Жанр: История
Тайны географических открытий
... стеблей саго, и саговой
кашей, очищая во время трапезы череп, наполняя
глазницы и ноздри смолой и втыкая в нее
ракушки и жемчужинки. Под конец они украсили
куши перьями казуара.
Наконец наступил момент, которого я так
долго ждал. Всех молодых девушек усадили
длинной вереницей. Они сидели раскинув ноги,
а я проходил вдоль всего ряда и должен был
остановить свой выбор на одной из них. Я выбрал
в жены Мипу. Шаман поместил между ее
ног куши, я стоял над ним и, раскачиваясь,
приговаривал: "Это Бонту. Он пришел из Ти и
останется тут на вечные времена, а ты будешь
моей женой, пока я живу на земле". Затем мне
велели сесть на самый большой бис, воздвигнутый
в честь первого предка. Шаман велел мне
раскинуть ноги, куши забрали у Мипу и поставили
передо мной. Я должен был три дня и три
ночи сидеть на одном месте и не спускать глаз.
с черепа. Глаза закрывать нельзя, нужду я
должен был справлять, не вставая с места.
По прошествии трех суток пирогу разукрасили
охрой и мелом, усадили туда молодого Мбисина
вместе с куши и провели еще ряд церемоний.
Когда он возвратился, то все взрослые
женщины, широко расставив ноги, выстроились
от берега до самого мужского дома. И лишь
после того, как Мбисин прополз под ними, он
стал считаться взрослым мужчиной.
- Мой народ занимается этим столько же,
сколько существует мир, - продолжает Мбисин.
- Мы и сейчас считаем, что ни один мужчина
не достоин иметь потомство, пока он не
добудет куши для мужского дома своей родной
деревни. Но возможно, что мой народ добывает
головы лишь там, где еще не побывали
люди - котеки со своим оружием.
Пока не доказано, был ли Майкл Рокфеллер
действительно убит асматскими воинами и попал
ли его череп в качестве куши в одну из
окрестных деревень. Об этом можно только
строить догадки на основании противоречивых
рассказов. Приведем одну из историй. Ее поведали
трое асматов, которые в 1969 г. бежали в
Дару из деревни, находившейся, как они утверждали,
вниз по течению реки Эвта. В этих местах
можно было обнаружить только один населенный
пункт - деревню Осчанеп. В 4-5 часах
ходьбы от нее на реке Фареч находится деревня
Омадесеп. По словам беглецов, Майкла Рокфеллера
нашли воины из Омадесепа, охотившиеся
в болотах на пук-пуков (крокодилов). Он
был очень слаб, и они доставили его в Осчанеп,
где он якобы и умер. Соблазн сохранить
его голову был слишком велик. Самого Майкла
съели, но оставить голову в йеу не решились
и спрятали в потайном месте на болотах.
О рассказчиках давно никто ничего не слышал.
Возможно, они сами промышляют теперь
охотой за головами на реке Флай в Папуа. Сведения
их так никто и не проверил. Дарсоно, который
много лет провел в Мерауке и считается
специалистом в вопросах охоты за головами,
никогда не слышал об экспедиции к реке Эвта
в поисках головы Майкла Рокфеллера.
- Куши в йеу найти- нетрудно, - считает
он, - Но кто поручится, что это голова Майкла
Рокфеллера?
Впрочем, есть еще один способ проверить
судьбу Майкла Рокфеллера. Если среди нынешних
асматов в тех местах найдется мужчина
1961-1962 года рождения по имени Майкл (или
Майк), то почти наверняка Рокфеллер нашел
свое последнее убежище в желудках асматских
воинов, а его куши в йеу.
ГЛАВА 30
ОЧЕНЬ ОСОБАЯ ТЕМА
Любовь, женщина, Арктика - тема совершенно
особая. И только возвращаясь к "Загадкам
и трагедиям Арктики" Каневского, мы
сможем "поднять" эту тему и узнать еще одну
тайну еще одной женской души.
В 1912 г. в Ледовитый океан почти одновременно
отправились несколько русских морских
экспедиций. С эпохи Татьяны Прончищевой
миновало чуть ли не два века, и вот в составе
экспедиций 1912 г. оказались две женщины, две
молодые дамы, и обе погибли неизвестно где и
когда, и при каких обстоятельствах...
Француженка Жюльетта Жан вместе со своим
женихом, полярным геологом Русановым,
вышла в море на борту маленького парусно-моторного
судна с грозным именем "Геркулес".
Ерминия Жданко "увязалась", как шутили матросы
из экипажа баркентины (ее также называли
шхуной) "Святая Анна", за экспедицией под
начальством лейтенанта Брусилова, который не
был ей ни мужем, ни женихом. Она "увязалась"
и совершила то, что с полным правом можно
назвать подвигом.
Дочь одного русского генерала и племянница
другого, главы отечественной военной гидрографии,
Ерминия Александровна Жданко росла
человеком решительным и смелым. Еще во
время русско-японской войны, когда ей не
было и четырнадцати, она едва не укатила к
отцу, чтобы вместе с ним защищать Порт"-Артур!
Узнав о том, что ее дальний родственник
Георгий Львович Брусилов намерен пройти на
своей "Святой Анне" из Петербурга вокруг
Скандинавии и дальше, по всему Северному
морскому пути (ведя по дороге добычу морского
зверя, что, по замыслу Брусилова, окупило
бы все расходы на предприятие и даже принесло
бы немалую прибыль), девушка загорелась
желанием попасть на борт судна. Она собиралась
совершить морское путешествие в качестве
обыкновенной пассажирки хотя бы до Александровска-на-Мурмане
(ныне город Полярное, недалеко
от Мурманска), где предполагала сойти
на берег. Ей шел тогда двадцать второй год.
Несколько лет назад в одном научном сборнике
по проблемам географии и истории Крайнего
Севера Д. А. Алексеевым были впервые
опубликованы (с некоторыми сокращениями)
письма Ерминии Жданко родным. В них она
живо, непосредственно, обнаруживая при этом
глубокое понимание возникшей ситуации, описала
все происходившее "на суше и на море"
в связи с плаванием "Святой Анны", а происходило
там всякое. Ни в Петербурге, ни в Александровске-на-Мурмане,
последнем "оплоте цивилизации"
на арктическом маршруте, на борт
шхуны по непонятным причинам не явились
несколько членов экспедиции. В их числе были
лейтенант Андреев, друг детства Брусилова, и,
что куда более серьезно, судовой врач. Кроме
того, еще во время стоянки в Норвегии со
"Святой Анны" неожиданно сбежал судовой механик.
Рассказывая близким, какой превосходный
человек Георгий Львович, как бессовестно обманывают
его непорядочные люди, Ерминия
Жданко, уже успевшая принять близко к сердцу
все заботы и огорчения Брусилова, пишет
10 сентября 1912 г. родным: "Этого Андреева
я видела на "Святой Анне" в Петербурге. И
как-то сразу почувствовала недоверие и антипатию...
С Андреевым должны были приехать
в Александровск ученый Севостьянов и доктор...
но вдруг накануне отхода оказалось, что
ему "мамочка не позволили", а попросту он
струсил... Между тем, когда об экспедиции
знает чуть ли не вся Россия, нельзя допустить,
чтобы ничего не вышло... Аптечка у нас большая,
но медицинской помощи, кроме матроса,
который был когда-то ротным фельдшером,
никакой. Все это на меня произвело такое удручающее
впечатление, что я решила сделать,
что смогу, и вообще чувствовала, что если я
тоже сбегу, как и все, то никогда себе этого
не прощу".
Необходимо небольшое объяснение. Незадолго
до описываемых событий девушка закончила
курсы сестер милосердия и, верно оценив критическую
обстановку, решительно настроилась занять
место судового медика, вакантное в результате
дезертирства врача. Положение осложнялось
тем, что Брминия еще не оправилась от какойто
болезни (в одном из писем она успокаивает
родителей, уверяя их, будто "не так слаба, как
прежде"). К тому же сама ее идея остаться на
"Святой Анне" и принять участие в плавании,
которое наверняка окажется и трудным, и небезопасным,
встретила самое резкое сопротивление
Брусилова. Девушка определенно нравилась ему,
он успел за недолгое время знакомства убедиться
в том, что Ерминия и храбра, и благородна,
и бескорыстна (она пожертвовала на нужды экспедиции
двести рублей из своих личных, достаточно
скромных средств, и командир "Святой
Анны" не мог не оценить этот поступок), однако
ее участию в дальнейшем рейсе он всячески
противился. Но в конце концов дал согласие на
то, чтобы Мима - так звали ее близкие - послала
отцу телеграмму-запрос. Генерал ответил
лаконично: "Путешествию Владивосток не сочувствую.
Решай сама".
Она "решила сделать что смогу", и дописала
письмо от 10 сентября: "Во Владивостоке
будем в октябре или ноябре будущего года...
Пока прощайте, мои милые, дорогие. Ведь я не
виновата, что родилась с такими мальчишескими
наклонностями и беспокойным характером,
правда?"
Это ни в коем случае не было эффектным порывом
экзальтированной барышни, способной
на проявление сиюминутного милосердия, - Ерминия
отчетливо представляла себе, что ждет
ее впереди, ведь недаром она указала датой
предполагаемого завершения экспедиции конец
будущего, 1913 г. Она понимала, что им (и ей
в том числе) предстоит по меньшей мере одна
зимовка в полярных льдах - дело по тем временам
никак не женское. Она не могла не осознавать,
что обрекает себя на жизнь среди двадцати
трех мужчин, причем в подавляющем
большинстве - совсем не ее круга. В последнем
письме с дороги, отправленном с острова Вайгач,
прорывается тревожное признание: "Сама не
понимаю, как хватило сил расстаться..."
"Святая Анна" не пришла во Владивосток
ни в 1913-ом, ни в последующие годы. Она вообще
не пришла никуда, а бесследно исчезла во
льдах Центральной Арктики, оказавшись вовлеченной
в длительный вынужденный дрейф.
Шхуну унесло вдоль западных берегов Ямала
далеко на север, в высокие широты. Миновали
почти два года ледового плена, и в апреле
1914 г., когда судно находилось за восемьдесят
третьей параллелью, одиннадцать членов ее
экипажа во главе со штурманом Валерианом
Ивановичем Альбановым покинули ее, надеясь
добраться до ближайшего берега - Земли
Франца-Иосифа. До этого архипелага дошли
всего несколько человек, и лишь двоим, самому
Альбанову и матросу Александру Конраду,
посчастливилось спастись: их совершенно случайно
обнаружили на одном из островков участники
другой русской экспедиции под командованием
Георгия Седова (уже погибшего к
тому времени при безуспешной попытке штурмовать
Северный полюс). Альбанов и Конрад
доставили на Большую землю судовые документы
"Святой Анны", а через несколько лет
штурман выпустил книгу-дневник, где правдиво
рассказал обо всем, что пережили они за два
года дрейфа и пешего перехода по дрейфующим
льдам. Из этого произведения можно узнать все
о Брминии Жданко, вплоть до того момента,
когда группа Альбанова покинула шхуну.
На протяжении всего рейса, растянувшегося
минимум до весны 1914 г., а скорее всего,
до 1915 г., ибо непосредственных угроз для
судна в то время не наблюдалось, "наша барышня",
как ласково называли ее моряки, неизменно
оставалась самым добрым, самым преданным
общему делу членом экипажа, самым
верным товарищем каждому матросу. Заболевали,
сдавали наиболее сильные мужчины - капризничали,
ссорились, швыряли в сердцах тарелки
с супом чуть ли не в голову "обидчику",
выкрикивали непристойности, ввязывались в
драки... А она терпела.
Страдая от болезней, былых и приобретенных
в плавании и дрейфе, ощущая на себе, юной
нежной горожанке, всю силу и власть северной
стихии (а она пережила их две, не исключено,
даже - три зимовки во льдах), Брминия Жданко
врачевала и утешала, успокаивала и возрождала
к жизни павших духом, о чем обсгоятельно
повествует книга Альбанова. Своим долготерпением
и надеждой на благоприятный исход экспедиции
она ежедневно, ежеминутно несла облегчение
всем остальным.
Была ли на борту "Святой Анны" "полярная
любовь"? Некоторые современные авторы,
рассказывающие о той драматической экспедиции,
приводят слова, якобы произнесенные
матросом Конрадом много лет спустя после его
возвращения на Большую землю: "Все из-за
бабы получилось..." Однако сама эта фраза
находится в прямом противоречии с тем, что
мы знаем о девушке, в том числе и от штурмана
Альбанова. Могли ли возникнуть лирические
отношения на борту арктического судна?
Конечно, могли, но ничего противоестественного
в том нет. Некоторые азартные повествователи
говорят об этом, как о свершившемся
факте, вот только никак не могут договориться
между собой о конкретном объекте девичьей
любви!
"Она, несомненно, влюбилась в Брусилова, и
он отвечал ей взаимностью", - твердят одни.
"Нет, не скажите, - включаются в разговор
другие, - посмотрите на фотографию Альбанова,
могла ли такая пылкая натура, как Ерминия,
устоять перед обаянием штурмана?" Но ни
в письмах с борта "Святой Анны" (будь то
письма Брусилова или Жданко), ни в книге Альбанова
не содержится никаких намеков на то, что
на шхуне возник традиционный "треугольник",
приведший в итоге к размолвке между командиром
и штурманом.
О самом конфликте достаточно откровенно и
убедительно рассказано Альбановым. "Я уходил
с судна вследствие возникшего между мною и
Брусиловым несогласия... Сейчас, когда я спокойно
могу анализировать наши отношения,
мне представляется, что в то время мы оба
были нервнобольными людьми... Из разных
мелочей, неизбежных при долгом совместном
житье в тяжелых условиях, создавалась малопомалу
уже крупная преграда между нами.
Терпеливо разобрать эту преграду путем объяснений,
выяснить и установить недочеты нашей
жизни у нас не хватило ни решимости, ни
хладнокровия, и недовольство все накоплялось
и накоплялось".
Сегодня дать оценку подобным взаимоотношениям
куда как просто: обычная психологическая
несовместимость, столь типичная практически
для любой экспедиции, действующей в
трудных условиях. И нет ни малейшей надобности
"привлекать" дополнительную любовь,
ревность и прочие личные обстоятельства, почему-то
вызывающие как у людей пишущих,
так и людей читающих повышенный интерес и
преувеличенные эмоции.
Главное, однако, в другом. В любом случае
Ерминия Жданко проявила в том плавании
высшие человеческие качества. Если она любила
Альбанова, то пожертвовала чувством (и собою!),
осталась с теми, кто нуждался в ее помощи.
Если она любила Брусилова, ей, очевидно, пришлось
преодолеть величайшее искушение уйти
вместе с группой Альбанова - все, что нам
известно теперь о ее гордом и твердом характере,
убеждает в одном: пассивному ожиданию
проблематичного спасения она наверняка предпочла
бы активное действие, т.е. поход по
льдам к Земле Франца-Иосифа.
Она осталась на шхуне, прекрасно понимая, что
и судно, и люди на нем обречены. Так Ерминия
Александровна Жданко, первая и, кажется, единственная
до сих пор женщина, совершившая по
меньшей мере двухлетний высокоширотный дрейф,
весной 1914 г. сознательно пошла на смерть ради
других.
Судьба "Святой Анны", по-видимому, никогда
не прояснится. Совершенно бесспорно, что и
шхуна, и оставшийся на ней экипаж погибли,
причем вряд ли позднее 1915 г., если учитывать
состояние людей, болезни, нехватку продуктов.
Впрочем, это вовсе не означает, что само судно
обязательно должно было пойти ко дну.
Высказывают, в частности, одну гипотезу, кажущуюся
поначалу фантастической, однако,
как говорится, чем черт не шутит: в 1914 г.
разгорелась первая мировая война, и "Святая
Анна", вынесенная течениями в Северную Атлантику
предположительно в 1915 или 1916 г.,
могла стать жертвой германской подводной
лодки.
А на карте Архипелага Земли Франца-Иосифа
появились ледниковый купол Брусилова,
мысы Альбанова и Ерминии Жданко.
ПРИКЛЮЧЕНИЯ БЕЗ ШАНСОВ НА УСПЕХ
В этой короткой главе будет рассказано несколько
жутких историй, которые действительно
произошли с людьми, попавшими по воле
случая в экстремальные условия во время путешествий
по суше и по морю. С этой целью
будут приведены отрывки из очерков, опубликованных
в книге "Приключения поневоле" из
серии "Странствия и приключения".
Предлагаем "пощекотать" нервы художественно
обработанной документалистикой Г. Г. Лятиева:
Английское судно "Ист стар" вело летний
китовый промысел в Южной Атлантике близ
Фолклендских (Мальвинских) островов. Удача
не баловала моряков. Но вот в один из февральских
дней 1891 года с "Ист стар" углядели
кашалота. Тотчас на воду были спущены два
вельбота. Тот, что был порезвей, приблизился
к жертве, и сразу два китобоя вонзили гарпуны
в спину кита. Внезапно раненое животное,
истекавшее кровью, набросилось на вельботобидчика
и подбросило его высоко вверх. Восемь
китобоев - экипаж посудины, - словно
горох посыпались в волны. Но тут подоспел
второй вельбот. Его гарпунеры добили кита.
Моряки расколошмаченного вельбота были подобраны
этой второй лодкой. Но китобоев оказалось
не восемь, а только шесть. Двоих посчитали
утонувшими.
Через два часа кашалот был принайтовлен к
борту "Ист стар", моряки начали разделку туши.
На эту работу ушел остаток дня и вся ночь.
Утром на палубу подняли кровавый желудок
кита, и моряки сгрудились вокруг него: всем
было интересно, что в нем. (В желудках кашалотов
находят огромных рыб, кальмаров, акул и
даже несъедобные предметы: поплавки, буи, доски
и т.п. - ведь эти млекопитающие не пережевывают
пищу, а глотают добычу целиком, хотя
их пасть вооружена пятьюдесятью зубами, причем
каждый зуб - с килограмм). Боцман топором
профессионально вскрыл утробу - и.;.
Вскрики изумления и ужаса, исторгнутые полусотней
просоленных глоток огласили море
окрест. Весь в вуали блестящей желтоватой
слизи, скрюченный, в желудке покоился их товарищ
Джеймс Ват ли. Да, Джеймс Батли, уже
занесенный в вахтенный журнал "Ист стар"
вместе со вторым несчастным матросом как
"утонувший при добывании кита". Батли был
жив, но пребывал в глубоком шоке, сердце его
билось. Китобои вынули товарища из "гроба",
положили на палубе и стали отливать холодной
водой.
Довольно скоро Джеймс очнулся, забился в
конвульсиях, бессвязно забормотал. Потрясенные
китобои, чуть не плача от жалости, перенесли
матроса в кубрик, уложили в постель. Судовой
доктор влил Джеймсу в рот добрую порцию
универсального лекарственного средства - рома,
хорошо укутал его в одеяло, смазал лицо и шею
какой-то подвернувшейся мазью.
Батли почти все время спал в те три недели,
которые понадобились ему, чтобы прийти
в норму. Лишь кожа на участках тела, которые
не были защищены одеждой во время исполнения
китобоем роли "содержимого китового желудка",
была пятнисто-белая, словно обожженная
пергидролем, и не заживала.
Свои ощущения "съеденного" Батли товарищам
по судну и - по возвращении в Англию
- репортерам газет изложил следующим
образом. Сразу после того, как он, вывалившись
из поддетой китом лодки, с затаенным дыханием
оказался под вспененной поверхностью моря,
его окружила темень. Затем китобой почувствовал,
что его несет куда-то по скользкой, пышущей
жаром трубе с периодически сжимающимися
стенками. Но скоро ему стало свободнее,
труба расширилась, движение прекратилось (это
Батли провалился в желудок кита, в его передний
отдел). Здесь, в абсолютной темноте и
тиши, до моряка дошло с полной ясностью: он
живьем проглочен кашалотом, обречен на смерть.
В отчаянии и тоске он ползал по едкой жиже
желудка, ища выход, но всюду натыкался на
нечто вязкое, скользкое, упругое. От жаркого
смрада захватывало дыхание.
Запредельный ужас объял Джеймса Батли, и
от глубокого шока он потерял сознание. Больше
он ничего не помнил. Снова он ощутил себя,
когда с отвращением к жизни, с болями во всем
организме очнулся на лежаке в кубрике своего
китобойца.
На родине Джеймс Батли сразу стал знаменитым
человеком, "лакомым куском" яля
прессы. Публикациям о нем не было конца.
Вот наиболее броские заголовки: "Случай
века!", "Невероятно: человек пробыл во чреве
кита 16 часов!".
Просвещенный мир разделился на два противоположных
лагеря (так всегда бывает при
осмыслении экстраординарного случая): верящие
и не верящие в подлинность приключения
Батли. Можно уважать доводы не верящих. Но
надо понять и верящих: действительно, с чего
бы это морякам с "Ист стар" вздумалось пойти
на обман, измышляя эту историю, да еще
торжественно лжесвидетельствовать в ее пользу?
Однако, по мнению некоторых биологов, такой
случай возможен, так как матрос был одет
в брезентовую одежду, предохранившую его от
зубов кашалота и от действия желудочного сока.
Кроме того, в желудке млекопитающих всегда
имеется воздух, а в бессознательном состоянии
человек потребляет очень малые его количества.
Конец истории таков. Джеймс Батли, хотя и
с подорванным здоровьем, недолго задержался
на берегу. Душа его неудержимо рвалась в море,
и он нанялся на небольшое судно, отправлявшееся
в далекий рейс. Через пять лет родственникам
Батли, совсем еще молодого человека,
пришло сообщение о его смерти. Ее причиной
стали последствия удивительного приключения
поневоле.
А вот "речное" приключение.
...В начале XX века в Центральной Америке
к востоку от Венесуэлы и к северу от Бразилии
существовало целых три Гвианы: Британская,
Нидерландская и Французская. Граница
между нидерландской и французской территориями
от океана и на много километров на юг
проходила по реке Марони. Это сравнительно
широкий и глубокий поток очень мутной воды
шоколадного цвета. Достаточно глубокий, чтобы
в него могли заходить крейсеры тех времен.
Один такой крейсер - французский - назывался
"Топаз" и нес пограничную службу. Время
от времени для пополнения продовольствия
крейсер делегировал членов экипажа в поречные
селения, не разбирая, где "берег левый,
берег правый". С удовольствием входя в контакт
с индейцами, моряки покупали у них бананы,
кокосы, рис, сладкий картофель. Нравы
были "на; военном флоте Франции всегда свободными,
и моряки с "Топаза" не были стеснены
в сношениях с аборигенами. Понятно, французские
моряки не были бы моряками и главное,
французами, если бы чаще и охотнее не общались
с представительницами прекрасной половины
туземного народа.
Молодость влюбчива - все это знают по
себе. И вот второй кок крейсера Гастон дю
Барт влюбился в одну индианку. Итак, она
звалась Атала, принадлежала к краснокожему
племени чамбис и была дочерью колдуна-знахаря.
Тот имел еще двоих сыновей, промышлявших
охотой и ловлей рыбы. Нечего и говорить,
что Атала была необыкновенно хороша
собой: будто вылитое скульптором из красной
меди лицо с большими черными очами и маленьким
чувственным ртом; копна черных, идущих
бисером волос на прелестной головке; гибкое
"фигуристое" тело с небольшими торчащими
грудками. Вдобавок девушка обладала кротким
и в то же время веселым характером и неуемной
энергией.
Экипаж крейсера очень удивился, когда узнал
однажды, что дю Барт собирается жениться на
туземке и что та согласна и даже готова ради
своего избранника покинуть родные края и
уехать в "страну бледнолицых". Устав корабельной
службы ВМФ Франции не запрещал морякам
обзаводиться семьей, и в один прекрасный
день 1902 года дю Барт отправился на
берег, обвенчался с Аталой и привез ее на корабль.
Очень скоро мадам дю Барт сделалась добрым
гением судна: она убирала помещения, содержа
их в образцовом порядке, а в свободное
время услаждала песнями слух моряков, разгоняя
иногда томившую их ностальгическую тоску,
или лечила заболевших.
...Через 6 месяцев после свадьбы Атала родила
Гастону сына. Рожала индианка на берегу, в
своем селении, в хижине отца-колдуна и оставалась
там несколько месяцев. И вот Атала захотела
вернуться на крейсер. "Топаз" встал на
якорь у фарватера реки напротив селения, приветственно
гуднул.
Для переправки молодой мамы с грудным ре^
бенком братья Аталы снарядили пирогу. До
этого индианка не раз доставлялась на крейсер
братьями, поэтому Гастон, наблюдавший теперь,
стоя на палубе вместе с другими моряками, за
плывущей лодкой, был спокоен, хотя на реке
гуляли крутоватые волны. Пирога с Аталой, ее
братьями и крошкой-сыном прошла половину
пути, когда случилось "кораблекрушение". Лодка
налетела на огромное притопленное дерево -
одно из множества постоянно плывущих по
Марони - почти встала "на попа".
Горестный вздох, исторгнутый одновременно
всеми наблюдателями на крейсере, раздался
над рекой. Братья, стоявшие по краям пироги,
бросились за борт, чтобы не задавить сидевшую
на корме сестру. Атала же от толчка выронила
сына, и он тотчас исчез под водой.
Растерянность владела матерью лишь мгновение,
за которое она, с безумством в глазах оглядевшись,
увидела братьев, плывущих к берегу
(они, как и все чамбис, панически боялись)
пираний. Затем индианка нырнула вслед за ребенком,
который медленно погружался на глубину;
медленное погружение обусловливалось
тем, что малыш был запеленат в самотканую
простынку из растений, слабо намокавших в
воде, и драгоценный сверток имел лишь слабую
отрицательную плавучесть. В мутной воде ничего,
разумеется, не было видно. Неизвестно, что
определило успех: интуиция ли матери, позволившая
угадать точку ныряния, или нечто в духе
понятия "божий промысел", но факт остается
фактом: Атала поймала сверток! В несказанной
радости она буквально выпрыгнула из воды в
обнимку с бесценным комочком жизни. Ребенок
не захлебнулся- существует, говорят, у грудничков
интуитивная способность безнаказанно пробыть
под водой достаточно большое время. И
вот уже отважная индианка плывет к крейсеру.
Плывет на спине, гребя ногами и держа в
высоко поднятых руках сына. Время от времени
женщина останавливалась, чтобы оглядевшись,
определить, выдерживает ли она- направление
на "Топаз".
...Гастон дю Барт, увидев, как перевернулась
пирога и скрылись под водой его жена и сын,
оцепенел и едва не лишился чувств. Но оцепенение
длилось недолго, и не успела еще Атала
вынырнуть вместе со спасенным чадом, как кок
прыгнул в воду с высокого борта и мощными
саженками поплыл на помощь своим близким.
Тут настала пора опомниться и другим очевидцам
драмы. Моряки не канителились: через
минуту шлюпка, движимая восемью гребцами,
полетела вслед Гастону. Вскоре Атала и Гастон,
первая не сильно, а второй здорово покусанные
пираньями, вместе со своим первенцем были
доставлены на крейсер.
Много позже, почти в тех же местах, о которых
мы только что упомянули, произошла
драма, достойная пера "острых" киносценаристов.
Англичанин Виктор Норвуд - бизнесмен, путешественник,
писатель- 1953-1954 годы
провел в Британской Гвиане (Гайана), куда отправился
развеять скуку, а если повезет, то и
разбогатеть, добывая алмаз
Закладка в соц.сетях
