Жанр: История
Фараон
...осил царевич.
- О Яхве! - вскрикнула Сарра, падая на колени.
Теперь уже со всех сторон рожки трубили тревогу.
- Бежим! - кричал в отчаянии Тутмос. - Разве ты не слышишь, что в
лагере тревога?
Наследник быстро снял свою цепь и набросил ее на шею Сарры.
- Отдай отцу, - сказал он, - я покупаю тебя. Прощай!..
Он страстно поцеловал ее в губы. Она обняла его ноги. Он вырвался,
пробежал несколько шагов, снова вернулся и снова стал покрывать поцелуями
ее прелестное лицо и черные волосы, как будто не слыша нетерпеливых звуков
рожка.
- Именем фараона заклинаю тебя, иди за мной! - крикнул Тутмос, схватив
царевича за руку.
Они пустились бегом в ту сторону, откуда раздавались звуки рожков.
Рамсес временами шатался, словно пьяный, и все оглядывался назад. Наконец
они стали взбираться на противоположный склон.
"И этот человек, - думал Тутмос, - хочет бороться с жрецами!.."
4
Наследник и его друг бежали с четверть часа по скалистому гребню
взгорья, все яснее слыша звуки рожков, которые еще неистовее трубили
тревогу. Наконец они очутились в таком месте, откуда можно было охватить
взором окрестности. Слева тянулся тракт, за которым отчетливо был виден
город Пи-Баилос, стоявшие за ним полки наследника и огромное облако пыли,
клубившееся над наступающим с востока противником.
Справа зияло глубокое ущелье, по которому греческий полк тащил
метательные машины. Недалеко от тракта ущелье это сливалось с другим,
более широким, выходившим из глубины пустыни. Здесь творилось что-то
странное. Греки с баллистами стояли в бездействии неподалеку от места
слияния ущелий. На самом же месте слияния, между трактом и штабом
наследника, выстроились, словно четыре частокола, четыре плотные шеренги
каких-то других войск, ощетинившиеся сверкающими копьями.
Несмотря на крутизну дороги, наследник бегом пустился к своей колонне,
туда, где стоял военный министр, окруженный офицерами.
- Что тут происходит?.. - грозно закричал он. - Зачем вы трубите
тревогу, вместо того чтобы идти вперед?
- Мы отрезаны! - заявил Херихор.
- Кто?.. Кем?..
- Наша колонна - тремя полками Нитагора, вышедшими из пустыни.
- Значит, там, около дороги, стоит неприятель?
- Да, сам непобедимый Нитагор.
Можно было подумать, что наследник вдруг сошел с ума. Рот у него
перекосился, глаза выкатились из орбит. Он рванул меч из неясен и,
подбежав к грекам, крикнул хриплым голосом:
- За мной, на тех, кто осмелился преградить нам путь!
- Да живешь ты вечно, наследник фараона!.. - вскричал Патрокл, тоже
поднимая меч. - Вперед, потомки Ахиллеса!.. - обратился он к своим
солдатам. - Покажем египетским пастухам, что никто не в силах остановить
нас!
Рожки затрубили атаку. Четыре короткие, но прямые и упругие, как
струна, греческие шеренги двинулись вперед; взвилось облако пыли, и
раздались клики в честь Рамсеса.
Через несколько минут греки очутились лицом к лицу с египетскими
полками и в нерешительности замедлили шаг.
- За мной! - скомандовал наследник, устремляясь вперед с мечом в руке.
Греки взяли копья наперевес. В рядах противника поднялось какое-то
движение, пробежал ропот, и копья их направились на атакующих.
- Кто вы такие, безумцы?.. - донесся мощный бас со стороны противника.
- Наследник престола!.. - ответил Патрокл.
На мгновение все стихло.
- Расступитесь!.. - раздался тот же громовой голос. Полки восточной
армии медленно раздвинулись, словно тяжелые створы ворот, пропуская
греческий отряд.
К наследнику приблизился седой военачальник в позолоченном шлеме и
доспехах и, низко поклонившись, сказал:
- Победа за тобой, эрпатор! Только великий полководец выходит таким
образом из трудного положения.
- Ты, Нитагор? Храбрейший из храбрых!.. - воскликнул царевич.
В это время к ним приблизился военный министр, слышавший их разговор.
- А если бы и у вас был такой же недисциплинированный военачальник, как
сын царя, - спросил он язвительно, - чем кончились бы наши маневры?
- Оставь в покое молодого воина!.. - ответил Нитагор. - Разве тебе
мало, что он показал львиные когти, как подобает потомку фараонов?..
Тутмос, услышав, какой оборот принимает разговор, вмешался и спросил
Нитагора:
- Как ты очутился здесь, достойный военачальник, когда главные твои
силы находятся впереди нашей армии?
- Я знал, что, в то время как наследник стягивает войска под
Пи-Баилосом, мемфисский штаб еле-еле плетется. И вот, шутки ради, решил
устроить вам, барчукам, западню... На мою беду, здесь оказался наследник и
расстроил мои планы. Всегда так действуй, Рамсес, - конечно, перед
настоящим врагом.
- А если он, как сегодня, наткнется на втрое превосходящие силы?.. -
задал вопрос Херихор.
- Бесстрашный ум значит больше, чем сила, - ответил старый полководец.
- Слон в пятьдесят раз сильнее человека, однако покоряется ему или гибнет
от его руки.
Херихор ничего не ответил.
- Маневры были признаны оконченными. Наследник престола, в
сопровождении министра и военачальников, направился к войскам, стоявшим у
Пи-Баилоса. Здесь он приветствовал ветеранов Нитагора и простился со
своими полками, приказав им идти на восток и пожелав успеха.
Окруженный многолюдной свитой, Рамсес направился обратно по тракту в
Мемфис, приветствуемый толпами жителей земли Гошен, которые вышли ему
навстречу, в праздничной одежде, с зелеными ветвями в руках. Вскоре тракт
свернул в пустыню, и толпа заметно поредела; когда же они подошли к месту,
где штаб наследника из-за скарабеев свернул в ущелье, - на тракте не
осталось никого.
Рамсес кивнул Тутмосу и, указав ему на знакомый холм, шепнул:
- Пойдешь туда, к Сарре...
- Понимаю.
- Скажешь ее отцу, что я дарю ему усадьбу под Мемфисом.
- Понимаю. Послезавтра девушка будет твоей.
Обменявшись с наследников этими короткими фразами, Тутмос вернулся к
маршировавшим за свитой полкам и вскоре скрылся.
По другую сторону тракта, шагах в двадцати от него, почти против
ущелья, в которое утром свернули метательные машины, росло небольшое, хотя
и старое тамариндовое дерево. Здесь стража, шедшая впереди свиты царевича,
неожиданно остановилась.
- Опять какие-нибудь скарабеи? - шутя спросил у министра наследник.
- Посмотрим, - сухо ответил Херихор.
Но ни тот, ни другой не ожидали того, что увидели: на чахлом дереве
висел голый человек.
- Что это? - спросил пораженный наследник.
Адъютанты подбежали поближе и узнали в повесившемся старика
крестьянина, канал которого засыпали солдаты.
- Туда ему и дорога! - горячился в толпе офицеров Эннана. - Вы
поверите, этот жалкий раб осмелился схватить за ноги министра!..
Услышав это, Рамсес сошел с коня и приблизился к дереву.
Крестьянин висел, вытянув вперед голову; рот его был широко открыт,
ладони обращены к столпившимся воинам, в глазах застыл ужас. Казалось, он
хотел что-то сказать, но голос не повиновался ему.
- Несчастный! - вздохнул с состраданием наследник.
Вернувшись к свите, он велел рассказать ему историю крестьянина, после
чего долго ехал молча.
Перед глазами Рамсеса все время стоял образ самоубийцы, и душу терзало
сознание, что с этим отверженным рабом поступили несправедливо, так
несправедливо, что над этим стоило подумать даже ему, сыну и наследнику
фараона.
Жара была нестерпимая, пыль забивалась в рот и жгла глаза людям и
животным. Решили сделать короткий привал.
Нитагор тем временем заканчивал разговор с министром.
- Мои офицеры, - говорил старый полководец, - смотрят не под ноги, а
вперед. Поэтому, может быть, неприятель еще ни разу не захватил меня
врасплох.
- Хорошо, что вы упомянули об этом, достойнейший. Я чуть было не забыл,
что мне надо расплатиться с долгами, - спохватился Херихор и велел созвать
офицеров и солдат, какие окажутся поблизости.
- А теперь позовите-ка сюда Эннану, - распорядился министр, когда все
собрались.
Увешанный амулетами воин появился так быстро, как будто только этого и
ждал. Лицо его выражало радость, которую не в силах было сдержать
смирение.
Увидав Эннану, Херихор обратился к собравшимся:
- Согласно воле царя, с окончанием маневров верховная военная власть
опять переходит ко мне.
Присутствующие склонили головы.
- Этой властью я должен воспользоваться прежде всего, чтобы воздать
каждому по заслугам...
Офицеры переглянулись.
- Эннана, - продолжал министр, - я знаю, что ты всегда был одним из
наиболее исполнительных офицеров.
- Истина говорит твоими устами, - ответил Эннана. - Как пальма ждет
живительной росы, так жду я приказаний моих начальников. Не получая их, я
чувствую себя, как одинокий путник, заблудившийся в пустыне.
Покрытые шрамами офицеры Нитагора дивились бойкому ответу Эннаны и
думали про себя: "Вот кто получит высшее отличие!.."
- Эннана, - продолжал министр, - ты не только исполнителен, но и
благочестив, не только благочестив, но и зорок, как ибис над водой. Боги
отметили тебя драгоценнейшими качествами: змеиною осторожностью и
ястребиным зрением...
- Чистейшая правда струится из твоих уст, - вставил Эннана. - Если бы
не мое острое зрение, я не заметил бы двух священных скарабеев...
- Да, - перебил министр, - и не спас бы нашу колонну от святотатства.
За этот подвиг, достойный благочестивейшего египтянина, дарю тебе... -
Министр снял с пальца золотой перстень. - ...дарю тебе вот этот перстень с
именем богини Мут (*35), милость и покровительство которой будут
сопутствовать тебе до конца земного странствования, если ты этого
заслужишь.
Министр-главнокомандующий вручил Эннане перстень, а присутствующие
огласили воздух громкими кликами в честь фараона и звякнули оружием.
Видя, что министр не трогается с места, Эннана тоже продолжал стоять,
глядя ему в глаза, как верный пес, который, получив из хозяйской руки
кусок, виляет хвостом и ждет.
- А теперь, - продолжал министр, - признайся, Эннана, почему ты не
доложил мне, куда исчез наследник престола, когда войско с трудом
пробиралось по ущелью?.. Ты нас подвел, ибо нам пришлось трубить тревогу
поблизости от неприятеля...
- Боги свидетели, я ничего не знал о достойнейшем наследнике, -
ответил, недоумевая, Эннана.
Херихор покачал головой.
- Не может быть, чтобы человек, одаренный таким зрением, что за сто
шагов в песке видит священных скарабеев, не заметил столь высокой особы,
как наследник престола.
- Истинно говорю - не видел!.. - уверял Эннана, бия себя в грудь. -
Впрочем, никто и не отдавал мне приказания наблюдать за царевичем.
- Разве я не освободил тебя от командования сторожевым отрядом?.. Или
дал тебе какое-нибудь другое поручение? - спросил министр. - Ты был
совершенно свободен, как и должно человеку, которому поручено наблюдать за
важнейшими событиями. А ты справился с этой задачей?.. За подобную
провинность в военное время тебя предали бы смерти...
Несчастный офицер побледнел.
- Но я питаю к тебе отеческие чувства, Эннана, - продолжал Херихор, -
и, памятуя великую услугу, которую ты оказал армии, заметив скарабеев,
символ священного солнца, я накажу тебя не как строгий министр, а как
кроткий жрец, очень милостиво: ты получишь всего лишь пятьдесят палок.
- Ваше высокопреосвященство...
- Эннана, ты умел быть счастливым, так будь теперь мужественным и прими
это маленькое предостережение, как и подобает офицеру армии его
святейшества.
Не успел достойнейший Херихор окончить, как старшие офицеры уложили
Эннану в удобном месте, в стороне от дороги, один уселся ему на шею,
другой на ноги, а два прочих отсчитали ему по голому телу пятьдесят ударов
гибкими камышовыми палками.
Бесстрашный воин не издал ни одного стона, напротив, напевал вполголоса
солдатскую песню и по окончании экзекуции попытался даже сам встать. Ноги,
однако, отказались ему повиноваться. Он упал лицом в песок, и его пришлось
везти в Мемфис на двуколке; лежа в ней и улыбаясь солдатам, он размышлял о
том, что не так быстро меняется ветер в южном Египте, как счастье в жизни
бедного офицера.
Когда после короткого привала свита наследника тронулась дальше,
достопочтенный Херихор пересел на коня и, продолжая путь рядом с генералом
Нитагором, беседовал с ним вполголоса об азиатских делах, главным образом
о пробуждении Ассирии.
В это время между двумя слугами министра - адъютантом, носящим опахало,
и писцом Пентуэром - тоже завязался разговор.
- Что ты думаешь о случае с Эннаной? - спросил адъютант.
- А что ты думаешь о крестьянине, который повесился? - спросил писец.
- Мне кажется, что для него сегодняшний день - самый счастливый, а
веревка вокруг шеи - самая мягкая из тех, какие попадались ему в жизни, -
ответил адъютант. - Кроме того, я думаю, что Эннана будет теперь весьма
внимательно наблюдать за наследником.
- Ошибаешься, - сказал Пентуэр, - отныне Эннана никогда больше не
заметит скарабея, будь тот величиной с вола. А что касается крестьянина,
то не кажется ли тебе, что ему все-таки очень и очень плохо жилось на
священной египетской земле...
- Ты не знаешь крестьян, потому так говоришь...
- А кто же знает их, если не я? - хмуро ответил писец. - Я вырос среди
них. Разве я не видел, как мой отец чистил каналы, сеял, жал, а главное -
вечно платил подати? О, ты не знаешь, что такое крестьянская доля в
Египте!..
- Зато я знаю, - ответил адъютант, - что такое доля чужеземца. Мой
прадед или прапрадед был одним из знатных гиксосов (*36). Он остался здесь
только потому, что привязался к этой земле. И что же - мало того, что у
него отняли его поместье, - даже мне до сих пор не прощают моего
происхождения!.. Сам знаешь, что мне порою приходится терпеть от коренных
египтян, несмотря на мой высокий пост. Как же я могу жалеть египетского
мужика, если он, заметив желтоватый оттенок моей кожи, бурчит себе под
нос: "Язычник!", "Чужеземец!" А сам он, мужик, - не язычник и не
чужеземец!..
- Он только раб, - вставил писец, - раб, которого женят, разводят,
бьют, продают, иногда убивают и всегда заставляют работать, обещая
вдобавок, что и на том свете он тоже будет рабом.
Адъютант пожал плечами.
- Чудак ты, хоть умница!.. - сказал он. - Разве ты не видишь: каждый из
нас, какое бы положение он ни занимал - низкое или самое низкое, - должен
трудиться. И разве тебя огорчает, что ты не фараон и что над твоей могилой
не будет пирамиды?.. Ты об этом не думаешь, потому что понимаешь, что
таков уж на свете порядок. Каждый исполняет свои обязанности: вол пашет
землю, осел возит путешественников, я ношу опахало министра, ты за него
помнишь, думаешь, а мужик обрабатывает поле и платит подати. Что нам до
того, что какой-то бык родится Аписом и все воздают ему почести или что
какой-то человек родится фараоном либо номархом?..
- У этого крестьянина украли его десятилетний труд, - прошептал
Пентуэр.
- А твой труд разве не крадет министр?.. - спросил адъютант. - Кому
известно, что это ты правишь государством, а не досточтимый Херихор?..
- Ошибаешься, - сказал писец, - он действительно правит. У него власть,
у него воля, а у меня - только знания. Притом ни меня, ни тебя не бьют,
как того крестьянина.
- А вот избили же Эннану, и с нами это может случиться. Надо иметь
мужество довольствоваться положением, какое кому предназначено. Тем более
что, как тебе известно, наш дух, бессмертный Ка (*37), очищаясь,
поднимается каждый раз на более высокую ступень, чтобы через тысячи или
миллионы лет вместе с душами фараонов и рабов и даже вместе с богами
раствориться во всемогущем прародителе жизни, у которого нет имени.
- Ты говоришь как жрец, - ответил с горечью Пентуэр. - Скорее я должен
был бы относиться ко всему с таким спокойствием. А у меня, напротив, болит
душа, потому что я чувствую страдания миллионов.
- Кто же тебе велит?..
- Мои глаза и сердце. Они - точно долина между гор, которая не может
молчать, когда слышит крик, и откликается эхом.
- А я скажу тебе, Пентуэр, что ты напрасно задумываешься над такими
опасными вещами. Нельзя безнаказанно бродить по кручам восточных гор -
того и гляди, сорвешься, - или блуждать по западной пустыне, где рыскают
голодные львы и вздымается бешеный хамсин (*38).
Между тем доблестный Эннана, лежа в двуколке, где от тряски боль еще
усиливалась, желая показать свое мужество, потребовал, чтобы ему дали
поесть и напиться. Съев сухую лепешку, натертую чесноком, и выпив из
высокого кувшина кисловатого пива, он попросил возницу, чтобы тот веткой
отгонял мух от его израненного тела. Ледка ничком на мешках и ящиках в
скрипучей двуколке, бедный Эннана заунывным голосом затянул песню про
тяжкую долю низшего офицера:
"С чего это ты взял, что лучше быть офицером, чем писцом? Подойди и
посмотри на рубцы и ссадины на моем теле, а я расскажу тебе про незавидную
жизнь офицера.
Я был еще мальчиком, когда меня взяли в казарму. Утром вместо завтрака
меня угощали тумаком в живот, так что даже в глазах темнело; в полдень
вместо обеда, - кулаком в переносицу, так что даже лицо распухало. А к
вечеру вся голова была в крови и чуть не раскалывалась на части.
Пойдем, я расскажу тебе, как я совершал поход в Сирию. Я шел
навьюченный, как осел, - ведь еду и питье приходилось нести на себе. Шея у
меня, как у осла, не сгибалась, спина ныла. Я пил протухшую воду и перед
врагом был беспомощен, как птица в силках.
Я вернулся в Египет, но здесь я подобен дереву, источенному червями. За
всякий пустяк меня раскладывают на земле и бьют по чему попало, так что
живого места не остается. И вот я болен и должен лежать, меня приходится
везти в двуколке, а пока слуга крадет мой плащ и скрывается.
Поэтому, писец, ты можешь изменить свое мнение о счастье офицера" (*0).
Так пел доблестный Эннана. И его печальная песня пережила египетское
царство.
По мере того как свита наследника престола приближалась к Мемфису,
солнце склонялось к западу, и от бесчисленных каналов и далекого моря
поднимался ветер, насыщенный прохладной влагой. Дорога снова шла по
плодородной местности; на полях и в зарослях люди продолжали работать,
хотя пустыня уже зарозовела, а макушки гор пылали огнем. Рамсес
остановился и повернул лошадь. Его тотчас же окружила свита, подъехали
высшие военачальники, и мало-помалу, ровным шагом, стали подходить полки.
Освещенный пурпурными лучами заходящего солнца, наследник казался
статуей бога. Солдаты смотрели на него с гордостью и любовью, офицеры - с
восторгом.
Рамсес поднял руку. Все смолкли. Он начал:
- Достойные военачальники, храбрые офицеры, послушные воины. Сегодня
боги даровали мне счастье командовать такими, как вы, героями. Радостью
полно мое царственное сердце. Но я хочу, чтобы вы, военачальники, офицеры
и воины, всегда разделяли со мной мою радость, и потому отдаю приказ
выдать по одной драхме (*39) каждому солдату из тех, что пошли на восток,
и тех, что вернутся с нами с восточной границы. Кроме того, еще по одной
драхме греческим солдатам, которые сегодня под моим командованием открыли
нам выход из ущелья, и по одной драхме солдатам тех полков благородного
Нитагора, которые хотели отрезать нам путь к тракту...
Точно гром прокатилось по полкам:
- Да здравствует наш царевич!.. Да здравствует наследник фараона!.. Да
живет он вечно!.. - кричали воины, и громче всех греки.
Наследник продолжал:
- Для раздачи низшим офицерам моей армии и армии благородного Нитагора
я жалую пять талантов, достойнейшему же министру и главным военачальникам
- десять талантов...
- Я отказываюсь от своей доли в пользу солдат, - сказал Херихор.
- Да здравствует наследник!.. Да здравствует министр! - кричали офицеры
и солдаты.
Багровый диск солнца уже коснулся песков западной пустыни, когда Рамсес
простился с войсками и, пришпорив коня, поскакал в Мемфис, а достойный
Херихор под гром восторженных кликов сел в носилки и тоже приказал
обогнать марширующие колонны.
Удалившись вперед настолько, что отдельные голоса слились в один общий
гул, напоминавший шум водопада, министр, высунувшись из носилок, обратился
к писцу Пентуэру:
- Все помнишь?
- Все, достойнейший.
- Твоя память - как гранит, на котором пишут историю, а твоя мудрость -
как Нил, который все заливает и оплодотворяет, - сказал министр. - К тому
же боги одарили тебя величайшей из всех добродетелей - разумным
смирением...
Писец ничего не ответил.
- Ты правильнее, чем кто-либо другой, можешь оценить ум и поступки
наследника престола, да живет он вечно!
Министр помолчал с минуту. Так много говорить было не в его привычках.
- Итак, скажи мне, Пентуэр, и запиши: подобает ли, чтобы наследник
престола высказывал перед армией собственную волю?.. Так может поступать
только фараон, или изменник, или... легкомысленный юнец, который с
одинаковой легкостью совершает славные подвиги и бросает безбожные слова.
Солнце зашло, и скоро надвинулась звездная ночь. Над бесчисленными
каналами Нижнего Египта стал сгущаться серебристый туман, легкий ветер
относил его к самой пустыне, охлаждая усталых солдат и насыщая растения,
изнывавшие от жажды.
- А еще, Пентуэр, подумай и скажи мне, - продолжал министр, - откуда
наследник возьмет двадцать талантов, чтобы выполнить обещание, так
необдуманно данное сегодня армии. Впрочем, откуда бы он ни взял деньги,
кажется мне, а наверное, и тебе, небезопасным, чтобы наследник делал армии
подарки в такое время, когда самому фараону нечем выплатить жалованье
возвращающимся с востока полкам Нитагора. Я не спрашиваю твоего мнения,
оно мне известно, как и тебе хорошо известны самые сокровенные мои мысли;
прошу тебя только запомнить то, что ты видел, чтобы потом рассказать в
коллегии жрецов.
- А скоро она будет созвана? - спросил Пентуэр.
- Пока еще нет повода. Я сперва попытаюсь обуздать разъяренного бычка
при содействии родительской руки. Жаль ведь юношу, - у него большие
способности и энергия южного вихря. Но если вихрь, вместо того чтоб
сметать с лица земли врагов Египта, станет прибивать его пшеницу и
вырывать с корнем пальмы...
Министр замолчал. Свита его скрылась в темной зелени аллеи, ведущей к
Мемфису.
В это время Рамсес подъезжал к дворцу фараона.
Дворец стоял на холме за городом, среди парка. Там росли диковинные
деревья: южные - баобабы, северные - кедры, сосны и дубы. Благодаря
искусству садоводов они жили десятки лет и достигали большой высоты.
Тенистая аллея вела вверх, к воротам вышиною с трехэтажное здание. С
каждой стороны ворот возвышалось мощное сооружение, вроде башни из
песчаника в форме усеченной пирамиды, сорок шагов шириной и высотой в пять
этажей. Ночью эти причудливые башни казались огромными шатрами. На каждом
этаже у них было по одному квадратному окошку. Крыши были плоские. С
вершины одной такой башни дворцовая стража смотрела вниз, на землю; с
другой - дежурный жрец наблюдал звезды.
Вправо и влево от этих башен, называемых пилонами, тянулась каменная
ограда, вернее, ряд длинных одноэтажных строений с узкими окнами и плоской
крышей, по которой ходили часовые. По обеим сторонам главных ворот
возвышались две статуи, достигавшие уровня второго этажа; у подножия
статуй тоже ходили часовые.
Когда наследник в сопровождении нескольких всадников подъехал к
воротам, часовой, несмотря на темноту, узнал его. Тотчас же выбежал из
пилона дворцовый чиновник, в белой юбке, темной накидке и в парике,
похожем на колпак.
- Во дворец уже поздно? - спросил наследник.
- Да, ваше высочество, - ответил тот. - Царь обряжает богов ко сну.
- А что он будет делать потом?
- Он соизволит принять военного министра Херихора.
- Ну, а после?
- После этого он будет смотреть танцы в большом зале, а затем примет
ванну и совершит вечерние молитвы.
- Меня он не ждет к себе? - спросил наследник.
- Завтра, после военного совета.
- А что делают царицы?
- Первая царица молится в комнате покойного сына, ваша же благородная
матушка изволит принимать финикийского посла, который привез ей подарки от
женщин Тира (*40).
- Есть и девушки?
- Есть несколько; на каждой драгоценностей, по крайней мере, на десять
талантов.
- А кто там бродит с факелами? - спросил царевич, указывая рукой на
нижнюю часть парка.
- Это снимают с дерева брата вашего высочества. Он сидит там с полудня.
- И не хочет спускаться?
- Теперь спустится, - за ним пришел шут первой царицы и пообещал, что
сведет его в харчевню, где пьют парасхиты (*41).
- А про сегодняшние маневры здесь уже что-нибудь слыхали?
- В военной коллегии говорили, что штаб был отрезан от корпуса.
- А еще что?..
Чиновник молчал в нерешительности.
- Рассказывай, что слышал.
- Еще говорили, что за это ты приказал отсчитать одному офицеру пятьсот
палок, а проводника повесить.
- Какая ложь!.. - отозвался один из адъютантов наследника.
- Солдаты тоже говорят, что все это, наверно, враки, - ответил чиновник
смелее.
Наследник повернул коня и поехал в нижнюю часть парка, где находился
малый дворец, в котором он жил. Это был, в сущности, одноэтажный
деревянный павильон. Он имел форму шестигранника огромных размеров с двумя
террасами - верхней и нижней, которые шли вокруг всего здания и держались
на деревянных столбах. Внутри горели светильники, и видно было, что стены
сд
...Закладка в соц.сетях
