Жанр: История
Никоаре подкова
...ми взглядами окружавших его людей
Пожар отводил глаза в сторону. По левому его виску стекали тонкие струйки
крови. Он весь кипел от злобы.
- Отпустите, - хрипел он. - А не то вашему господину пожалуюсь. Как
ты смеешь, скотина, бить сановитого боярина кувшином по голове?
Заробел Доминте.
- Чем же было ударить-то? Ничего другого под рукой не было.
- Погоди, я тебе отплачу за твою дерзость.
Алекса шагнул вперед.
- Где же твои клятвы, рыжий волк?
- Я тебе покажу клятвы, мужицкая рожа! - загремел боярин Гаврил.
Он вертелся с кинжалом в руке, готовясь прыгнуть и пробить себе путь.
Тогда Алекса Лиса, блеснув глазами, поглядел на Копье.
Друг Агафангела сделал шаг. Боярин кинулся на него с кинжалом. Копье
уперся ему в грудь балтагом и оттолкнул. Боярин споткнулся. Копье прыгнул
и кинжалом нанес ему удар позади правого уха. Сипло и тихо заскулив,
боярин упал навзничь и долго еще хрипел, исходя кровью.
Когда сняли с телеги благочестивого Агафангела и положили его на
лужайке, Алекса Лиса склонился над другом своим, заснувшим вечным сном.
Потом, выпрямившись, поднял глаза на своих товарищей.
- Братья, - мягко проговорил он, - выкопаем монаху Агафангелу могилу
близ родников и поставим над нею крест. А тебя, Копье, - прибавил он, -
прошу снять голову с этого дьявола - повезем ее государю. Тело же кинем в
овраг.
Поворотившись спиной к Гаврилу Пожару, четверо ратников бережно
подняли монаха и понесли его к месту последнего успокоения, на поляну,
зеленевшую подле родников. Вырыли могилу и, отдав усопшему братское
целование, засыпали землей и поставили в изголовье крест.
Совершив положенное, они поднялись на холм и увидали далеко в степи
подвигавшиеся шагом сотни Елисея Покотило.
33. СОТНИ ПЕРЕХОДЯТ ДНЕСТР
Подъехав к перевозу через Днестр у города Сороки, есаул Елисей застал
там начальника переправы Памфилия Загорецкого, красовавшегося на коне в
окружении нескольких служителей. Это было в ноябре одиннадцатого дня за
три часа до захода солнца.
Пан Памфилий Загорецкий был существом тщедушным, жидкая и светлая его
бороденка торчала тремя колючками, глаза, кротко глядевшие на мир, были
бесцветны, как у гусенка. Рядом с ним во всем своем великолепии стоял его
милость Тадеуш Копицкий из Могилева с четырьмя хохлами в смушковых шапках
и кожухах. А служители его милости пана Загорецкого были одеты бедно, чуть
ли не в лохмотьях, однако носы у них были пунцово-красными от обильных
возлияний.
Дед Елисей, не мешкая, спешился и поклонился королевскому начальнику.
Польщенный честью, оказанной ему таким знаменитым запорожцем, как Елисей
Покотило, пан Загорецкий тоже соскочил на землю и кинул поводья слуге.
Позвякивая шпорами, подошел к ним пан Тадеуш и снял шапку с длинным шлыком
вишневого цвета; виски и затылок были у него подбриты.
- Какие вести, пан есаул Покотило? - смиренно осведомился начальник
переправы.
- Вести добрые, пан Загорецкий; желаю перейти на ту сторону Днестра
со своими сотнями, конями и телегами.
- По чьему велению?
- Государя Никоарэ.
- И государь последует?
Вмешался пан Тадеуш.
- С часу на час дожидаюсь славного гетмана, - сказал он.
- Тогда добро, - отвечал с некоторым удивлением пан Памфилий. - У
государя есть, должно быть, дозволение и оправдательные грамоты?
Снова вмешался пан Тадеуш:
- Государь волен пройти, куда ему угодно, а оправдательными грамотами
служат ему меч и войско его.
Начальник переправы окончательно смягчился.
- О, тогда мы не можем прекословить.
- И правильно поступаете, пан Загорецкий, - сказал есаул Елисей,
разглядывая его оборванных и красноносых служителей. - Будь столь любезен,
созови прочих своих ратников мне на помощь. Я в миг переправлюсь; у меня
только двадцать пять телег; погружу их на паром, коней пущу вплавь вслед
за конными сотнями, ниже по течению, - и все тут. Днестр ныне тих, вода
спала от засухи. А когда прибудет государь Никоарэ, мы встретим его, как
должно.
- Пособить-то можно, - с готовностью согласился Загорецкий, - да
ратников у меня всего пятеро.
- Что ж, и то хорошо. Вознаградим их, как полагается.
Красноносая свита пана Загорецкого оживилась и двинулась к парому -
уведомить паромщиков.
Был теплый мягкий день бабьего лета. Ласково дул ветерок, прилетевший
со Средиземного моря. Копье, правивший есаульской телегой, подъехал к тому
месту, где стояли паны начальники. Дед Елисей приказал сделать привал и
развести костер да достать из телеги бочонок старого меда.
В то время как Младыш Александру, вступив первым на правый берег,
умело налаживал переправу, Алекса Лиса подгонял отставших всадников и
возниц. Как водится, не мало было шуму, суматохи и криков. Наконец все
переправились. Александру велел протрубить в рог - он более не в силах был
переносить ни малейшей задержки. Но дед Елисей еще не закончил свое
совещание с начальником переправы Памфилием Загорецким. В одну руку он
вложил пану изрядный кусок жареного поросенка, а в другую - чашу, то и
дело подливая в нее меду. Когда солнце опустилось к краю небосклона, пан
Тадеуш уже призывал пана Памфилия излить свою душу и поведать друзьям о
всех страданиях, выпавших ему на долю в сем грешном мире.
- Люди добрые и други мои, одни лишь напасти были мне уделом, я при
жизни принял венец мученический, - жаловался пан Загорецкий.
- А что такое? Что за напасти, пан начальник, от которых вы так
убиваетесь? - осведомился Копицкий.
- Ах, любезный мой пан Тадеуш, таких напастей и врагу не пожелаю...
Елисей Покотило, понимавший толк в политике, повел разговор должным
порядком.
- Копье, - приказал он, - налей полный кувшин меду, принеси еще
жареного мяса и пойди погляди, что поделывают королевские служители.
Копье отправился исполнять поручение, а дед Елисей обратился к пану
Загорецкому, поникшему скорбной головой.
- Теперь говори нам все, друг Памфилий. Осуши сперва чашу и
рассказывай, а я тем временем подолью тебе меду.
- Днем сижу и думаю, - приступил к рассказу пан Загорецкий, - а ночью
гляжу и не понимаю... Вы, ваши милости, не страшитесь кометы?
- Чего же ее страшиться? - удивился Елисей Покотило.
- И я не страшусь, - продолжал королевский начальник переправы. -
Только нет мне покою ни днем, ни ночью от супруги моей.
- Чего же ей надобно?
- Желает знать, что предвещает сей небесный огонь. Так меня терзает,
хоть беги на край света. Да и то сказать, за двадцать пять лет супружества
она только и ищет какого-нибудь повода для драки. Царапает меня когтями
своими и колет иголкой.
- Как же возможно такое поведение? - удивленно и гневно спросил пан
Тадеуш.
- Да-да... - слезно жаловался пан Загорецкий. - А как явилась эта
комета, это дьявольское, а не божье порождение, так моя жена совсем
взбеленилась, бедняжка...
- Как ее звать?
- Аделаидой. До того рассвирепела бедная моя Аделаида, что швырнула
мне в голову миску с супом. По счастью, суп был не слишком горяч.
- А ты, твоя милость, глядел на нее и не дал ей отпора?
- Да так и стоял, опустив руки и воздев глаза на образ богоматери.
"Памфилий, - удивилась супруга моя, - теперь уж ты в самом деле похож на
господа нашего Иисуса".
Пока начальник переправы проливал пьяные слезы, за Днестром вторично
раздался звук рога, а солнце уже глядело на мир с самого края небосвода. С
Ямпольского шляха донесся ответный клич рога. Дед Покотило и Копицкий
поднялись и вскочили на коней, поняв, что приближается передовой отряд
государя Никоарэ. А королевский начальник, совсем захмелев от старого
меда, повалился на бок и заснул у костра, чуть озарявшего землю последними
своими отблесками.
Примчался конный отряд, и всадники, осадив коней, остановились над
рекой, внимательно оглядывая местность. Подъехал вслед за ними государев
возок, запряженный четырьмя горячими белыми лошадьми, и над Днестром
понесся к табору, расположившемуся на другом берегу, призыв турьего рога
Иле Караймана.
Покотило и Копицкий вышли навстречу прибывшим.
- Через полчаса будет здесь и государь, - крикнул Иле, выглядывая
из-под кожаного верха дорожного возка.
Атаман Агапие Лэкустенский, скакавший впереди отряда, остановился
перед дедом Елисеем.
- Коли вести добрые, я к государю гонцов не стану отправлять.
- Вести у нас добрые, Агапие, - отвечал Покотило. - Видишь, на той
стороне уже разводят таборные костры. От Константина Шаха были гонцы?
- Уговор у нас такой: нет вестей - значит везде спокойно и дело идет
своим чередом. Последний гетманский гонец примчался, когда мы выступили с
Острова. Подкрепил он наше предположение, что и Шах подойдет к Днестру со
стороны ногайского рубежа ноября одиннадцатого дня таким же распорядком,
как и мы: впереди Оплетин с головным отрядом, а вслед за Оплетиным - его
милость Константин Шах.
Карайман и Агапие со своими лазутчиками удивленно глядели, как от
берега спешат ратники, подходят к уснувшему у костра начальнику переправы,
понимают его и, подхватив под руки, тащат к парому, на котором стояли
последние телеги есаула.
Когда сгустились сумерки, прибыл и сам Никоарэ с главными силами
своего войска. На востоке поднялась почти полная луна, озарив на одном
берегу широкую степь, а на молдавской стороне белевшие над Сороками,
словно в туманной дымке, меловые утесы.
Двадцать две сотни ратников с великим шумом столпились у переправы.
Фигуры молдаван в темной одежде отбрасывали черные тени на сияющую водную
гладь, освещенную узкой полосой заката. Сверкали искры из-под копыт
нетерпеливых коней. Телеги расставлены были гуськом на дороге к парому.
Никоарэ Подкова, Елисей Покотило и Тадеуш Копицкий долгое время сидели в
седлах, следя за переправой, получая донесения и направляя ответные
приказы, требуя, чтобы шум переправы был не громче журчания бегущих вод.
Голоса воинов не выделялись в этом неясном глухом гуле.
В десятом часу вечера левый берег успокоился. На паром въехал
государев возок и все задержавшиеся. Местные паромщики давно сбились с ног
от усталости и лежали без сил на правом берегу; переправляли паром ратники
из сотен есаула Елисея.
Когда Подкова вступил на правый берег, стража подала весть, и у всех
таборных костров с криками поднялись ратники, приветствуя государя. Но
вышло повеление - быть тишине. Пусть сотни пекутся об ужине и отдыхе. С
понедельника двенадцатого ноября начиналась война его светлости, не
прихоти ради, а гневом и болью порожденная. В эту долгожданную ночь с
одиннадцатого на двенадцатое ноября государь постится и бодрствует.
Вскоре табор умолк. Луна уже довольно высоко поднялась над землей; а
выше луны в глубине небосвода показалась комета, подобная огненному мечу.
Люди, прибывшие встретить государя, все расспрашивали, что говорят в
дальней киевской стороне о хвостатой звезде. Здесь, на этом берегу
Днестра, православные еще не опомнились. Двое монахов Нямецкой обители
призывают людей отдать все свое достояние святому монастырю.
- Отчего ж? - ухмыльнулся Доминте, младший из братьев Гырбову.
- Как "отчего"? - удивились собеседники. - Да ведь наступает конец
света, ратник.
- Люди добрые, - робко проговорил Доминте. - Вот хоть спросите моего
батяню Некиту: раз конец света, так ни скот, ни одежда, ни деньги никому
уж не понадобятся, будь то воин, будь то монах.
Люди удивленно слушали мудреца, изрекшего такие умные слова.
- Да и не только батяня Некита - государь Никоарэ тоже говаривал: не
смерти надо бояться молдавскому люду, а жизни, ежели останется она такой
же горемычной, как теперь...
- И то правда... - бормотали слушатели.
В полночный час, когда огни костров, сияние луны и кометы окутывали
табор светлой мглой, Никоарэ спросил есаула Елисея, бодрствовавшего рядом,
что может он сообщить о ямпольском боярине.
- Хотел я посмотреть ему в глаза и услышать его голос, - сказал
Никоарэ, - чтобы убедиться, верен ли он мне.
Тогда старый Елисей подал знак Копью - тот давно дожидался, стоя
возле Никоарэ, как немой истукан. Верный слуга шагнул к государю и
преклонил колено. Отвязал от пояса красную шерстяную суму и достал из нее
голову Гаврила Пожара, тщательно омытую и прибранную; ни слова не
промолвив, он положил ее на разостланную суму.
Никоарэ обратил взор к мертвой голове, на лоб ее упало золотистое
сияние луны. Он видел лицо и потухшие глаза предателя, но голоса не
суждено ему было услышать до скончания веков.
Камнем легла печаль на землю и небо. Никоарэ тяжело вздохнул, затем
подал знак убрать подальше этот прах человеческий.
Молча сошел Копье к Днестру, пустил голову по волне и долго, пока не
потонула, глядел, как плывет она по стремнине. А в это время есаул Елисей
тихим голосом рассказывал государю, как погиб монах Агафангел.
Никоарэ внимательно слушал, лицо его потемнело от печали, а когда дед
Покотило умолк, поднял глаза к небосводу.
- Стало быть, - шепнул он, - в ту ночь, когда его схватили, глядел и
он на это знаменье?
- Да. И полюбовница его вышла с ним.
- Зовут ее "Прекрасной Леонорой", - пояснил пан Тадеуш. - Львовские
хозяева подослали ее, чтоб следила за ним.
- Да-да... - вздохнул Никоарэ. - А теперь та Леонора смотрит, быть
может, на знаменье одна, ждет и ничего не понимает.
Оба друга недоуменно взглянули на гетмана. Над ними раскинулось
звездное небо и, казалось, никогда еще не было оно таким высоким и
далеким.
Дед Елисей Покотило встал, лунный свет заиграл на его лысом лбу.
- Государь, - молвил он с поклоном, - дозволь идти. Хочу посадить на
коней свои сотни и разбудить брата твоей светлости. За ночь надобно нам
проскочить два перехода, чтоб очистить путь впереди. Когда ты достигнешь
Прута, я захвачу переправы у Тазлэу и Ойтуза.
Ни Александру, ни старый Гынж не спали. Первый отправлялся с дедом
Елисеем и был неспокоен, точно молодой конь по весне. Второй оставался при
государе.
Младыш поцеловал Никоарэ, глаза его блестели от отсветов костра, лицо
было радостно; затем, обхватив за шею деда Петрю, снисходительно принял
его поцелуй и объятия. Одни в молчанье отправились в путь, другие -
остались. У коновязей с хрустом жевали овес лошади. Чей-то одинокий голос
пел у догорающего костра:
Для тебя, моя Иляна,
Расцвели весной поляны...
Вскоре до слуха Никоарэ глухо донесся конский топот, удалявшийся по
направлению к белым скалам на высоком берегу. Пустая, покинутая сорокская
крепость осталась в стороне. В городке поднялась было тревога, однако
глашатаи его светлости Никоарэ вечером принесли туда мирные вести.
На следующий день утром главная часть конницы Подковы двинулась
вперед, оставив позади зоркую стражу. На пути к стольному городу
предстояло немало остановок: нужно было во-время оповещать села и узнавать
вести от капитана Козмуцэ Негри, шедшего по шляху из Липши к Сучаве, и от
гетмана Шаха, который поднимался из Нижней Молдовы к Фэлчиу, Текучу и
месту слияния Тротуша с Серетом.
Шестнадцатого ноября гонцы Шаха сообщили, что крепость Бендеры на
Днестре оставлена немногочисленным турецким отрядом, охранявшим ее. Не
надеясь на свои силы, турки предпочли убраться подальше; нагромоздили свой
скарб на возы и перешли в пределы Буджака под покровительство хана Демира.
С этой стороны беспокойства не будет: Демир Гирей слово свое не нарушит.
Сотни Оплетина быстро движутся по дорогам Галаца и Браилы и к валашским
переходам, перерезая тропы Кашина. Везде уже пронеслась весть о прибытии
Иона Никоарэ Водэ. Жители, видя, что не терпят они никакого урона, мирно
сидят у своих очагов. По списку, составленному Козмуцэ, начали задерживать
кое-кого из бояр Нижней Молдовы, теперь переправляют их к Шаху, следующему
с основной частью своего войска.
Около Потырникен, древнего рубежа Ясского края, Никоарэ получил весть
и от капитана Козмуцэ: по словам рэзешей из северных селений, турки в
Хотинской крепости проведали о вступлении войск в молдавские пределы, и,
как водится у турок, баш-булук-баш запер тяжелыми засовами железные ворота
крепости и ждет. Вдоль всего Липшевского шляха поднимаются молодые селяне
и просятся на государеву службу.
Всюду пронеслась весть о призыве государя Никоарэ изловить и передать
в руки новой власти вероломных бояр, продавших Иона Водэ. А те, кто не
виновен в грабежах и притеснениях, на кого народ не жалуется, пусть ничего
не страшатся. И пусть еще селяне ловят и передают в руки государевых
ратников турецких сборщиков, разъезжающих по всему краю за данью, всякими
поборами и дарами.
Пусть выбирают в селениях старост из людей, побывавших с Ионом Водэ в
Нижней Молдове в лето тысяча пятьсот семьдесят четвертое.
Желающие вступить в войско его светлости Никоарэ пусть добудут себе
доброго коня, зимнюю одежду да захватят харч на десять дней. Иначе капитан
Козмуцэ не примет их. И да будет всем известно, что это не войско
грабителей: воспрещено мирных людей обижать, грабить и убивать. Кто желает
вступить в войско его светлости Никоарэ, непременно дает клятву, что будет
соблюдать эти заветы.
Пришли вести и от есаула Елисея Покотило относительно поимки
предателей бояр и успокоения жителей.
Как-то раз Доминте Гырбову по своей воле дерзнул выступить в сельской
церкви с разъяснительным словом и робко высказал свое суждение о звезде с
огненным опахалом и скудном разуме тех, кто полагает, что начинается
светопреставление. Нет, мир как стоял, так и стоять будет. Приходит лишь
конец притеснителям; вот только справят в церквах поминальные службы по
усопшему Иону Водэ, - в Яссах откроется суд его светлости Никоарэ. Такого
же мнения, оказывается, держался и батяня его Некита, великий мудрец.
В тот же воскресный день Елисей Покотило переходил со своими сотнями
Серет возле Скеи, спеша к Тазлэу. Алекса Тотырнак с сотней сабель
направлялся берегом Серета к Бакэу - запереть ойтузский горный перевал.
Младыш Александру заявил есаулу Елисею, что ему надобно отлучиться на
один день, побывать по важному делу в некоем селении у берегов Молдовы.
- А до моего возвращения, есаул, пусть люди отдохнут на привале.
Елисей спокойно и мягко ответил:
- Не можем мы, твоя милость Александру, ослушаться его светлости.
Через пять дней должны мы быть в Яссах. Часть людей с лучшими сотниками
останется в окрестностях следить за порядком. А мы с двумя сотнями вступим
в Яссы, чтобы утвердить новые порядки по воле государя.
Александру возбужденно отвечал:
- Не может того быть, чтоб я не поехал, есаул, куда мне надо.
- Без позволения?
- Я сам отвечу перед государем.
- Раз нам дано повеление, не смей его преступать!
Александру кинул на старика гневный взгляд. Дед Елисей понял, что в
этом гневе, как молния в грозовой туче, таится большая опасность. Он
промолчал.
- Все равно поеду! - крикнул Александру.
Есаул вздохнул. Он мог бы распорядиться задержать Александру, однако
не сделал этого. Как предупреждал его Никоарэ, в горячке желания и
запальчивости Младыш себя не помнил.
Александру дал знак двум ближним всадникам и бросил сквозь зубы:
- За мной!
Воины ждали распоряжения есаула.
- Езжайте, - тихо проговорил тот, а глазами добавил, чтобы поскорее
вернулись.
Они кивнули в знак того, что поняли, и заспешили вслед за своим
капитаном. Но безумец не обращал на них больше внимания. Он уже забыл о
них.
Долго скакали они за Александру; когда он придерживал коня, ехали и
они шагом, когда снова начиналась бурная скачка, - скакали и они.
Одним из двух всадников был Доминте Гырбову, который оказался таким
разговорчивым в церкви селения Скеи. Второй был хмурый и молчаливый
человек, некий Митря Богза, бывший чабан.
То погоняя, то придерживая коней, проводили они Младыша до поворота
дороги, где справа начинался старый лес. И тут вдруг капитан Александру
осадил скакуна, подняв его на дыбы, потом, точно саранча, скакнул через
шлях и помчался по лесной тропинке под закатными лучами солнца.
Богза остановился, за ним и Доминте.
- Куда это он мчится? - удивился чабан.
- Чорт его знает, - пробормотал младший Гырбову. Богза ухмыльнулся.
- Ну, уж мы не отважимся следовать за его милостью, а то как бы не
попасть в беду. Глядишь, опоздаем и отстанем от сотни.
- Поворотим-ка живо коней, - сказал Доминте, - и доложим есаулу. Не
то разгневается батяня Некита и кулаком поучит меня.
34. В СТОЛЬНОМ ГОРОДЕ МОЛДОВЫ
В четверг двадцать второго ноября, находясь вблизи Скулен на Пруте,
Подкова получил весть от гетмана Шаха, что Петру Хромого нет в Яссах. Вот
уже две недели, как он оставил стольный град и переправился через Дунай
возле Исакчеи, намереваясь одарить беев в дунайских крепостях, а затем
следовать далее, в Стамбул. Турецкая стража сопровождала его до брода
Облучицы, а оттуда не спеша идет обратно. В Яссы она еще не могла поспеть.
Хорошо бы незамедлительно захватить город.
В тот же день, двадцать второго ноября, Никоарэ Подкова к вечеру
перешел Прут, а в пятницу двадцать третьего ноября его передовой отряд
быстро поднялся в гору к Поприканам.
По татарскому шляху через Рэдукэнен спешил и гетман Шах, держа путь к
холму Чирик.
Из Поприкан Никоарэ во главе двенадцати сотен, отделившись от Петри
Гынжа, пошел в обход мимо Копоуского леса по долине Пэкурара, оставив две
сотни в Галате.
Продолжая кружный путь через Мирославу, он вышел в долину Бахлуя, а
затем к плотине пруда в Фрумоасе. Захватив все высоты и пути со стороны
Бучума, он оставил стражу в монастыре, находившемся около пруда, и обложил
господарский двор со стороны долины. Шах шел со стороны Чирика, дед Петря
- от горы Копоу. Войсковые телеги закрывали все входы в город.
Когда первая сотня подобралась в пешем строю со стороны пруда к малым
воротам господарского двора, около помещений господарских сейманов
[стража], со всех сторон поспешили к ней на помощь горожане с лестницами,
топорами и кирками. Подбадривая друг друга, они принялись рубить ворота
топорами и расширять кирками трещины в стенах.
На горе у больших ворот, выходивших к храму святого Николая, раздался
грохот. Подкова, наблюдая за всем с пустыря у Фрумоасы, догадался, что дед
Петря подошел к воротам крепости и начал обстреливать из пищалей башню над
входом в часовню, на которой обычно толпилась стража.
Солнце стояло высоко в ясном небе, показывая лишь час пополудни. На
южной окраине города, в низине Карвасара, где был караван-сарай для
турецких купцов, поднялся великий шум; с колокольни церкви Святой Пятницы
ударили в набат, и большой колокол зловеще гудел; где-то в той же стороне
начался пожар, к небу поднимался столб густого дыма, легкое дуновение
теплого ветерка относило его к северной возвышенной части города. Этот
теплый ветерок, по мысли Никоарэ, предвещал, что хорошая погода
установилась надолго.
Справа вдоль стен монастыря Фрумоаса скакали запорожские всадники,
посланцы Шаха, с вестью о его приближении. Первый всадник вез
простоволосую бабенку, посадив ее на коня впереди себя - сия веселая
путеводительница направляла ратников по тропинкам, известным только
местным жителям.
В это время его высокопреосвященство митрополит Анастасий, запершись
с великой поспешностью и страхом в стенах монастыря святого Саввы,
дожидался от своих верных слуг вестей, чтобы решить, как ему надлежит
поступать. Один за другим прибегали к покоям настоятеля попы, иноки,
дьяконы и сопели у дверей, дожидаясь приема. А игумен Макарий все ходил в
соседней комнате и жалобно стонал, точно у него болели зубы.
- Преосвященнейший владыко! - тонким голосом возопил второй дьякон
митрополита Кристя Сырбу, преклоняя колени у порога. - Такого войска еще
не видел наш город. Улицы полны конными ратниками.
- Ваше высокопреосвященство, - оглушительно пробасил в испуге первый
дьякон Ананий Бырля, - одно нам спасение: идти на поклон, да как можно
скорее.
- Отчего же, Ананий? - улыбаясь, спросил его высокопреосвященство.
- Сперва воины капитана Петри уложили из пищалей много дарабанов
[пехотинцев] и немцев, так что двое воронами свалились с колокольни, а
потом внизу пошли на господарских ратников пешие воины Подковы; и как
обнажили они сабли, да как принялись рубить наших, те сразу закричали:
"Сдаемся! Припадаем к стопам его светлости Никоарэ. Пусть простит он нас и
отпустит куда глаза глядят, а не то пусть смилуется и принимает нас на
жалованье".
- Нечего сказать, хороши воины! - усмехнулся митрополит. - А
господарю Петру Хромому как раз тут и загорелось отправиться в туретчину,
оставив страну на произвол судьбы. Да падут же на его главу проклятия за
грабежи и пожары.
Преклонил колени перед его высокопреосвященством и благочинный храма
Святой Пятницы поп Кирикэ.
- Не стоит хулить понапрасну, владыко, - подал он голос, - вот уже
час, как глашатаи во всех частях города оповещают, что государь Ион
Никоарэ пришел в страну без злобы и никому-де не будет от его воинства ни
притеснения, ни увечий, ни ограбления. Да убоятся лишь басурмане в
Карвасаре - тех живо окоротят, и мигнуть не успеешь.
- Так оповещают глашатаи? - удивился отец митрополит.
- Так, высокопреосвященный владыко, вот тебе крест, как на духу
говорю. А еще кричат глашатаи, что государь идет с молдавским войском и с
помощью христианских братьев. И учинит он суд в стольном граде.
- Какой суд?
- Будет судить сильных мира сего, владыко.
- Дерзает сей князек судить их
...Закладка в соц.сетях
