырех милях от замка Рэвенсвуд и на таком же
расстоянии от полуразрушенной башни "Волчья скала".
Одному из собутыльников было на вид лет сорок; он был высокого роста,
худощав, с горбатым носом, черными проницательными глазами, умным и зловещим
выражением лица. Другой - коренастый, румяный и рыжеволосый - казался лет на
пятнадцать моложе. У него был открытый, решительный, веселый взгляд, а в светлосерых
глазах, придавая им живость и выразительность, горел беспечно-дерзкий
огонек, говоривший об отваге их обладателя.
На столе красовалась фляга с вином (в те дни вино не подавали в бутылках,
а разливали из бочонков в жестяные фляги), и перед каждым стоял квайг [Квайг -
чаша, состоящая из маленьких деревянных дощечек, соединенных вместе, как бочка;
квайги употреблялись для вина и водки и бывали различных размеров, иногда их
делали из драгоценного дерева в серебряной оправе. (Прим. автора.)]. Однако
веселье не царило за их столом. Скрестив руки, оба гостя молча смотрели друг на
друга, углубившись в собственные мысли.
Наконец тот, что был помоложе, прервал молчание.
- Какой черт его там задерживает? - воскликнул он. - Неужели дело не.
выгорело? Зачем только вы не дали мне пойти вместе с ним?
- Каждый сам должен мстить за нанесенную ему обиду, - ответил старший. -
Мы и так рискуем своей жизнью, ожидая его здесь.
- А все-таки вы трус, Крайгенгельт, - сказал младший. - И многие уже давно
пришли к этому заключению.
- Но никто еще не осмелился сказать это мне в лицо! - воскликнул
Крайгенгельт, хватаясь за шпагу. - Ваше счастье, что я не придаю значения
опрометчивому слову, а то бы... - И он замолчал, ожидая, что скажет его
собеседник.
- Вы бы... Ну, что бы вы сделали? Что же вас останавливает?
- Что меня останавливает? - ответил Крайгенгельт, наполовину вытаскивая
шпагу из ножен и тотчас вкладывая ее обратно. - А то, что у этого клинка есть
дело поважнее, чем разить всяких вертопрахов.
- Вы правы, - сказал молодой человек, - надо быть безмозглым хлыщом или уж
вконец сумасшедшим, чтобы надеяться на ваши прекрасные обещания доставить мне
место в ирландской бригаде. Но что делать! Все эти конфискации, особенно
последний штраф, который жаждет опустить себе в карман старый мошенник
Тератипет, лишили меня крова и состояния. В самом деле, что у меня общего с
ирландской бригадой? Я шотландец, как мой отец, как весь наш род. А моя тетка,
леди Гернингтон... Не будет же она жить вечно!
- Все это превосходно, Бакло, по она может еще долго протянуть. Что же
касается вашего отца... У него были земля и деньги, он не закладывал своих
поместий, не имел дела с ростовщиками, платал долги и жил на собственные
средства.
- А кто виноват, что я не могу жить, как он? Вы и вам подобные вконец меня
разорили, а теперь мне, конечно, придется последовать вашему жалкому примеру:
одну неделю - распространять тайные вести из Сен-Жермена, другую - распускать
слуха о восстании горцев; кормиться за счет старух якобиток, выдавая им пряди
волос из старого парика за кудри Шевалье; поддерживать приятеля в ссорах до
дуэли, а там ретироваться, - ведь политический агент не имеет права рисковать
своей жизнью из-за пустяков. И все это за кусок хлеба да за удовольствие
называть себя капитаном.
- Вы полагаете, что говорите очень красноречиво, - сказал Крайгенгельт, -
и славно поглумились надо мной. Что ж, разве лучше подыхать с голоду или
качаться на виселице, чем вести такую жизнь, какую веду я, и то только потому,
что наш король не может в настоящую минуту прилично содержать своих слуг.
- Умереть с голоду честнее, а виселицы вам и так не миновать. Однако никак
не возьму в толк, что вам нужно от бедного Рэвенсвуда. Денег у него не больше,
чем у меня; все оставшиеся у него земли заложены и перезаложены: доходов не
хватает даже на уплату процентов. Чем вы рассчитываете поживиться, впутываясь в
его дела?
- Не беспокойтесь, Бакло, я знаю, что делаю. Во-первых. он из древнего
рода и отец его оказал большие услуги в тысяча шестьсот восемьдесят девятом
году, так что если удастся завербовать его, это не преминут оценить в СенЖермене
и Версале. Потом, да будет вам известно, молодой Рэвенсвуд не вам чета:
у него есть ум и такт, он талантлив и смел; за границей он покажет себя как
человек с головой и сердцем, который знает кое-что помимо верховой езды и
соколиной охоты. Мне почти перестали доверять, потому что я вербую людей, у
которых мозгов хватает только на то, чтобы поднять оленя да приручить сокола.
Рэвенсвуд же образован, сметлив и умен.
- И при всех этих достоинствах он попался к вам в сети. Не сердитесь,
Крайгенгельт. Да оставьте же в покое вашу шпагу! Вы же все равно не будете
драться! Скажите-ка лучше тихо да мирно, каким образом вы сумели втереться в
доверие к Рэвенсвуду?
- Очень просто: потворствуя его жажде мщения. Вы думаете, я не знаю, что
Эдгар меня недолюбливает; но я выждал удобный момент и опустил молот, когда от
обид и несправедливостей мой рыцарь раскалился докрасна. В настоящую минуту он
отправился, как он выразился (а может, он и в самом деле так думает),
объясниться с сэром Уильямом Эштоном. Но поверьте, если они встретятся и адвокат
начнет оправдываться, ссылаясь на законы, Рэвенсвуд убьет старика. Глаза у
Эдгара так сверкали, что трудно было бы обмануться относительно его намерений.
Впрочем, если он и не убьет Эштона, то задаст ему такого страха, что власти все
равно обвинят нашего приятеля в покушении на жизнь члена Тайного совета. Таким
образом, между ним и правительством ляжет пропасть, в Шотландии ему станет
слишком жарко, Франция предложит ему убежище, и мы все вместе отправимся туда на
французском корабле "L'Espoir" ["Надежда" (франц.)], ожидающем нас близ Эймута.
- Превосходно, - сказал Бакло. - В Шотландии меня теперь ничто не держит;
если же благодаря присутствию Рэвенсвуда нас лучше примут во Франции, то, черт
возьми, пусть будет по-вашему! Боюсь, наши собственные достоинства не обеспечат
нам там больших чинов. Будем надеяться, что, прежде чем отправиться с нами,
Рэвенсвуд не преминет всадить пулю в голову лорда-хранителя. Раз в год неплохо
убивать одного из этих сановных негодяев для острастки.
- Совершенно справедливо, - согласился Крайгенгельт. - Пойду-ка посмотрю,
накормлены ли наши лошади и готовы ли они в дорогу: если Рэвенсвуд не передумая,
нам нельзя будет мешкать ни секунды.
Крайгенгельт направился к двери, но остановился на пороге и прибавил:
- Чем бы ни кончилось это дело, Бакло, вы, надеюсь, запомнили, что я не
сказал Рэвенсвуду ни единого слова, одобряющего те глупости, которые могут
взбрести ему в голову.
- Разумеется, ни единого слова, - ответил Бакло. - Уж кто-кто, а вы
знаете, какая опасность заключается в страшном слове - соучастник.
И тут же вполголоса продекламировал:
- Нем циферблат, но знак он подает
И указует на удар убийцы.
- Что вы там еще бормочете! - воскликнул Крайгенгельт, беспокойно
оборачиваясь.
- Ничего... Стихи... Я их слышал когда-то на сцене.
- Право, Бакло, по-моему, вам самому следовало бы стать актером: для вас
все шутка да забава.
- Я и сам об этом подумывал. Во всяком случае, это было бы куда
безопаснее, чем разыгрывать с вами Роковой заговор. Ну, идите, исполняйте вашу
роль: присмотрите за лошадьми, как подобает хорошему конюху. Комедиант, актер! -
продолжал Бакло, оставшись один. - За эти слова стоило бы угостить его ударом
шпаги... Да не стоит связываться с трусом! Впрочем, сцена пришлась бы мне по
душе. Постойте... Да... Я вышел бы в "Александре" и воскликнул:
Спасти любовь я вышел из могилы,
Обрушьте на меня все ваши силы;
Всех сокрушу, когда рванусь вперед:
Любовь велит мне, слава в бой ведет!
Как раз когда Бакло, опершись на эфес шпаги, громовым голосом декламировал
напыщенные вирши бедного Ли, в комнату вбежал испуганный Крайгенгельт.
- Мы пропали! - воскликнул он. - Конь Рэвенсвуда запутался в недоуздке и
совсем охромел. Иноходец, на котором он теперь отправился, слишком утомится, а
другой лошади у нас нет. На чем он теперь поедет?!
- Да, на этот раз не удастся лететь стрелой, - сухо согласился Бакло. -
Однако постойте! Вы же можете уступить ему свою кобылу.
- Что? И попасться самому! Благодарю покорно.
- Полноте! Если даже с лордом-хранителем что-нибудь случилось, - чего я,
впрочем, не думаю, так как Рэвенсвуд не из тех, кто стреляет в безоружного
старика, - и даже если в замке произошло небольшое столкновение, - то вам-то
чего бояться? Ведь вы-то к этому непричастны!..
- Конечно, конечно, - ответил сбитый с толку Крайгенгельт, - но вы
забываете о моем поручении из Сен-Жермена.
- Многие считают это вашей собственной выдумкой, благородный капитан.
Ладно, если вы не хотите дать Рэвенсвуду вашу лошадь, я, чёрт возьми, дам ему
свою.
- Вашу?
- Да, мою, - подтвердил Бакло. - Пусть не говорят, что, обещав джентльмену
поддержку, я потом ничего для него не сделал и даже не помог выпутаться из беды.
- Вы дадите ему вашу лошадь? А вы подумали, какой вы потерпите убыток?
- Убыток? Ах, убыток! Да, мой Серый Гилберт обошелся мне в двадцать
золотых, но его иноходец тоже чего-нибудь да стоит, а второй его конь, Черный
Мавр, если его выходить, будет стоить вдвое дороже моего. А я знаю, как за это
дело приняться. Надо взять жирного щенка, ободрать с него шкуру, выпотрошить,
набить черными и серыми улитками, потом долго жарить, поливая смесью масла,
лаванды, шафрана, корицы и меда...
- Превосходно! Только прежде, чем ваш конь вылечится, нет, еще прежде, чем
ваш щенок изжарится, вас поймают и повесят. Можете не сомневаться, что погоня за
Рэвенсвудом будет отчаянная. Дорого бы я дал, чтобы место нашего свидания было
поближе к морю.
- В таком случае, может быть, благоразумнее отправиться вперед, оставив
ему здесь мою лошадь? Но тише, тише... Кажется, он едет. Я слышу стук копыт.
- Слышите? - испугался Крайгенгельт. - Вы уверены, что он один? Мне
кажется, за ним погоня. Я слышу топот нескольких коней - конечно, их много.
- Да полно вам! Это служанка идет за водой и стучит по лестнице
деревянными башмаками. Клянусь честью. капитан, вам следует отказаться от вашего
чина и от всяких тайных поручений: вы пугливее дикого гуся. А вот и Рэвенсвуд!
И, как видите, один! Он, кажется, мрачен, как ноябрьская ночь.
И точно, в эту минуту на пороге появился Рэвенсвуд в плаще, со скрещенными
на груди руками и с задумчивым, печальным выражением лица. Войдя в комнату, он
вкинул плащ, опустился на стул и, казалось, надолго погрузился в глубокое
раздумье.
- Ну что? Что? - бросились -к нему Крайгенгельт и Бакло.
- Ничего, - угрюмо отрезал Рэвенсвуд.
- Ничего?! - повторил Бакло. - Но вы же уехали с твердым намерением
рассчитаться со старым негодяем за все обиды, нанесенные вам, и нам, и всей
стране. Вы видели его?
- Видел.
- Вы видели его и не расквитались с ним сполна? Признаюсь, я не этого
ожидал от мастера Рэвенсвуда.
- Какое мне дело до того, что вы ожидали. Вам, сэр, я не намерен давать
отчет в своих действиях.
- Тише, Бакло! - вмешался Крайгенгельт, видя, что его приятель вспыхнул и
собирается ответить дерзостыо. -Погодите! Рэвенсвуду, наверное, что-нибудь
помешало. Но мастер должен извинить тревогу и любопытство столь преданных ему
друзей, как вы и я.
- Друзей, капитан Крайгенгельт! - надменно воскликнул Рэвенсвуд. - Я чтото
не припомню, чтобы мы были в близких отношениях. Не знаю, по какому праву вы
называете себя моим другом. Мне кажется, вея наша дружба ограничивается тем, что
мы условились вместе уехать из Шотландии, как только я побываю в замке, некогда
принадлежавшем моим предкам, и повидаюсь с его новым владельцем, я не скажу -
законным хозяином.
- Совершенно верно, мастер Рэвенсвуд, - ответил Бакло, - но, видите ли, мы
полагали, что вы намерены обстряпать тут одно дельце, небезопасное для вашей
головы. И вот мы с Крайги решили задержаться ради вас, хотя и рисковали
собственной шкурой. Что касается Крайги, то ему это, может быть, и безразлично:
ему все равно болтаться на виселице; но мне б не хотелось позорить свой древний
род такой бесславной смертью, да еще ради чужого человека.
- Я очень сожалею, джентльмены, что причинил вам столько хлопот, - сказал
Рэвенсвуд, - но я оставляю за собой право самому решать свои дела и не собираюсь
никому давать в них отчет. Я изменил свое намерение и пока остаюсь в Шотландии.
- Остаетесь! - воскликнул Крайгенгельт. - Вы остаетесь после того, как я
потратил на вас столько сил и денег: подвергался опасности быть узнанным,
заплатил за фрахт и простой судна!
- Сэр, - ответил Рэвенсвуд, - когда я принял поспешное решение покинуть
родину, я воспользовался вашим любезным предложением доставить мне средства к
отъезду, но, насколько мне помнится, я не брал па себя обязательств уехать во
что бы то ни стало, даже в том случае, если я изменю свое решение. Я приношу вам
свои сожаления и благодарность за ваши хлопоты обо мне. Что же касается ваших
издержек, -прибавил он, опуская руку в карман, - то есть средство уладить дело:
я не знаю, что стоит фрахт и простой судна, но вот мой кошелек, возьмите,
сколько вам следует.
И Рэвенсвуд протянул самозваному капитану кошелек с несколькими золотыми.
Но тут настала очередь Бакло вмешаться.
- Я вижу, Крайги, - сказал он, - что у вас так и чешутся руки схватить
этот кошелек; но клянусь небом, если вы к нему прикоснетесь, я отрублю вам этой
шпагой пальцы. Раз Рэвенсвуд изменил свое намерение, нам больше незачем здесь
оставаться. Я только просил бы позволения сказать...
- Говорите, пожалуйста, - перебил его капитан, - но прежде я должен
указать мастеру Рэвенсвуду на все неудобства, которым он подвергается,
расставаясь с нами, и напомнить ему обо всех опасностях, ожидающих его здесь, а
также о трудностях, с которыми он встретится в Версале или Сен-Жермене, если
явится туда, не заручившись поддержкой тех, кто уже завязал там нужные связи.
- Не говоря о том, что он потеряет Дружбу по крайней мере одного честного
и благородного человека, - прибавил Бакло.
- Джентльмены, - возразил Рэвенсвуд, - позвольте мне еще раз вам
заметить, что вы придали нашему мимолетному знакомству гораздо больше значения,
чем я ожидал. Если мне вздумается отправиться служить при иностранном дворе, я
обойдусь без рекомендации интригана и авантюриста, и я не нахожу нужным дорожить
дружбой шалого сорванца.
И, не ожидая ответа, Рэвенсвуд вышел из комнаты, сел на лошадь и ускакал.
- Черт возьми, - воскликнул Крайгенгельт, - я потерял рекрута!
- Да, капитан, - подтвердил Бакло, - рыба ушла вместе с крючком и
наживкой. Но я догоню его: он наговорил мне таких дерзостей, каких я не могу ему
спустить.
Крайгенгельт вызвался сопровождать приятеля, но Бакло отклонил это
предложение.
- Не стоит, капитан! - воскликнул он. - Сидите у камина и ждите моего
возвращения. В непродырявленной шкуре лучше спится.
Старуха за печкой не ведает стужи.
Как знать ей, что ветер бушует снаружи.
И, напевая эту веселую песенку, Бакло вышел из комнаты.
Ну, Билли Бьюик, нам, пожалуй,
Добром не разойтись;
И коль ты вправду храбрый малый,
Со мной сейчас сразись.
Старинная баллада
Увидав, в каком состоянии находится его запасная лошадь, Рэвенсвуд сел на
иноходца, на котором приехал, и, чтобы не загнать его окончательно, пустил шагом
по направлению к старой башне "Волчья скала". Внезапно он услышал за соб
...Закладка в соц.сетях
