Александр колчак - неизвестные штрихи к портрету

Александр Шумилов

АЛЕКСАНДР КОЛЧАК - неизвестные штрихи к портрету

После гибели Колчака прошло три четверти века, но в России до сих пор
имя его проклято: ставленник Антанты, вешатель Сибири. Но мало кто знает,
что был он храбрейшим морским офицером, кавалером высших боевых орденов. И
никто уже не помнит, что был он полярным путешественником, выдающимся
океанографом, опередившим науку о море без малого на полвека.
Всю жизнь он честно служил России, но долг свой перед Родиной понимал,
конечно, совершенно иначе, чем большевики.
Только теперь о нем можно рассказать, наконец, правду, да и та будет
полуправдой - архивных документов сохранилось немного. Недавно в
специальных журналах появились статьи молодого архивиста Сергея Дрокова, но
самым подробным биографическим очерком до сих пор остается, как ни горько
говорить, - стенограмма допроса.
Я вырос в чисто военной семье, - говорил адмирал, отвечая на вопросы
чрезвычайной следственной комиссии. - Отец мой, Василий Иванович Колчак,
служил в морской артиллерии, ... был приемщиком Морского ведомства на
Обуховском заводе. Когда он ушел в отставку в чине генерал-майора, он
остался на этом заводе в качестве инженера... Там я и родился.

В 1888 году - в четырнадцать лет - Колчак поступил в морской кадетский
корпус, где сразу обратил на себя общее внимание. Товарищ его по корпусу
писал позднее: Колчак, молодой человек невысокого роста с сосредоточенным
взглядом живых и выразительных глаз... серьезностью мыслей и поступков
внушал нам, мальчишкам, глубокое к себе уважение. Мы чувствовали в нем
моральную силу, которой невозможно не повиноваться; чувствовали, что это
тот человек, за которым надо беспрекословно следовать. Ни один
офицер-воспитатель, ни один преподаватель корпуса не внушал нам такого
чувства превосходства, как гардемарин Колчак.
Александр увлекался военной историей, артиллерийским и минным делом.
Он неизменно шел лучшим в своем классе и при выпуске в 1894 году был
удостоен первой премии, но решительно отказался от нее в пользу своего
товарища, которого считал способнее себя.
Это, конечно, показательный штрих - ведь только немногие способны на
самопожертвование.
После окончания корпуса Колчак вскоре начал всерьез заниматься наукой.
Я готовился к южно-полярной экспедиции, - говорил он на допросе через два
десятка лет. - У меня была мечта найти южный полюс, но я так и не попал в
плавание на южном океане. Осенью 1899 года, совершенно неожиданно для себя,
Колчак получил предложение Эдуарда Толля - принять участие в плавании на
Заре, в Первой русской полярной экспедиции. И без раздумий согласился,
конечно.
В экспедициях, как известно, люди познаются быстро. Во время
двухлетнего плавания на Заре, во время зимовок и санных путешествий, у
Толля вполне сложилось мнение о Колчаке. Здесь уместно подчеркнуть
несколько штрихов - привести несколько выдержек из дневника начальника
экспедиции.
Наш гидрограф Колчак не только лучший офицер, но он также любовно
предан своей гидрологии, - писал Толль во время плавания. - Эта научная
работа выполнялась им с большой энергией, несмотря на трудность соединить
обязанности морского офицера с деятельностью ученого.
А в дневнике санного путешествия, оставшись один на один с Александром
Васильевичем, Толль записывал: Колчак пребывал в трудовом экстазе,...
гидролог бодрее и сохранил достаточно энергии, чтобы дойти сюда, в то время
как я готов был сделать привал в любом месте.
Главной целью экспедиции Толля был поиск неведомой Земли Санникова,
которую с начала XIX века наносили на картах к северу от Новосибирских
островов. Однако поиски таинственной Земли с борта судна закончились, к
сожалению, безрезультатно из-за частых туманов и сложной ледовой
обстановки. Но Толль ни за что не хотел отступать.
Весной 1902 года он решился на отчаянный шаг. Во главе маленького
отряда - всего из 4 человек - он уходит к острову Беннетта. Может быть
оттуда - с высоких ледяных куполов - ему все же удастся увидеть желанную
Землю? Хотя бы увидеть!
Отряд Толля, согласно договоренности, должен был до наступления
морозов возвратиться на Новосибирские острова - там его поджидала
вспомогательная партия. Но в конце декабря, когда все остальные участники
экспедиции уже вернулись в Петербург, никаких известий от Толля еще не
было. Судьба отряда не могла не тревожить, все понимали - нужна помощь.
Предлагалось летом вновь направить шхуну к острову Беннетта, но уголь на
Заре фактически кончился еще во время второй навигации, и доставить его в
бухту Тикси, где зимовала Заря, было невозможно.

Положение казалось совершенно безвыходным, но Колчак предложил до
безумия смелый план - отправиться к острову Беннетта... на простом
весельном вельботе.
Позднее на допросе Колчак вспоминал: Предприятие это было такого же
порядка, как и предприятие барона Толля, но другого выхода не было. Когда я
предложил этот план, мои спутники отнеслись к нему чрезвычайно
скептически... Но когда я предложил взяться сам за выполнение этого
предприятия, то Академия Наук дала мне средства и согласилась предоставить
возможность выполнить этот план так, как я нахожу нужным.
В Архангельском областном архиве мне удалось обнаружить рапорт
уездного исправника о приезде в Мезень Колчака, который отбирал тогда
привычных ко льдам мезенских поморов для своей экспедиции. Этот рапорт тоже
своеобразный штрих. Судите сами, от Архангельска до Мезени более двух сотен
верст, на перекладных - дорога изматывающая. Но Колчак, приехав в Мезень в
9 часов вечера и коротко переговорив с поморами, уже через три часа
выезжает в Долгощелье - еще полсотни верст. Здесь тоже короткое совещание,
и сразу же в обратную дорогу. За двое суток Колчак и не спал, кажется.
Напористость его, быстрая и решительная распорядительность производят
большое впечатление.
Надо отметить еще один штрих - познакомившись с поморами, Колчак
отобрал только холостых - пусть и менее опытных: Михаила Рогачева, Алексея
Дорофеева, Илью Инькова и Алексея Олупкина. Все они понимали, на что идут;
понимали, что экспедиция совершенно необычная - ведь никто и никогда не
отваживался плавать на шлюпке по Ледовитому океану. Риск, конечно, был
чрезвычайно велик.
Колчак, кстати сказать, собирался жениться сразу после плавания на
Заре. Невеста - Софья Федоровна Омирова - ожидала его три года. Но теперь
свадьба была вновь отложена: Не сердись, Сонечка. Вот вернусь.... Наверное,
думалось порой и другое - если вернусь.
В середине мая весь состав экспедиции собрался на мысе Святой нос:
поморы, восемь каюров - якутов и тунгусов, боцман Зари Бегичев и матрос
Зари Железников. А кроме того полторы сотни ездовых собак с десятью
нартами.
Вельбот, поставленный на две нарты, конечно сильно затруднял движение
отряда. Торос, местами очень серьезный для обыкновенных нарт, заставлял нас
постоянно останавливаться, рубить дорогу для вельбота и общими силами
перетаскивать 36-ти пудовую шлюпку через хаотически нагроможденные холмы
ледяных глыб и обломков, - писал Колчак. Собаки еле брели, поэтому всем без
исключения пришлось впрягаться в лямки.
Только 23 мая после изматывающего перехода - более 500 верст по
тяжелым всторошенным льдам - экспедиция достигла острова Котельный. Но
здесь пришлось дожидаться вскрытия льдов, а заодно отдохнуть, убить медведя
и насолить рыбы.
Ледовая обстановка в 1903 году была опять тяжелой, и почти два месяца
они тщетно дожидались вскрытия льдов.
Позднее в своем отчете Колчак напишет: 18 июля лед при крепком ветре,
доходившим до степени шторма, стал отходить от берегов, и мы немедленно
нагрузили вельбот, поставили паруса и пошли вдоль южного берега острова
Котельного, ... вдоль южного берега Земли Бунге к Фаддеевскому острову и
вдоль берегов последнего к мысу Благовещенья, с которого я предполагал
перебраться через Благовещенский пролив на Новую Сибирь к мысу Высокому...
Мне никогда не приходилось видеть такой массы снега во время арктического
лета; снег шел не переставая, густыми хлопьями заваливая все на вельботе
мягким влажным покровом, который таял в течение дня, вымачивая нас хуже
дождя и заставляя испытывать ощущение холода сильнее, чем в сухие морозные
дни. Время от времени для отдыха и чтобы согреться мы предпринимали высадку
не берег. Найти проход в ледяном вале, мы входили в тихую, точно в озере,
полосу воды шириной иногда около кабельтова (около 200 метров), и сейчас же
садились на мель. Приходилось вылезать всем в воду и тащить, насколько
хватало сил, вельбот ближе к берегу; затем мы переносили палатку и
необходимые вещи на берег, разводили костер из плавника, отдыхали, а затем
принимались снова бродить по ледяной воде, пока не удавалось вытащить
вельбот на глубокое место, где мы ставили паруса и отправлялись дальше.
Человеку, не знакомому с Арктикой, трудно вообразить все тяготы пути,
которые пришлось претерпеть спасательному отряду.
Наше плавание вдоль берегов Фаддеевского острова, - писал Колчак, -
продолжалось при той же снежной погоде, придавшей совершенной зимний вид
берегам и тундре этого острова. Высадки наши на берега были еще
затруднительнее, чем на Земле Бунге - шлюпка садилась на мель чуть не в
полутора-двух кабельтов от берега, и, чтобы выбраться на него, приходилось
совершать путешествие по вязкому илу, под которым часто встречалось ледяное
дно. Эти путешествия всегда кончались невольными купаньями, а отсутствие
запасов одежды ставило нас в крайне неприятное положение все время
находиться в сыром платье, что при температурах около 0 градуса было
временами очень тягостно.

С того времени и до самой кончины, кажется, Колчака постоянно мучили
ревматические боли, вызванные долгим пребыванием в холодной воде, но он
всегда старался забыть о болезнях...
Только через несколько дней на прояснившемся горизонте вырисовались
черные, отвесно спускающиеся в море скалы острова Беннетта, испещренные
полосами и пятнами снега и льдов. Ветер стих, - писал Колчак, - мы убрали
паруса и на веслах стали пробираться между льдинами.

Бегичев еще с моря заметил сложенный из камней гурий, увенчанный
бревном плавника, а уже высадившись, обнаружили у гурия следы костра,
оленьи кости, облезлую медвежью шкуру, пустые гильзы... Однако поиски
пришлось отложить - все были настолько измотаны, что вытащив вельбот на
берег, сразу же, даже не поев, повалились спать.
На следующий день у мыса Эммы обнаружили в гурии три записки,
упрятанные в бутылке. Хижина Толля, судя по чертежу, находилась на
противоположном - восточном - побережье острова. Идти туда по фирновому
леднику, обрывающемуся в море двадцати-тридцатиметровой стеной, было и
трудно, и опасно. Поэтому решили спуститься на морской лед и идти напрямик
к мысу, где по чертежу была обозначена хижина.
Я шел передом, - пишет в своем дневнике Бегичев, - увидел впереди
трещину, с разбегу перепрыгнул ее. Колчак тоже разбежался и прыгнул, но
попал прямо в середину трещины и скрылся под водой. Я бросился к нему, но
его не было видно. Потом показалась его ветряная рубашка, я схватил его за
нее и вытащил на лед... Но это было недостаточно - под ним опять подломился
лед, и он совершенно погрузился в воду и стал тонуть. Я быстро схватил его
за голову, вытащил еле живого на лед и осторожно перенес... к берегу.
Положил на камни и стал звать Инькова, который стоит возле трещины и
кричит: Утонул, утонул! - совершенно растерялся. Я крикнул ему: Перестань
орать, иди ко мне!. Мы сняли с Колчака сапоги и всю одежду. Потом я снял с
себя егерское белье и стал одевать на Колчака. Оказалось, он еще живой. Я
закурил трубку и дал ему в рот. Он пришел в себя. Я стал ему говорить -
может, он с Иньковым вернется назад в палатку, а я один пойду. Но он
сказал: От тебя не отстану, тоже пойду с тобой. Я пошел по камням, были
крутые подъемы и спуски. Он совершенно согрелся и благодарил меня, сказал -
в жизни никогда этого случая не забуду.

Сам Колчак - тоже штрих к портрету! - пишет об этом инциденте
предельно кратко: Эта попытка (пройти по морскому льду - А.Ш) обошлась мне
очень дорого ввиду порчи единственного анероида, с которым я провалился под
лед и, таки образом, был лишен возможности как следует определить высоты на
ледниках.
В маленьком домике-поварне, сложенном из камней и плавника,
спасательный отряд обнаружил ящики с геологической коллекцией, обнаружил
фотоаппарат, инструменты, приборы и записку Толля, кончавшуюся словами:
Отправляюсь сегодня на юг. Провизии имеем на 14-20 дней. Все здоровы. 76
град. 38 мин. с.ш., 149 град. 42 мин. в.д. Э.Толль. Губа Павла Кеппена,
остров Беннетта. 26.10/08.11/1902г.. Трудно понять, конечно, почему только
поздней осенью, во мраке полярной ночи, Толль решился идти к Новосибирским
островам. Ведь на пути к ним лежала коварная сибирская полынья - хаос
снежуры и мелкобитых льдин, где нельзя ни идти, ни плыть на каяках. Толль и
его спутники были, фактически, обречены. А Колчак со своей стороны, сделал,
конечно, все, что мог, как и товарищи его - сделали все, что могли.
Впрягшись в лямки, тащили они вельбот, или лавировали в хаосе льдин,
грозивших раздавить утлое суденышко. Случалось - ночевали тут же, на
льдинах. Случалось - жили в впроголодь, ведь фактически восемь месяцев они
питались только тем, что удавалось добыть охотой или ловлей рыбы.
Все спутники мои остались живы, - с гордостью скажет Колчак на
допросе. И повторит, подчеркнув, - мы вернулись все, не потеряв ни одного
человека.
Этим, действительно, можно было гордиться.
Академик Ф.Н.Чернышев, немало поработавший на Севере, подводя итоги
экспедиции говорил: Даже норвежцы не решаются делать такие отважные
путешествия, как Александр Васильевич Колчак. Позже Географическое общество
наградит Колчака Большой золотой (Константиновской) медалью, поставив
молодого лейтенанта в один ряд с такими корифеями, как Нансен,
Пржевальский, Норденшельд. Спасательная экспедиция на остров Беннетта будет
отмечена как выдающийся и сопряженный с трудом и опасностью географический
подвиг. А Колчак, как итог экспедиций своих, напишет замечательную книгу:
Лед Карского и Сибирского морей.
Фактически, это первая научная монография по гидрологии Северного
Ледовитого океана, но и сейчас, пожалуй, она остается одной из лучших книг
о полярных водах и льдах. Колчак впервые дал физическое объяснение Великой
Сибирской полыньи; впервые предсказал, что кроме выносного дрейфа льдов,
открытого Фритьофом Нансеном, в Ледовитом океане - между полюсом и
Канадским архипелагом - существует замкнутый антициклонический круговорот.

Научные идеи Колчака намного опередили время, но даже в науке (и до сих
пор) имя его искусственно забыто, хотя советские океанографы нередко
использовали, как свои, мысли и теории Колчака. И теперь - через девять
десятков лет - вновь и вновь листая страницы его трудов, написанных
предельно ясно, невольно думаешь, что именно наука была, наверное,
настоящим призванием Колчака, Что ж, может быть. Но двадцатый век начался
для него с войны - о нападении японцев на Порт-Артур Колчак узнал в
Якутске.
Экспедиция была предельно тяжелой, он устал, конечно. Но никаких
сомнений у Александра Васильевича не было - место его на фронте!

Я по телеграфу обратился в Академию Наук с просьбой вернуть меня в
Морское ведомство и обратился в Морское ведомство с просьбой послать меня
на Дальний Восток, в Тихоокеанскую эскадру для участия в войне.

Академия Наук не хотела его отпускать, но Колчак напрямик обратился к
Великому Князю, который курировал Морское ведомство, и все-таки добился
своего.
Теперь оставалось только одно - определить, наконец, свою личную
жизнь. Невеста, кажется, уже устала ждать. Она приехала на берег Ледовитого
океана (на мыс Святой Нос), чтобы встретить своего суженого. Мужественная
женщина!
В марте в Иркутске сыграли свадьбу, причем шафером Колчака стал боцман
Бегичев - сословных предрассудков, судя по всему, у будущего адмирала не
было - тоже показательный штрих.
В Порт-Артур, кстати сказать, они тоже отправились вдвоем. Колчак был
назначен вахтенным начальником на крейсер Аскольд, а Бегичев - боцманом на
миноносец Бесшумный.
Как вы помните, еще в экспедиции Колчак заболел суставным ревматизмом,
но он, несмотря на болезнь, по-прежнему инициативен. Лейтенант принимает
участие в разработке плана прорыва блокады Порт-Артура, пытается
использовать керосиновые гранаты для поджога японских укреплений.
Командуя эсминцем Сердитый, Колчак поставил минную банку, на которой
подорвался японский крейсер. Его награждают орденом Св. Анны IV степени с
надписью За храбрость. А война тем временем, уже катится к концу -
бесславному для царского правительства. Годы спустя - уже на допросе -
Колчак будет с горечью говорить о нападении Порт-Артура, о трагедии
последних защитников его: После того, как был июльский неудачный бой и
неудачный прорыв во Владивосток, началась систематическая планомерная осада
крепости, центр тяжести всей борьбы перенесся на сухопутный фронт... Все
время я принимал участие в мелких столкновениях и боях во время выходов.
Осенью я перешел на сухопутный фронт, ... командовал там батареей морских
орудий... На этой батарее я оставался до сдачи Порт-Артура, до последнего
дня, и едва даже не нарушил мира, потому что мне не было дано знать, что
мир заключен. Я жил в Порт-Артуре до 20-х чисел декабря, когда крепость
пала... Когда была сдача крепости, я уже еле-еле ходил, ... так как у меня
развился в очень тяжелой форме суставный ревматизм. Я был ранен, но легко,
так что это меня почти не беспокоило, а ревматизм меня совершенно свалили с
ног. Эвакуировали всех, кроме тяжелораненых и больных, я же остался лежать
в госпитале в Порт-Артуре. В плену японском я пробыл до апреля месяца,
когда начал уже несколько оправляться. Оттуда нас отправили в Дальний, а
затем в Нагасаки... И я вместе с группой больных и раненых офицеров через
Америку отправился в Россию. Это было в конце апреля 1905 года... В
Петрограде меня сначала освидетельствовала комиссия врачей, которая
признала меня совершенным инвалидом.
Четыре месяца отпуска дали ему возможность подлечиться, окрепнуть,
вернуться постепенно к довоенному образу жизни, но забыть войну, позор
Порт-Артура было для него невозможно.
После того, как наш флот был уничтожен... во время несчастной войны, -
говорил на допросе Колчак, - группа офицеров, в числе которых был и я,
решили заняться самостоятельной работой, чтобы ... в будущем загладить тот
наш грех, ... возродить флот на началах более научных, более
систематизированных, чем это было до сих пор... Нашей задачей явилась идея
возрождения нашего флота и морского могущества.
Вначале был организован полуофициальный военно морской кружок, на
одном из заседаний которого Колчак выступил с докладом - Какой нужен России
флот?.
России, - говорил он, - нужна реальная морская сила, на которой могла
бы быть основана неприкосновенность ее морских границ и на которую могла бы
опереться независимая политика, достойная великой державы.
Колчак, кстати сказать, заботился не только о военном флоте; по его
инициативе и под его руководством строились ледокольные пароходы Таймыр и
Вайгач, которые впервые прошли по трассе Северного морского пути - из
Тихого океана в Атлантический. Когда началась Мировая война, Колчак, как
свидетельствует биограф, проявил себя как деятельный и храбрый человек. В
феврале 1915 года, командуя четырьмя миноносцами, он расставил в Балтике -
на подходах к Данцигской бухте - около двухсот мин, на которых подорвались
4 германских крейсера, 8 миноносцев и 11 транспортов; а позже лично
руководил высадкой морского десанта на Рижском побережье - в тылу у немцев.

Колчак был представлен к ордену Святого Георгия IV степени, назначен
командиром минной дивизии и произведен в контр-адмиралы. А летом 1916 года
он уже командует Черноморским флотом и произведен в вице-адмиралы.

Однако февральской революции Колчак не принял, а Октябрьской революции
не придал серьезного значения. Новую дисциплину, основанную на классовом
сознании, он рассматривал как распад и уничтожение русской вооруженной
силы. Империя действительно разваливалась на глазах.
В начале декабря 1917 года Колчак обратился к английскому послу: Я
желаю служить Его Величеству королю Великобритании, так как Его задача -
победа над Германией - единственный путь к благу не только Его страны, но и
моей Родины.
Позже, уже став Верховным правителем, Колчак объявил свою программу: Я
не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности. Главной
своей целью ставлю создание боеспособной армии, победу над большевизмом и
установление законности и правопорядка, дабы народ мог беспрепятственно
избрать себе образ правления, который он пожелает, и осуществить великие
идеи свободы, ныне провозглашенные по всему миру.
Адмирал, далекий от политики, лучше, чем многие другие, разглядел
оскал красного террора: Идет не только партийная распря, ослабляющая
собирания страны, но и длится гражданская война, где гибнут в
братоубийственной бойне тысячи полезных сил, которые могли бы принести
Родине громадные и неоценимые услуги... Только уничтожение большевизма
может создать условия спокойной жизни, о чем так исстрадалась русская
земля, только после выполнения этой тяжелой задачи мы все может снова
подумать о правильном устройстве всей нашей державной государственности.
Нет нужды обсуждать причины краха колчаковщины - биография Александра
Васильевича уже несется к концу.
В Иркутском архиве сохранилась любопытная телеграмма: Ленин -
Склянскому: Пошлите Смирнову (РВС-5) шифровку: Не распространяйте никаких
вестей о Колчаке. Не печатайте ровно ничего. А после занятия нами Иркутска
пришлите строго официальную телеграмму с разъяснениями, что местные власти
до нашего прихода поступили так под влиянием угрозы Каппеля и опасности
белогвардейских заговоров в Иркутске. Подпись Ленин тоже шифром. И
последняя фраза-вопрос: Беретесь ли сделать архинадежно?. Что ж,
действительно, все было сделано архинадежно. И архиподло, добавим - без
суда и защиты. Колчак был расстрелян на берегу Ангары в ночь с шестого на
седьмое февраля 1920 года. Расстрелян и утоплен.
Он встретил смерть мужественно, как полагает боевому офицеру. Говорят,
что выкурив последнюю папиросу, он бросил свой золотой портсигар
расстреливавшим его красноармейцам: Пользуйтесь, ребята!.
Он владел 500-тонным золотым запасом России, который вез в специальном
эшелоне из 18 вагонов в 5143 ящиках и 1678 мешках. Наверное, в обмен на
золото, он мог купить и жизнь, и свободу. Однако мемуары белогвардейцев
единодушно утверждают, что известный исключительной честностью адмирал
воспользоваться золотом России в личных целях не мог.
В Норвегии, в архиве Нансена мне удалось обнаружить письмо Софьи
Федоровны - жены Колчака. Она еще до революции уехала в Париж и, как
выясняется теперь, постоянно бедствовала.
Дорогой сэр, - писала вдова, - все еще надеясь без надежды, я взяла на
себя смелость обратиться к Вам, поскольку не вижу никого, кто хотел бы
помочь нам в нашей беде... До сих пор нам оказывали помощь несколько
скромных, чаще желающих остаться неизвестными, друзей, однако более
многочисленные враги, беспощадные и жестокие, чьи происки сломали жизнь
моего храброго мужа и привели меня через апоплексию в дом призрения. Но у
меня есть мой мальчик, чья жизнь и будущность поставлены сейчас на карту.
Наш дорогой английский друг, которая помогала нам последние три года, не
может больше оказывать поддержку; и сказала, что после 10 апреля сего года
она для него ничего не сможет сделать. Молодой Колчак учится в Сорбонне...
с надеждой встать на ноги и взять свою больную мать домой. Он учится уже
два года, осталось еще два или три года до того, как он получит диплом и
выйдет в большую жизнь. В мае начнутся экзамены, которые полностью
завершатся к августу. Но как дожить до этого момента? Мы только на время
хотели бы занять немного денег, чтобы перевести ему. 1000 франков в месяц -
сумма, достаточная для молодого человека, чтобы сводить концы с концами. Я
прошу у Вас 5000 франков, на которые он может жить и учиться, пока не сдаст
экзамены... Помните, что мы совсем одни в этом мире, ни одна страна не
помогает нам, ни один город - Только Бог, которого Вы видели в северных
морях, где также бывал мой покойный муж и где есть маленький островок,
названный островом Беннетта, где покоится прах Вашего друга барона Толля,
где северный мыс этих суровых земель назван мысом Софьи в честь моей
израненной и мечущейся души - тогда легче заглянуть в глаза
действительности и понять моральные страдания несчастной матери, чей
мальчик 10 апреля будет выброшен из жизни без пенни в кармане на самое дно
Парижа. Я надеюсь, Вы поняли наше положение и Вы найдете эти 5000 франков
как можно быстрее, и пусть Господь благословит Вас, если это так. Софья
Колчак, вдова Адмирала.

Горько читать это горькое письмо, но еще горше сложилась жизнь
гражданской жены Колчака - Анны Васильевны Тимиревой.
Они встретились впервые в начале 1915 года: она - замужем, он - женат,
но как стало ясно каждому из них - встретились они навсегда. Видеться
доводилось редко, но письма шли постоянно. А в суровом восемнадцатом году
Анна Васильевна проделала долгий и опасный путь через охваченную огнем
гражданской войны Сибирь и оставалась с Колчаком до конца.
После гибели Адмирала, Анна Васильевна прожила еще 55 лет. Из них
сорок ее гоняли по тюрьмам и лагерям, лишь на короткое время, выпуская на
волю. Но она сохранила и мужество, и стойкость, и любовь:

Полвека не могу принять -
Ничем нельзя помочь,
И все уходишь ты опять
В ту роковую ночь,
Но если я еще жива,
Наперекор судьбе,
То только как любовь твоя
И память о тебе.

Мир праху Вашему, Анна Васильевна, Мир праху Вашему, Адмирал.
Если Новая Россия забудет Вас - России, наверное, не будет.

Закладка в соц.сетях