Жанр: История
Богдан Хмельницкий
...от этого они не были легче. Что могло теперь спасти
меня? Гетмана - новое войско и новые надежды. А человека во мне?
- А де ж твоУ, Хмельниченьку, воронiУ конi?
- У гетьмана Потоцького стоять на припонi.
- А де ж твоУ, Хмельниченьку, кованiУ вози?
- У мiстечку Берестечку, заточенi в лози.
Снова я оказался вне времени, будто умер на самом деле. Только Украина
не хотела умирать, народ поднимался огненным морем, и когда Потоцкий
двинулся из-под Берестечка на казацкую землю для окончательной победы, то
нашел только разгром и смерть для своего войска. Но все это случилось словно
бы само собой, без гетмана, без меня. Я все еще страдал, никак не мог забыть
свою боль. Матрона спит где-то вечным сном и моя любовь обливается кровью
под ее неподвижным сердцем. Чем она стала? Дождем, росой, птичьим пением,
ветром? Жаль говорить! Я уже знал наверняка, что люди бывают только людьми,
пока живы, и, пока живы, могут становиться разве лишь зверями, а мертвые -
только мертвые, и больше ничего.
И отец Федор, выбравшийся из берестечского пекла, постарев на тысячу
лет, не мог развеять моей печали никакими словами. "Кое начало положу
окаянному рыданию... Кое начало..."
- Отпел за упокой души Филипка нашего, - промолвил отец Федор. - Не
знаю теперь, как и племяннице моей Ганне об этом сказать. Братья ее Василь и
Иван, хвала господу, живы.
- Братья и скажут.
- Вряд ли они на хутор заедут. Ведь созываешь уже казачество на Маслов
Став, чтобы собиралось для новой забавы...
- Потоцкий и Вишневецкий волками кинулись следом за нами, что же я
должен делать? Тужить о грехах, вздыхать об искушениях, печалиться о
падении?
Отец Федор ответил мне словами из старинных книг:
- Будь унижен головою, высок духом.
А у меня не от слов его, а от самого появления, от того, что он
невредимым вышел из самого пекла, встал передо мною и напомнил все лучшие
минуты жизни моей, родилось что-то неведомое, почти безумие нашло на меня, я
даже закрыл глаза, и долго так сидел, и похож был на тех, у кого глаза
существуют не для того чтобы смотреть, а для того чтобы плакать.
Внезапно вспомнился мне хутор Золотаренков, отстроенный и обновленный,
вспомнилось, как зимой, выехав из Чигирина, примерно через неделю ночевали
мы с отцом Федором на хуторе, как стелила мне постель ласковая, теплая
женщина, ходила возле меня на опасном расстоянии, будто хотела задеть меня,
не задевая, но я был в таком печальном настроении, что долго не замечал
Ганны, не узнавал в ней той почти девушки с пасеки, той золотоногой русалки
и лесовички, которая промелькнула летней ночью видением, сном и миражом.
Когда же взглянул на Ганну, удивился и испугался, потому что была будто
Матрона, только чуточку ниже и полнее.
- Голова у тебя не болит, Ганна? - спросил у нее.
- Почему бы должна была болеть? Разве что за Филипком моим, которого
все берешь и берешь на войну, а спать не с кем!
- Разве мало казаков?
- А что мне казаки, когда имею своего Филипку?
- Гетман у тебя в постели.
- В постели, да не со мною, потому что я жена верная и еще бога не
забыла.
- Сама ведь говоришь: блуждает твой казак.
- Все равно - мужняя жена. Хотя и чует мое сердце: не вернется он
больше. Забрал ты его, гетман, уже навеки.
- Кто побеждает - живет.
- Забрал, - повторила она.
Ласковая, но твердая. Не подольщалась, не ластилась, не искушала, не
вползала змеей, а мудро беседовала, будто Самийло мой.
- Повезешь меня на хутор, отче, - неожиданно молвил я своему духовнику.
- На хутор? - не сразу понял отец Федор. - А-а, на хутор. Тяжко, сын
мой, ох тяжко.
- Повезешь.
И когда я очутился на хуторе и увидел, как открывается дверь на крыльцо
и женские руки появляются в проеме, мне показалось, что все возвращается:
Субботов, Матрона, моя возвышенность.
Слепая память.
Каждую женщину мог бы возненавидеть только за то, что не может стать
Матроной. А перед этой встал на колени.
- Ганна, будь моей женой. Пусть это будет моим искуплением перед
павшими, стремлением моим заменить собою тех, которые перешли в вечность.
Какая же суетная замена! Что есть человек, когда речь идет о
человечестве? Но что человечество без человека? Настанет ли время, когда
человек и человечество будут едины и не смогут существовать друг без друга?
В особенности человечество без отдельного человека. Когда все малые сии
станут великими?
Мы сыграли свою свадьбу в Корсуни. Нам пели "Многая лета" и "Радуйся".
Я говорил радостно и охотно. Мы заверяем, мы заверяем... Уверенность на этом
свете дает только смерть. Все остальное - коварство и обман. Какие остались
от меня ласковые слова, трогательные обращения, какие четыре добродетели и
семь грехов были в моем теле - или же было блаженство? Жаль говорить!
Антифоны напевают, чтобы оттенить мелодию, а не для того чтобы забивать ее,
заглушать.
Я не терял своей мелодии и не потерял.
37
В тот день, когда я выезжал из Чигирина, направляясь навстречу своему
поражению под Берестечком, в Москве царь Алексей Михайлович созвал земский
собор, чтобы спросить иереев церкви, бояр и дворян, купцов и всяких чинов
людей, как быть с Украиной, ибо, как писал в своей грамоте к собору царь,
"Запорожской гетман Богдан Хмельницкий бьет челом государю, чтоб государь
пожаловал их, велел его, гетмана, со всем Войском Запорожским принять под
свою высокую руку". Не ведали казаки ничего об этом соборе, его
постановления не дошли до меня, затерялись и для истории, сохранилось только
постановление его духовной части - освященного собора: "Святая великая
соборная церковь за великие королевские неправды и за нарушение вечного
докончания может нодати разрешение тебе... и Запорожского етмана с черкасы
мочно принять со утверждением".
Мне не сказано и никому не сказано. Историки не напишут ничего об этом
соборе, будто его и не было. А как бы выросла душа народа украинского, если
бы знали мы уже тогда, что примут нас в семью нашу вечную и великую!
Что мог царь? Горько жаловался в собственноручном письме князю
Трубецкому:
"А у нас отнюдь не единодушие, наипаче двоедушие, как есть облака:
иногда благопотребным воздухом и благонадежным и уповательным явятся; иногда
зноем и яростию и ненастьем всяким злохитренным и обычаем московским явятся,
иногда злым отчаянием и погибель прорицают; иногда тихостию и бедностию лица
своего отходят, лукавым сердцем... Бог свидетель, каково становится от
двоедушия того, отнюдь упования нет".
Царь был молод, а я стар - ну и что же? Разве не все едино - вокруг
лукавые царедворцы, прислужники трона, нахлебники и завистники, советчики и
радетели, помощники и подпомощники с согнутыми хребтами и змеиными жалами,
грубость и корыстолюбие, которые прикрываются государственными
потребностями, а на самом деле преданность только своему клану, своей
ненасытности.
Так и получилось, что шесть лет тяжких, когда переживали мы войну,
огонь, смерть, голод, учиняли те, кто окружал царя, промедление преступное и
позорное и каждый раз находили всякие увертки для оправданий.
То они думали о вечном докончании с Речью Посполитой, напоминая царю,
как еще недавно топтались в Кремле самозванцы. То посматривали за море на
Свею, потому что там после сдержанной королевы Кристины станет Карл-Густав,
похожий на зубатую жабу, который пленит сердца своих вояк словами: "С
помощью железа, которого нам природа не пожалела, можем обеспечиться
золотом". То были озабочены моими сношениями с Портой, готовые верить
панским поклепам, будто Хмельницкий уже обасурманился. То досаждала им моя
приязнь с ханом. То преследовали подозрениями каждый приезд послов
семиградских и молдавских.
Не помогло и то, что Выговский тайком от меня за соболя пересылал
боярам все письма иноземных властелинов и дьяки делали с них списки слово в
слово. Удивительно, как порой и тяжелейшее преступление впоследствии может
быть оправдано историей. Гетманский архив сгорел, разлетелся пеплом, а в
посольском приказе, благодаря предательству моего писаря генерального,
навеки сохранились списки тех писем, которые оправдывают гетмана
Хмельницкого.
Султан писал тогда мне: "Гордость властелинов народа, Мессия, избранный
из могущественных среди назареев, гетман Войска Запорожского Богдане
Хмельницкий, да закончатся дни твои счастливо. Получив высочайшее сие
письмо, дабы ты знал, что писание ваше, написанное к нам через одного из
выдающихся ваших людей в подтверждение вашего уважения и искренности, при
помощи аллаха и главы пророков Магомета дошло до блаженного порога и крепких
ворот наших. Послание это было переведено по османскому обычаю и принесено
могучими нашими визирями и советчиками на ступени нашего трона. Наше
высочайшее и мироохватывающее знание проникло в содержание его, и все вами
поданное к сведению вошло в сознание нашего духа".
Султан обещал в случае необходимости войско (хотя и не свое, а ханское
или молдавское и бея очаковского), и то за то лишь, чтобы казаки не нападали
на его владения ни морем, ни полем.
Было ли донесено сие до царских ушей или же и дальше пугали Алексея
Михайловича обасурманиванием Хмельницкого?
Немало подивились дьяки посольского приказа Иванов и Михайло
Воложенинов, когда принимали моего посла Силуяна Мужиловского, которого я
отправил еще из Киева вместе с иерусалимским патриархом Паисием. Дьяки
сказали Мужиловскому, чтобы он им, царского величества приказным людям,
рассказал, по каким делам он прислан к царскому величеству, имеет ли грамоты
к царскому величеству или же только словесный приказ от гетмана Хмельницкого
и Войска Запорожского, и о чем ему приказано говорить. Мужиловский, твердо
памятуя о моей казацкой науке, ответил, что все скажет самому царю, а
опричь-де царского величества никому другому этих речей объявить ему
немочно. Не помогли никакие уговоры и расспросы, что, мол, послы всегда все
объявляют царского величества ближним и их приказным людям, а того никогда
не бывает, чтобы самим послам царскому величеству какие дела объявлять.
Однако Мужиловский все-таки добился своего и был дважды принят царем.
Скольких с тех пор послов московских принимал я в Переяславе, в
Чигирине, в Белой Церкви, скольких отправлял своих послов в Москву, и
пробивались они своим казацким упрямством до самого царского уха, но во
второе царское ухо бояре торочили всякие предостережения, и святое наше дело
никак не доходило до счастливого завершения.
Разъединить народы можно и за один день, а соединить, воссоединить не
сможешь потом и за века целые!
Исторический деятель беззащитен перед потомками, потому он и
исторический. Его будут проклинать и позорить - и это еще не самое страшное,
ибо кого же не позорят на этом грешном свете? Но самое тяжкое и невыносимое
- это пустая хвала. Глупая, примитивная, незаслуженная. Те, которые хвалят,
хотят низвести меня до самих себя. Никчемные люди хотели, чтобы я тоже стал
никчемным. Одномерные существа хотели низвести меня до одномерности. Не зная
ни страха, ни риска, ни ужаса, ни восторга сами, хотели, чтобы я тоже был с
ними. Только стоять и махать булавою? А не хотели бы вы, чтобы я разбивал
этой булавой головы и чтобы на меня брызгал мозг убитых моею рукою? Я вел
беспощадную, жестокую войну, потом что так нужно было для будущего народа! И
всегда так было надо, даже тогда, когда вынужден был порой отдавать
поспешные веления.
Ночью тайком приходил я к убитым, винился перед ними, просил:
- Простите меня, многогрешного, я не мог иначе!
Жаль говорить! Всегда кто-то должен искупать даже те провинности,
которых не существует.
Tempori serviendo - в зависимости от обстоятельств.
Мои выигранные битвы помогали мне утвердить народ, но пугали царских
бояр, и те посылали пограничным воеводам веление не пускать ни одного казака
в свои земли, чтобы не проникло туда воровство и ворохобничество (мятежи).
Когда же проиграл битву под Берестечком, снова всполошилось боярство,
теперь уже от возросшей силы королевской: как же отнимать у короля
казачество, когда он собрал такую силу.
Целые годы тратились на тяжкое промедление, и кто бы все это мог
вытерпеть, перенести? Я вытерпел и перенес.
Можно было бы составить хронику обмена письмами, обмена послами,
назвать имена, перечислить события.
Рассказать, как Мужиловский с патриархом Паисием на царских санях ехали
в Кремль, и вся Москва вышла им навстречу.
Как Вешняк, когда его под Москвой встретил дьяк из приказа и попытался
было ехать с правой стороны, сказал, что он посол и не поедет дальше, если
бы даже довелось стоять век целый на снегу и на морозе, потому что послу
негоже держаться стороны левой. Согласился ехать дальше только тогда, когда
позвали еще одного дьяка и они встали с двух сторон.
Как Грицько Гуляницкий предал меня после посольства в Москву, куда я
посылал его, переметнулся к панам, выдал им все, что держал я в строжайшей
тайне.
Как Тетеря выпрашивал для себя царские грамоты на имения, а потом,
боясь моего гнева и ярости казаков, закопал эти грамоты в землю, где они так
и сгнили необнаруженные.
Как Выговский нашел проходимца Анкудинова, выдававшего себя за сына
царя Шуйского (хотя у того никогда не было сыновей), раздражал им Москву,
выторговывал у бояр благосклонность к себе, а дело наше снова из-за этого на
целый год пошло в пролонгацию. Говорил я тогда царскому посланнику:
"Как государь нам эту милость покажет, примет нас в соединение и помощь
даст, тогда все нипочем! Даже если бы таких воров десять было, не смогут они
государю ничего сделать, и не будет причин государю их остерегаться. Не
только таким ворам будет он страшен, но и самым великим царям".
Как после Берестечка должен был я снова собирать свою силу, доказывать
ее, разбив Калиновского под Батогом, а потом уже и самого короля замкнув в
голодном обозе под Жванцем так, что шляхта одни лишь уши оттуда вынесла.
Как потерял я сына Тимоша и не мог утешиться и тем, что уже бог забрал
к тому времени самых лютых моих врагов Вишневецкого, Потоцкого и величайшего
недруга народа нашего пана Киселя.
Разве можно перечнем событий заменить крик сердец народов целых, их
голос могучий, которому звучать целые века?
Был я нетерпелив и неистов, как и мой народ, но должен был терпеть.
Надо было дожить, добороться, добиться, достичь. Берестечко - хоть и
разгром, но не умерло сердце. Как будет потом писать отечественный наш
летописец: "Как бы ни убыло ничего под Берестечком, так их зараз
многоплодная зродила казацкая матка".
И Москва не отступилась в годину нашего горя. Царь уже в июле послал
приграничным воеводам такую грамоту: "Ведомо нам учинилось, что поляки
черкас побили, и черкасские таборы рушились, и черкасы все пошли розно. А
которые черкасы учнут приходить на царское имя с женами и с детьми от
гонения поляков, а ты, воевода, тех черкас велел бы принимать и велел им
идти на Коротояк, и на Воронеж, и в Козлов, и велел с ними до тех мест
посылать провожатых людей добрых, чтоб их допровадить со всеми их животы
бережно. А ково с ним провожатых учнешь посылать, и ты б им приказал
накрепко, чтоб они от тех черкас не корыстовались и животов их, едучи
дорогою, не разтеряли. А будет кто чем покорыстуеца, а мы на тех людей за
один алтын велим доправить по рублю, да сверх того велим тем людям учинить
наказанье безо всякие пощады".
Пан Кисель своим лисьим нюхом сразу же почуял в этом экскодусе на
Донец, Удай, Коломак, Харьков начало нашего вечного союза и с тревогой писал
королю: "Сама чернь так раздражена, что готова быть подвластной кому угодно,
лишь бы только не нам, панам своим прирожденным, - хотя бы и поганству, а
тем более тем, где один народ и одна вера (единая gens, единая religio).
Поэтому я всегда больше боялся этой лиги московской, чем татарской".
А царь Алексей Михайлович еще тогда, когда только всячески
взвешивалось, как осуществить великий акт воссоединения народов наших,
принимая в Золотой палате моего посла Федора Вешняка в июне года 1649-го,
молвил: "А буде вам в чем учинится теснота и гонение, которые в нашу
царского величества сторону переходить учнут, и мы потому ж тех приняти
велим".
Земля разорена шестилетней войной так, что и не слыхано никогда, а что
впереди, того и вовсе никто не знал. Ян Казимир, как и перед Берестечком,
снова сосредоточил всю силу своего королевства против казачества, надеясь,
что теперь уже не родится вновь, как тогда, повстанческая армия; сам
двинулся на Подолию под Жванец, а литовским магнатам велел ударить на нас по
Днепру и занять Киев.
Где взять силы, чтобы встать против всех врагов одновременно? Как
располовинить себя, стать сторуким и тысячесильным, закрыть землю всю телом
своим, оборонить ценой какой? Кто поможет, кто спасет?
В июле стольник московский Лодыжинский привез мне в Чигирин царскую
грамоту, которую мы ждали уже столько лет: "И мы, великий Государь, изволили
вас принять под нашу царского величества высокую руку, яко де не будете
врагом креста Христова в притчю и поношение". Король намеревался мечом
перечеркнуть судьбу народа моего, сам того не ведая, что великий народ, брат
наш извечный, уже раскрывал нам свои объятия, нам - истрепанным,
окровавленным, обездоленным, сражающимся в одиночестве.
Кончалось наше сиротство! В наитяжелейшую, может, годину для судьбы
народа моего обессиленного первого октября в Москве земский собор принял
постановление "гетмана Богдана Хмельницкого и все его Войско Запорожское с
городами и с землями принять", королю же объявили войну, "не щадя голов
своих".
Воля двух народов промолвила наконец свое великое слово!
Народ всегда ищет, где лучше, и надо слушать голос его то ли
промолвленный, то ли молчаливый. Мой народ творил себя и на полях битвы, и в
наслаждении свободой, и в неосознанном стремлении избежать угнетения,
поражений, виселиц и напрасного страдания.
Я знал волю народа своего и то и дело обращался к нему за
подтверждениями, хотел еще и еще раз услышать его голос, его желание
наисокровеннейшее.
Враги не простят нам нашего воссоединения, всячески будут пытаться
разорвать его, когда же убедятся, что воссоединению этому суждена вечность,
попытаются осквернить и опозорить мою память, свести на нет величайшее дело
моей жизни. Я хотел бы посмотреть на тех правнуков поганых, которые во что
бы то ни стало будут добиваться моих оправданий перед историей. Почему
считают, будто история принадлежит только им и их временам, а нам не
принадлежит вовсе? Откуда такое право и кто его дал? Будут ссылаться на то и
на се, будут козырять своей верностью национальным идеалам, выдуманным ими
самими для собственного утешения.
Разве от той или иной верности зависит истина?
Выигрываешь битву, а надо выигрывать будущее... Я спрашивал о будущем
народа своего уже после первых своих побед под Желтыми Водами и Корсунем,
спрашивал своих побратимов, старшин и простых казаков, священников и высоких
иереев киевских, пастухов и пахарей, пивоваров и будников, спрашивал вдову и
сироту бездомного, спрашивал в гетманских покоях и в простой хате, на шляхах
бесконечных и в церквах, в книгах и в посланиях. Единственное чего мне не
хватало, чего я не мог породить, - это великих имен, которые утвердили бы
созданное мною. Думы были безымянными, песни безымянными, как и плачи, стоны
и мужество. Одна лишь Маруса Чурай, да и та, мол, пела не про Хмеля, а про
своего Грица. Легендарная Маруся и легендарное мое помилование ей от смерти.
Потомки никак не могут взять в толк, что в мое время весь народ слился в
едином имени. Отсутствие имен не всегда свидетельствует об отсутствии
таланта. Талантливостью дышал весь народ, молодой, упорный, полный сил и
великих надежд. Греки когда-то тоже были такими. Когда же начали приходить в
упадок, тогда родили Гомера. Народ, боясь, что погибнет память его, скорее
выставляет вперед великого певца. Может, так уж получается, что отмирающие
общества последними усилиями рождают гениев, потому что гениальности для
всех уже не хватает?
В мое время гениальностью дышал весь народ украинский. Он скрепил и
увеличил русское царство своим добровольным соединением в такое время, когда
в нем самом еще все было молодым и исходило из хаоса печальных времен, когда
дух его был в многоликости, которую должен был кропотливо и честно собирать
кто-то один поставленный этим народом, и был это гетман Богдан Хмельницкий.
Уже когда получил от царя московского письмо о согласии принять народ
мой под свою руку и мчался из-под самого Жванца через заснеженную Украину в
Чигирин, чтобы торжественно встретить царское посольство, снова спрашивал
народ свой и рыцарям его честнейшим, запорожцам на Сечь послал с нарочным
своим посланцем на перекладных конях письмо с таким содержанием:
"Милостивый пане атамане кошевой со всем Войском Низовым Запорожским,
ко мне вельми доброжелательные панове и братья!
Отпускаем к вам Войско ваше Низовое Запорожское, которое вы прошлым
летом по желанию нашему к потребности военной против неприятелей поляков к
нам прислали, и, за присылку оного вельми благодаря вашему милостивому
панству, наперед о такой же непременной приязни просим.
Учитывая то, что по сие время от вашей милости панства не имеем
респонса на письмо наше еще прошлого лета к вашим милостям писанное о
необходимой нам протекции от пресветлого и великодержавного московского
монарха, отправляем к вам при войске вашем нарочного посланца и вельми
хотим, чтобы ваши милости панство, досконально это письмо наше поняв,
доскональный и тщательный на оное через того же посланца нашего без
промедления учинили ответ и дали совет нам. Ведь мы яко махину войны с
поляками начинали не без воли и совета вашего, братья наши, так и сего не
меньшего дела о протекции упомянутой московской без вашего соизволения и
совета чинити не хотим. Мы уже послали по совету нашей старшины к его
царскому пресветлому величеству и самодержцу всероссийскому наше обращение,
но без ведома и соизволения вашего завершать этого дела не будем. Потому-то
ваш долг, вашей милости панства, без малейшего откладывания учинить
тщательный на первое пространное наше письмо ответ. Сего мы искренне и
повторно желаем и вас же поручаем на сохранение господу богу.
Из Чигирина, 26 декабря 1653 года.
Зиновий-Богдан Хмельницкий, гетман Войска Запорожского и народа
украинского.
Посылаем вам, братья наши, через этого же нашего посланца гостинец,
тысячу битых талеров, и просим от сердца их принять".
На это свое письмо получил я такой письменный ответ от всего низового
казачества:
"Ясновельможный пан Зиновий Хмельницкий, гетман Войска Запорожского и
всей Украины, брат и благодетель наш!
На письмо ваше гетманское пространное, прошлым летом к нам писанное, не
учинили мы ответа до сих пор из-за того, что твоя гетманская милость со всем
войском казацким оставалась целое лето в Польше и на Подолии под Жванцем. В
чем просим вельми извинения у вашей гетманской милости. А теперь, на
упомянутое письмо ваше гетманское отвечая, заявляем, что мы, оное полностью
поняв, и не только из этого письма узнали, а ясно видим собственными
глазами, что уже нам со шляхтой, как с той змеей, которая должна иметь
отсеченный кем-то хвост, уже никак не вернуться к прежней дружбе. Ведь они,
всему злу и войне будучи началом и причиною, видя как в короне, так и в
Украине нашей после шестилетних битв пепелища из людских поселений и
множества костей людских на полях разбросанных, нисколько не хотят смягчить
своего сердца и, забыв о своем гневном к нам ненавистном отношении, прийти к
прежней нашей приязни и согласию с утверждением наших давнишних прав и
свобод. Потому-то и мы не советуем вашей гетманской милости добиваться
большей, чем есть сейчас, их приязни, и признаем уместным ваш замысел
обратиться и быть со всем народом украинским, по обеим берегам Днепра
будучим, под протекцией наивеликодержавнейшего и наипресветлейшего монарха
российского и даем вам наш войсковой совет, чтобы этого дела не оставляли и
оное заканчивали на наилучшую пользу отчизне нашей украинской и всего Войска
Запорожского. Когда будете писать пакты, извольте, ваша гетманская милость,
сами тщательно присматриваться, чтобы не было в них чего-нибудь лишнего и
для отчизны нашей вредного, а для древних прав и вольностей наших
супротивного и неполезного. Ведаем наверняка, что наивеликодержавнейший и
наисветлейший монарх и самодержец российский, как царь православный, примет
нас охотно и ласково под свою могучую протекцию, как отец чадолюбивый
сыновей своих, в том же православии святом остающихся, никаких от нас не
требуя даней и платежей годовых в свою монаршую казну, кроме того, чтобы мы
по своей возможности на его монаршую войсковую службу были готовы встать
против его монарших неприятелей. Потому что недавно, в прошлые филипповки,
один московский придворный царский Никита Харлампиев, едучи в Крым выкупать
из неволи басурманской своих кровных, был тут на Сечи Запорожской и выкупил
у нас за девятьсот золотых трех Татаринов, так сей дворянин слышал от многих
своих близких к царскому величеству приближенных князей и бояр, что его
царское пресветлое величество зело благоволит и от всей души желает нас
Войско Запорожское со всем народом украинским в своем монаршем союзе и
протекции иметь, только не хочет нас об этом известить, чтобы не дать от
себя панам шляхте удобной причины разорвать с ним нынешний мир. Советуем,
стало быть, мы, все войско Низовое Запорожское, твоей ясной гетманской
милости, дабы этого потребного дела не запускали и оное к пользе всех нас и
отчизны нашей как можно лучше устраивали и заканчивали, следуя старинной
пословице: дей добро и жди добра. Остерегаться следует также, чтобы
неприятели, проведав, не учинили при помощи своей хитрости какой препоны.
Благодарим при этом вельми твоей ясной гетманской милости за гостинец,
тысячу талеров битых, нам, войску, присланных, и отблагодарить за это при
всяких оказиях обязуемся. А на теперь и на все времена искренне желаем вашей
гетманской милости со всем войском
...Закладка в соц.сетях
