Жанр: История
Гибель Столыпина
... тоже, вроде этого
жеребенка, молод, пуглив, но - себе на уме, все с ладони слизнет, только
переторопить нельзя.
Представился он тогда Дмитрием, даже "Димитрий" сказал, по-старорусски,
а сам-то Мордка, Кулябко его дело пролистал, как только он позвонил и
попросил о встрече.
Анархист-коммунист, погань-барченыш; отец тысячи проигрывал в
дворянском собрании губернатору, только б тот помогал ему в процессах, где
он правозаступничал; защищал денежных тузов; особенно поляков и украинцев
любил опекать; в поместье под Кременчугом в вышитой косоворотке ездил, от
картавости у доктора Шазенье в Ницце лечился, камнями зубы крошил, только
б изначалие свое до конца сокрыть.
"А работал он классно, - продолжая думать о Богрове, вспоминал Кулябко.
- Артистично подводил дружков своих под каторгу, я на нем в восьмом году
крест заработал, когда взял "Южную" и "Интернациональную" группы
анархистов-коммунистов. Богров тогда сам весь план ликвидации разработал,
во все мелочи вник, такого б адъютантом держать, а не секретным
сотрудником, спать можно спокойно, знай крути дырочки в кителе да на
погоне".
Действительно, Богров работал классно, считался одним из лучших
провокаторов; за деньги не торговался, довольствовался всего ста
пятьюдесятью рублями в месяц; с теми пятьюдесятью, что давал на карманные
расходы отец, вполне хватало; пить - не пил, девицы отдавались без денег,
красавчик, масть каурая, как у этого жеребеночка, весельчак, парень добрый
и в обществе весьма обходителен.
Кулябко помнил, как однажды Богров срочно попросил свидание, и они
уговорились встретиться на конспиративной квартире; он пришел
разгоряченный, глаза блестели, лицо одухотворенное, светлое.
- Николай Николаич, - жарко заговорил он, - помните Фриду Лурье, из
группы боевиков-анархистов?
Кулябко взял себе за правило никогда и никому не признаваться в
незнании; можно отделаться мимикой, местоимениями, многозначительным
молчанием, но ни в коем случае, ни перед кем нельзя выказывать с л а б и н
у.
Поэтому многозначительно подвигал бровями, покачал головою, спросил:
- Как она ныне?
- Вернулась из Парижа под фамилией Савенко! И живет у Наташи Урбанюк. А
за ней еще семь лет каторги осталось!
И тут Кулябко вспомнил: Лурье была связана с главой эсеровской боевки
Рыссом; особо опасная преступница; в розыске; именно ею в прошлом году
интересовался департамент в специальном циркуляре, ай да Богров!
Однако он сыграл ленивое всезнание, хмыкнул даже:
- Ее наши третий день кряду п а с у т, Дмитрий Григорьевич...
Богров откинулся, словно от удара, медленно уперся в лицо Кулябко
своими круглыми, с поволокою, глазами и ответил по слогам:
- Ее только вчера вечером Урбанюк встретила на вокзале... Впрочем, если
она вас не интересует, то и бог с нею, тем более что она сегодня
переезжает на другую явку.
Кулябко понял тогда, что Богров умеет бить; обидчив до крайности;
поскольку сам в охранку пришел, сам и уйдет; на отцовы деньги вполне
проживет, а ведь агентура из интеллигентной среды на улице не валяется,
надо аккуратно отыграть, не взбрыкнул бы.
- Дмитрий Григорьевич, - мягко сказал Кулябко, - не вашего она уровня,
эта самая Лурье. Узнавая вас все больше и больше, я думаю, что вам по
силам коронные дела... Вот если бы вы с помощью Лурье вошли в боевку
эсеров в Париже, стали б членом комитета, выдвинулись в руководство
партии, - это да! Я не знаю, кому такое по силам, кроме вас, Дмитрий
Григорьевич. Поэтому я никаких рекомендаций вам не даю, у самого голова
светлая, но подумайте, не удастся ли вам с ее помощью подойти к Савинкову
и Чернову? Удайся вам это, станете первым на нашем правоохранительном
небосклоне.
- Вы хотите командировать меня в Париж?
- Я не смею говорить так, Дмитрий Григорьевич... Коли у вас найдется
время для этой поездки, ежели это никак не нарушит ваши планы, я был бы,
понятное дело, глубоко вам признателен. Идеально бы заполучить письмо от
Лурье; несколько других посланий от здешних и одесских боевиков мы вам
организуем... Лурье мы возьмем в ваше отсутствие, так что подозрений со
стороны "товарищей" не будет...
Можем подготовить для вас встречу с г р у п п о й, куда приведете Лурье.
Покажете свои возможности; оружием группу снабдим, литературой тоже,
люди там вполне надежны, мы их сорганизовали с помощью вашего приятеля
Виноградова, он работает неплохо, согласитесь... В Париж-то надобно не с
пустыми руками ехать, а с деловыми предложениями по террору...
- Я готов, Николай Николаевич, - ответил Богров. - Может получиться
красиво...
Кстати, после ликвидации группы Рощина - два человека бежали, уж на
свободе, ничего тревожного от них не было? Меня не подозревают?
- Мы им для подозрения представили другого человека, вы абсолютно
чисты... Более того, они на днях, по моим сведениям, приведут в исполнение
приговор за провокацию над Гольдманом, вы его помните?
- Так он же был взят с рощинской группой, я его готовил к аресту!
- Именно так... Мы его замазали, он в подозрении, так что все возможные
удары от вас отведены, об этом, бога ради, не тревожьтесь.
...Из Парижа Богров вернулся окрыленным, привез Кулябко множество
адресов, явок, паролей; с его подачи было арестовано еще двенадцать
человек; трех закатал на Акатуйскую каторгу, в кандалах, один повесился,
оди сошел с ума; тот, что повесился, Игорь Желудев, считал Богрова одним
из своих самых близких друзей, называл "Митечка", просил беречься, бранил
за то, что Богров несдержан в выражениях, задирист, слишком уж открыто
костит власть, не надо так, опасно, палачи этого не прощают. Среди тех,
кому отправил предсмертные записки, в которых просил прощения за слабость,
был и Богров; Кулябко вовремя перехватил, боялся травмировать агента, тот
стал незаменимым, вращался в высших кругах, гнал информацию не только на
анархистов и эсеров, но и на "Союз Михаила Архангела", был к ним вхож,
дружил с Пирятинским, их главою, играл с ним в карты и подолгу рассуждал о
трагедии русского народа, задавленного бюрократами и ростовщиками.
Когда по окончании университета Богров отправился завоевывать северную
столицу, приписавшись помощником к присяжному поверенному Самуилу
Кальмановичу, защищавшему политических, Кулябко скрепя сердце отправил
телеграмму начальнику петербургской охранки полковнику Михаилу
Фридриховичу фон Коттену; передал тому своего сотрудника, заручившись при
расставании с Богровым обещанием, что тот, р а з р а б о т а в ш и
Петербург, вернется в Киев, где Кулябко гарантировал ему сказочное
будущее: "Мы сделаем специально для вас тройку ликвидаций, вы возьмете на
себя защиту, а мы поможем вам эти процессы выиграть. Тогда вы станете в
первый ряд русских правозаступников, Керенского заткнете за пояс,
Карабчевского с Плевакою".
В Петербурге Богров не очень-то прижился; в салонах на него смотрели с
долею презрения: провинциал, без манер, шутит плоско; честолюбив без меры.
Фон Коттен встретился с ним в отдельном кабинете ресторана при
гостинице "Малоярославец", пригласивши с собою помощника, полковника
Владимира Иезекилевича Еленского, который курировал работу по анархистам.
Богров рассказал за ужином, что анархистских групп в Петербурге, как он
смог установить, практически нет.
- Актриса театра "Глоб" Мария Викторовна Стрелецкая, - улыбнулся он, -
жаловалась мне, что никто не хочет брать всерьез ее идею анархобратства;
готова снять квартиру в личном доме на островах; общий котел; выявление
"я" каждого "брата" и "сестры" в диспутах и физических соревнованиях;
полное игнорирование государства; поскольку брак существует лишь до тех
пор, пока есть любовь, - полный пересмотр семейных отношений; Ревность
есть не что иное, как выявление жажды владычества, столь распространенной
у мужчин; поскольку любовь есть сильнейший побудитель творчества, ее
обязан познать каждый.
- Михаил Фридрихович, - колыхнулся тучный вальяжный Еленский, - вы б
отправили меня в такую коммуну, а?!
- Могу представить Марии Викторовне, очаровашка и фантазерка, - сказал
Богров.
- Подумаю, - весело пообещал фон Коттен. - Дмитрий Григорьевич, ваш
последний заработок в Киеве был каков?
- Сто пятьдесят в месяц.
- В столице траты больше, управитесь?
- Не деньги меня подвигли на то, чтобы пойти на службу по охране
империи, - ответил Богров. - Настало разочарование в коллегах по партии,
сплошное вырождение, экспроприация сделалась самоцелью...
- Поражаюсь я Федору Михайловичу, - заметил Коттен, - его "Бесы" -
истинное прозрение, их надобно в классах изучать, наравне с законом божьим.
- Оттого-то и ненавидят это произведение так яростно товарищи
революционеры, - сказал Богров. - Их можно понять, ибо ничто так не
страшно их взбалмошным кровавым идеям, как талантливое слово. Я подчас
думаю, что большой писатель в чем-то посильнее охранного отделения, коли
он исповедует общую с нами идею.
Еленский вдруг рассмеялся:
- Горький, например...
...Уговорились, что Богров займется социалистами-революционерами, благо
присяжный поверенный Самуил Кальманович постоянно защищал членов этой
нелегальной партии, да и сам числился их симпатиком, а оттого проходил по
надзорному наблюдению охранки.
Жалованье Богров получал регулярно, особо интересных материалов не
давал, щ и п а л по мелочи сплетни в околореволюционных кругах, помаленьку
з а к л а д ы в а л новых знакомых, принявших его в число приятелей; потом
затосковал, не вынес петербургской слякоти, колкостей здешних студентов и
курсисток и, встретившись с Коттеном в "Малоярославце", обговорил себе
командировку на Лазурный берег, в Париж, Висбаден и Женеву.
Незадолго перед отъездом попросил о внеочередной встрече, притащил
письмо.
- Эсерочка просила передать Лазареву и Булату, - сказал он, - совсем
тепленькое, прямиком от товарищей Чернова и Авксентьева.
Коттен взял с собою письмо; симпатических чернил не было, вполне
безобидный текст; установили Егора Егоровича Лазарева; журналист, связан с
эсерами, но к их боевой группе не принадлежит. Булата охранка знала
прекрасно, член Государственной думы, трудовик.
Попросив Богрова задержаться с отъездом, Коттен письмо ему вернул,
предложил отнести по адресу и, поигрывая десертным ножичком, сказал:
- И - просьбочка есть одна, Дмитрий Григорьевич... Не составило бы для
вас труда как-то потеснее сойтись с Лазаревым, а? Он интересует нас, волк,
тертый-перетертый... У него есть два связника - "Николай Яковлевич" и
"Нина Александровна", оба выходят напрямую к руководству эсеровского ЦК...
Они нам нужны... Не получилось бы у вас, а? Хоть какую-нибудь зацепку к
явкам?
- С пустыми руками к Лазареву нет смысла являться, Михаил Фридрихович,
коли он тертый волк...
- Предложите ему что-нибудь, - аккуратно посоветовал Коттен. - Вы ж в
изобретательстве комбинаций - дока...
- Эсера можно пронять только предложением террора...
- А почему бы и нет?
Богров растерялся:
- Михаил Фридрихович, но ведь это... Это...
- Это подконтрольно с самого начала, Дмитрий Григорьевич. Это -
комбинация...
Естественно, фиксировать в делах мы ее не станем, а вдруг Лазарев
клюнет?
- Но ведь они в терроре делают ставку на центральный акт... У меня не
повернется язык предлагать террор против государя...
- Упаси господь, сохрани и помилуй! Это - ни в коем случае! Подумайте
сами, кого можно назвать, только чтоб не из царствующего дома, вы
совершенно правы, такое - немыслимо!
...Лазарев оказался седым добролицым великаном с детскими голубыми
глазами.
Прочитав письмо, сжег его в камине, деньги, лежавшие в нем, бросил в
ящик, поднялся из-за стола, заваленного рукописями, - встреча происходила
в редакции "Вестника знания", на Невском, - и спросил:
- Нуте-с, а теперь представьтесь мне толком, милостивый государь.
Разговор был хорошим, добрым; оказалось, что Лазарев прекрасно знает и
Кальмановича, и старшего товарища Богрова по Киеву, идейного анархиста
Рощина, вместе сидели в тюрьме.
- Егор Егорович, - сказал в заключение Богров, - было бы очень славно,
ответь вы мне на один вопрос...
Лазарев белозубо улыбнулся:
- Чего ж на один только? Я готов и на большее количество вопросов
отвечать, коли смогу...
- Готова ли ваша партия...
- Какую вы имеете в виду?
- Егор Егорович, я в революционном движении седьмой год, вы, думаю,
знаете об этом, да и легко проверите сегодня же... Мне прекрасно известно,
что вы эсер, и не мне одному сие ведомо, что ж из этого секрет полишинеля
делать... Так вот, готова ли ваша партия санкционировать покушение на
...скажем, министра юстиции?
- Окститесь, милый, да кто ж на это пойдет?
- Я, - сказал Богров, помедлив малость, и побледнел даже от того, что
представил себе на самом деле, как он поднимает руку с бомбой и швыряет ее
под колеса автомобиля, в коем следуют сенаторы и министр юстиции империи;
он явственно услышал глухой взрыв, почувствовал, как кровь прилила к
щекам, увидел стремительно шапки газет с его именем на всех языках мира и
потянулся задрожавшей рукою за папиросой...
- Вы это бросьте, - ответил Лазарев, - на улице б к первому встречному
подошли с таким предложением, право! Вы мне лучше объясните, каким образом
это письмо с восемьюстами франков оказалось у вас?
- Я же объяснял, - нахмурился Богров. - Желаете выслушать еще раз?
- Да, будьте любезны.
- Вы не верите мне?
- Я проверяю вас, - ответил Лазарев. - И не считаю нужным скрывать это.
- Женщина, которая привезла письмо из парижского ЦК, моя подруга
детства, Егор Егорович... Она должна была вручить деньги для "деревни"
Кальмановичу, но он на троицу уехал к себе на дачу, в Финляндию... Ваш
журнал тоже был закрыт... Я вызвал Кальмановича телеграммой, он прочитал
эти письма, спросил Лину, кто их передал, какой идиот решился всучить
девушке, далекой от политики, партийные документы... Она ответила то же,
что говорила мне: сестра Кальмановича, курсистка Юля. Поскольку у Лины не
было денег и она вполне благонадежна политически, Юля пообещала, что брат
уплатит ей за это сто пятьдесят рублей...
Вот, собственно, и все... Кальманович вернулся к себе на дачу, а мне
сказал прийти к вам... Я - пришел...
- Лина привезла одно письмо?
- Два.
- Кому адресовано второе?
- В Государственную думу...
- Булату?
- Да.
Лазарев протянул руку:
- Давайте сюда, он в деревне, я отвезу ему.
Богров молча достал письмо, передал Лазареву.
Тот, не читая, положил в карман, кашлянул в кулак, хмуро поглядел на
Богрова, покачал головой:
- Нельзя так, товарищ, право...
- Тогда хоть помогите мне увидаться с Николаем Яковлевичем или Ниной
Александровной...
- Смысл?
- А вот на этот вопрос позвольте мне не отвечать... Впрочем, коли не
верите, я просьбу свою снимаю...
- Сколько вам лет?
- Двадцать пять.
- Сколько, говорите, лет в революции?
- Семь.
- Кто вас привел в кружок?
- Рощин. В Киеве, в дом Сазонова...
- Ладно, - Лазарев поднялся. - Славный вы человек, только если хотите
служить революции, делайте это осмотрительно, иначе вы ей вред принесете,
Митя, огромнейший вред... Захаживайте, коли будет время, а пока - простите
меня, полно работы...
...Лазарев вспомнил про "дом Сазонова", о котором говорил Богров, когда
был в Киеве по делам журнала, встретившись с товарищами, поинтересовался
Богровым.
- Прекрасный человек, - ответили ему.
- Только уж больно горяч, в террор играет, - заметил Лазарев. - Так и
до беды недалеко.
Эту фразу агент, присутствовавший на встрече, сообщил в охранное
отделение.
Наткнулся на это сообщение Кулябко в тот день, гда умиротворенным
вернулся из конюшен и принялся за повторный просмотр затребованных им
материалов. И в голове - окончательный, до мелочи - выстроился жесткий
план д е л а.
"Темпо-ритм акта должен быть артистичным"
4
Спиридон Асланов, бывший при Кулябко начальником уголовной полиции
(освобожденный из арестантских рот, уехал в свой тридцатикомнатный
бакинский замок), связей с Киевом не прерывал. Его агентура в преступном
мире, главные держатели м а л и н, через сложные, но хорошо отлаженные
конспиративные ходы поддерживала с ним постоянные контакты, получала н а в
о д к и на кавказских воротил, делилась с покровителем по справедливости,
что называется, "по закону".
Именно он и назвал Кулябко трех кандидатов для выполнения "особо тонкой
работы", задуманной полковником. Так уж было заведено, что он, Асланов, не
спрашивал о предмете работы, ибо в к о д л е существует свой, особый такт:
надо сказать, - скажут; не надо - ну и не возникай.
Кулябко же на сей раз запросил у своего приятеля не наемных налетчиков,
чтобы пришить неугодного политика чужими руками, но людей, работавших по
фармазонному делу; Киев, Волынь и Одесса издавна славились
профессиональными мошенниками.
Именно здесь, на юге, в свое время блистал Николай Карпович Шаповалов,
недоучившийся студент, который - после курса, прослушанного им в
Страсбургском университете, - выдавал себя то за профессора медицины, то
за правозаступника, то за представителя "Лионского кредита"; надувши,
таким образом, одесского помещика Лаврова, положил в карман без малого
двести тысяч; другой раз р а б о т н у л киевского купца Схимника, всучив
ему заемных билетов лондонского банка на четверть миллиона, а билеты эти
были напечатаны в маленькой типографии Василия Вульфа.
В отличие от других фармазонов, работавших с о л о, Шаповалов держал
свою ш к о л у; ученики были ему бесконечно преданны - режь, ничего не
откроют.
Остановился Кулябко на кандидатуре Щеколдина. Решению этому
предшествовало тщательное изучение отчета агента "Дымкина", отправленного
к Богрову в Петербург после того, как тот передал фон Коттену записку о
беседе с Егором Егоровичем Лазаревым и сообщил ему же, что его посетил
человек, представившийся другом "Николая Яковлевича", и в течение примерно
пятнадцати минут расспрашивал о нынешней богровской позиции и особенно о
том, готов ли он к активной революционной работе.
Хотя Богров, понятно, подтвердил свое желание работать "во имя борьбы с
тиранией", друг "Николая Яковлевича" никаких заданий не дал, явки своей не
оставил, запретил говорить кому бы то ни было, даже самым близким друзьям,
о своем визите и пообещал найти, когда это потребуется в интересах
"святого дела".
Для этого "друга" "Николая Яковлевича" истинно "святым делом" была
служба у фон Коттена, сто двадцать пять рублей в месяц; красиво выполнил
операцию по проверке Богрова, - не ш е с т е р и т ли. Естественно, он не
знал и не мог даже предположить, что беседует с таким же, как и он сам,
агентом охранки и что с ним проводили такие же беседы другие агенты
охранки, считавшие в свою очередь его "Николаем Яковлевичем", эсеровским
нелегалом, или же "Иваном Кузьмичом", эмиссаром анархистов...
Фон Коттен ничего не сообщал Кулябко об использовании им Богрова в
работе против эсеров и своей работе по Богрову.
Тем не менее Кулябко знал о своей агентуре все, благо Спиридович сидел
в Царском.
Именно эта информированность и привела Кулябко к искомому решению.
...Получив инструкции, срепетировав беседы со Щеколдиным дважды, выдав
билет в вагон первого класса, Кулябко проводил агента уголовной полиции,
аслановского человека, фармазона по призванию и недоучившегося паровозного
техника Щеколдина на встречу с Богровым.
Богров принял Щеколдина хорошо, пригласил на обед в студенческую
столовую, рассказал, что устал от суеты, алчет дела, ждет указаний,
связей, явок.
- А - террор? - в р е з а л Щеколдин после примерно двухчасового
разговора.
Богров поджался, аж плечи поднял:
- Не понимаю...
- Мой друг был у вас в прошлом месяце, я думал...
- Так вы от Николая Яковлевича?!
- Мне говорили, что вы научены конспирации, - точно сыграл Щелкодин,
подивившись всезнанию Кулябко; смешливо подумал: "Полковнику б в нашем
фармазонском деле подвизаться, с хорошей бы скоростью работал,
по-курьерски".
- Ах, товарищ, неужели вы не понимаете, как томит душу ожидание?!
Каждое утро просыпаешься с жаждой деятельности! Мы теряем время, каждая
прошедшая минута невосполнима, если она не отдана революции.
- На все готовы?
- На все! Я говорил другу Николая Яковлевича об этом, Лазареву говорил!
- Прекрасно, - по-прежнему разыгрывал пьесу Кулябко фармазон Щеколдин,
проникаясь все большим уважением к жандармскому полковнику, словно бы
знавшему заранее все, что скажет в е р т л я в ы й. - Я восхищен.
Подскажите, где здесь телефонный аппарат.
- Здесь нет. От меня звонить рискованно... Хотите связаться с Николаем
Яковлевичем?
- Нет. Зачем же? С петроградской охранкой. Они очень ждут сообщений об
адресе Николая Яковлевича, который, по вашим словам, и в террор не прочь
уйти, как в пятом году...
- Вы... Вы...
- Я, - оборвал Щеколдин. - Какой вы революционер?! Болтун! С вами
никакого дела иметь нельзя, а вы в террор хотите! - Щелколдин поднялся. -
Не по пути нам, Дмитрий Григорьевич, вам еще готовить и готовить себя к
делу... Подготовитесь - поговорим. И не провожайте меня, не надо...
Кулябко рассчитал и дальше: пусть Богров уедет за границу, поостынет,
пусть там поколобродит, тогда и придет время для главной работы.
"Ну и хитер проказник!"
Ощущая кожей, что Спиридович и Кулябко ведут с в о ю игру, не посвящая
его, видимо, в тонкости дела (чему Курлов был отчасти и рад), понимая, что
задуманное, видимо, невероятно рискованней, чем все покушения, совершенные
до сих пор на политических деятелей России (не без ведома, а порою и не
без помощи охранки), генерал пришел к выводу, что в данном эпизоде
необходимо обеспечить себе такого рода страховку, которая стала бы - в
случае нужды - абсолютным для него, именно для него, заслоном.
Поэтому, тщательно просмотрев материалы, связанные с исследованием
обстоятельств убийства великого князя Сергея Александровича и Плеве, в
которых был замешан сотрудник охранки Азеф, с экспроприациями,
проведенными Рыссом-старшим, террористом-загадкой; известен Кулябко; с
взрывом на конспиративной квартире петербургского охранного отделения, во
время которого агентом охранки Петровым был разорван полковник Карпов,
генерал написал строго доверительное и сугубо личное письмо Столыпину,
передав при этом одну копию Дедюлину, а вторую - з а л о ж и л в дела
особого отдела под грифом "совершенно секретно".
Смысл этой записки сводился к тому, что следует самым серьезным образом
ревизовать агентуру охранных отделений, рекрутированную из числа бывших
политических преступников.
"Нападки на полицию, звучавшие даже в Государственной думе, злобная
клевета, публикуемая в эмигрантской революционной прессе, - писал Курлов,
- не могут, милостивый государь Петр Аркадьевич, не вынудить нас к тому,
чтобы в самое же ближайшее время, во всяком случае до поездки венценосной
семьи на торжества в Киев, напечатать в тех газетах, которые получают
средства из нашего секретного, рептильного фонда, ряд материалов про то,
что отныне чинам полиции предписано руководствоваться качественно новыми
мерками при привлечении сотрудников для борьбы с революционным движением.
Лишь люди, искренно преданные делу Престола, могут быть сотрудниками
охраны; лица, доказавшие делом, всею своей нравственной структурою
верность незыблемым принципам Православия, Самодержавия и Народности".
З а с а д и в такого рода пассаж, Курлов не сомневался, что Столыпин,
вызвав его, не преминет заметить, что он, мол, не намерен бороться с
революцией в белых перчатках...
Курлов помнил, с каким обостренным интересом премьер читал рапорты
Азефа; он, Курлов, помнил, как Столыпин, прихлопнув ладонью папку с
рапортом сотрудницы петроградской охранки Шорниковой, сделавшей провокацию
на квартире депутата Озола, отвалился на спинку кресла и воскликнул:
- Конец Второй думе! Хорошая работа! Завтра - разгоняем!
Курлов помнил, как сыграл Столыпин в Думе после этой провокации.
Поднявшись на кафедру дворца - бледный до синевы, - он говорил с верою,
прочувствованно от всего сердца, несмотря на то, что знал правду о
провокации Шорниковой, сам ее и санкционировал:
- Господа члены Государственной думы! Я считаю своей обязанностью, как
начальник полиции в государстве, выступить с несколькими словами в защиту
действий лиц, мне подчиненных. Насколько мне известно, полиция получила
сведения, что на Невском собираются центральные революционные комитеты,
которые имеют сношения с военной организацией. В данном случае полиция не
могла поступить иначе, как войти в эту квартиру и в силу власти,
предоставленной ей, произвести обыск. Не забудьте, что Петербург находится
на положении чрезвычайной охраны и что в этом городе происходили события
чрезвычайные. Таким образом, полиция должна была, имела право и правильно
сделала, что в эту квартиру вошла. В квартире оказались действительно
члены Государственной думы, но кроме них были и посторонние лица; в числе
тридцати одного эти лица были задержаны, и при них найдены документы,
некоторые из которых оказались компрометирующими. Всем членам Думы было
предложено, не пожелают ли они тоже обнаружить то, что при них находится.
Из них несколько лиц подчинились, а другие лица отказались. Никакого
насилия над ними не происходило, и до окончания обыска все они оставались
в квартире, в которую вошла полиция.
На следующий день были произведены дополнительные действия не только
полицейской, но и следственной властью, и обнаружено отношение квартиры
депутата Озола к военно-революционной организации, поставившей своей целью
вызвать восстание в войсках. В этом случае, господа, я должен сказать и
заявляю открыто, что полиция будет так же действовать, как она действовала!
...Поди не поверь таким словам премьера, поди выскажи сомнение, поди
заподозри, что Петр Аркадьевич самолично читал подстрекательское воззвание
к войскам, написанное под диктовку охранки ее провокатором и специально
занесенное на квартиру депутата, облеченного правами "парламентской
неприкосновенности"!
Все было разыграно как по нотам, Столыпин утвердил план провокации, в
кармане уже лежал приказ на роспуск II Государ
...Закладка в соц.сетях
