Жанр: История
Тверской гость. повесть о путешествии афанасия никитина в индию
...ие, но приписал это величественности зрелища.
- Они слились с Брамой! - сказал камнерез. - Теперь они счастливы...
Счастье, счастье, счастье! Сколько Никитин уже видел вер! Каждая по-своему указывала
путь к спасению, но все твердили одно: на земле удел человека - горе, его жизнь принадлежит
богу, и только там, за гробом, можно достичь радости.
Чем же хуже других была вера индусов?
Сита, молившаяся всю ночь у подножия обезьяноликого Шивы, была бледна, но глаза ее
сияли, когда она смотрела на Афанасия.
- Я все рассказала Шиве! - шепнула она, когда они возвращались с реки.
Афанасий погладил ее руку, кивнул. Может быть, теперь она обретет покой.
От шатра им махала рукой Джанки. Рядом с ней, щурясь от солнца, стоял сутуловатый
человек. Никитин сразу узнал его.
- Бхавло! - еще издалека окликнул он. - Эгей! Бхавло! И ты здесь? Откуда?
Сита остановилась и окаменело смотрела на купца. Потом как зачарованная пошла к нему.
Бхавло тоже, казалось, озадачен был этой встречей.
- Дада, вы не узнаете меня? - спросила Сита, и Афанасий поразился ее тусклому
голосу.
- Сита, дочь Ону? - неуверенно произнес Бхавло. - Афанасий, как случилось?..
- Дада, - перебила Сита. - Вы не были у нас?
- Был. Отец считает тебя погибшей.
- Он жив?
- Да. Жив.
Сита села и заплакала, уронив голову на колени.
Оказалось, Бхавло часто бывал в деревне Ситы раньше и знал ее семью.
- Бхавло несчастен! - тайком поведала Никитину Джанки. - На его глазах воины замучили
жену и двоих дочерей... Но он добрый человек.
Впятером сидели у очага, делились новостями. Ситу словно подменили. Она избегала
взглядов Афанасия, была в смятении.
- Я отвезу тебя к отцу, - пообещал Бхавло Сите. - Он будет рад. Его совсем задушили
долги.
Вечером, когда они остались наедине, Афанасий спросил:
- Ты хочешь ехать к отцу?
Не поднимая глаз, Сита еле слышно ответила:
- Да.
- Я не пущу тебя.
Она молчала, и в этом молчании он услышал сопротивление. Афанасий повторил:
- Я не пущу тебя!
- Ты не можешь противиться воле богов, - прошептала Сита. - Бхавло приехал не случайно:
Шива указывает мне путь.
Афанасий взял ее за плечи, сжал их. Глаза Ситы смотрели равнодушно, отрешенно. Никитин
опустил руки, постоял и, круто повернувшись, пошел прочь. Эту ночь он не спал. Сидел
над Кистной, смотрел, как блестят под луной, свиваясь на бегу в кольца и снова развиваясь,
струи воды...
Мучительно долгие, прошли еще два дня. Осунувшаяся, словно убитая, ходила Сита.
При его приближении вздрагивала, отвечала односложно.
Рангу и Джанки обеспокоено перешептывались. Бхавло молчал. Это было невыносимо.
Наблюдая однажды церемонию сожжения трупов, Никитин отрывисто спросил стоявшего
рядом Бхавло:
- Куда ты пойдешь теперь?
- Вернусь в Кельну. Там у меня есть родные.
- Проедешь деревню Ситы?
- Да.
Никитин вздохнул, выдернул травинку, смял ее в пальцах. Запахло зеленью.
- Вот Сите случай вернуться к отцу, - выговорил Никитин. - Она считает это волей богов.
Возьми ее с собой.
- Хорошо, - ответил Бхавло. - Ты знаешь, что она обручена?..
- Все равно.
Сита, узнав, что она попадет в родную деревню, не радовалась, не благодарила. Она оставалась
по-прежнему безучастной.
Через день наступило расставанье.
- Прощай! - сказала Сита, стоя у повозки Бхавло. - Возьми это покрывало. Я ткала его в
твоем доме...
Никитин взял ее руки, крепко сжал, потом отпустил.
- Прощай, - глухо сказал он.
Повозка удалялась медленно. Никитин стоял посреди дороги. Сначала он перестал различать
черты лица Ситы. Потом складки ее сари. Потом очертания фигуры...
Опустив голову, он увидел в пыли неглубокий след колес. Подует ветер - сотрется и он.
Никитин слышал, что Рангу зовет его. Но он, сутулясь, побрел в другую сторону, вдоль
Кистны, вдоль реки, к которой он так стремился еще месяц назад. Всего месяц назад!
Глава шестая
Вернувшись из Шри-Парвати опять в Бидар, Никитин напрасно старался забыть Ситу.
Сидел ли он в доме с Абу-Али, читавшим вслух рубаи Рудаки и Омара Хайяма, переписывал
ли для себя персидские поэмы, все прославленные красавицы Востока представлялись ему
похожими на тоненькую пленницу. Приход робких стиральщиков белья, - белье в Индии
стирали мужчины из каст неприкасаемых, - напоминал о возне, поднимаемой в таких случаях
девушкой.
Даже у Карны Никитин стал бывать реже: ведь Сита дружила с Джанки.
Он часами не мог ни за что приняться, бесцельно слонялся по Бидару, метался по узким
улочкам, словно надеялся, что его любовь заблудится в них. Был июнь. Палило. С деревьев
от жара облетала листва. У редких колодцев водоносы разливали воду в чашки и просто в
ладони жаждущих. Разбрызганная влага высыхала на глазах, только в пыли оставались вмятины
от капель.
Вечерами на порогах домов собирались небольшими группками женщины и мужчины. В
густевшем сумраке неразличимо плыли лица и смягченные тьмою пестрые краски одежд. Он
проходил. Люди умолкали. Многие кланялись, произносили слова приветствий. Иных он даже
не знал. Он отвечал всем.
Афанасий грустно улыбался. Он нуждался сейчас в помощи. Но помочь ему не мог никто,
и утешений он не выдумывал.
Миновал год его жизни в Индии. И все чаще Афанасий спрашивал себя: не пора ли обратно?
Он уже немало поездил, о многом расспросил и записал в тетрадке почти все сведения
об индийских торгах. Чего еще?
Но вести, которые доходили до Бидара из Персии, не радовали. Гурмыз был отрезан от
Аравии и Хорасана войсками Узун-Хасана, занявшего Йезд и другие города по пути к Хвалыни.
Узун-Хасан вознамерился захватить всю Персию, разбил и казнил своего старого противника
Джеган-шаха, протягивал руки к Азербайджану.
Этот путь отпадал. Был другой - через Мекку. Но через Мекку христианину лучше не
ходить. Рискнуть разве пробираться на север через горы Виндия, сквозь неведомые племена,
пустыни и хребты? Абу-Али говорил, что так можно выйти к Бухаре. Но неизвестно, сколько
там идти, да и выйдешь опять к татарам. А ну-ка, неровен час, у Сарая с Москвой война? Тогда
- в колодки закуют, а то и оскопят, если сразу жизни не лишат. Ох, плохо! Плохо! Некуда
податься из Индии-то! А деньги тают, как снег под апрельским солнцем. Уже три четверти
от выручки за коня проел, проходил да проторговал. И если еще оставаться в Индии, то
надо что-то выдумывать. А что? Одно осталось - продать камни да пробраться в Голконду и
Райчор, на султанские копи. Это запрещено, да Рангу признался, что многие рискуют, ходят
туда, скупают за ничто алмазы у рабов голкондских.
Придется и ему так сделать. От этого и польза: сам дороги туда проверит, для русских
опишет.
Так говорил ему рассудок. А сердце звало в безвестную конканскую деревеньку Коттур,
к той, которую нельзя было выкинуть из памяти.
С этими думами он засыпал, с ними просыпался. Лежа на тахте, глядел в бамбуковый
потолок, думал. По индийскому учению, жизнь человека должна делиться на три периода. В
первом человек учится, во втором - трудится, возвращает долг предкам, растит детей, в
третьем - достигает путем благочестивых размышлений очищения и полного блаженства.
Учился Афанасий, помогая отцу, в трудах, да и теперь вот еще учится, детей растить ему
не довелось, а о спокойной старости и загадывать смешно. Нет, не уложить живую жизнь в
слова учений. Видно, правда это. Ведь и христианин из него плохой, даром что писание читывал.
Всю молодость не по евангелию жил: врагам не спускал, сильным мира не кланялся,
не о загробном бытии, а о потребе греховной плоти мыслил.
Порой Афанасию казалось: будь с ним священные книги, которые пограбили татары, он
бы во всем разобрался. Но книг не было. Вдобавок же, как на горе, он запутался в днях, жил
теперь по мусульманскому календарю, не мог сообразить, когда говеть, когда поститься, когда
какой праздник приходится.
Это был грех тяжкий и неискупаемый. Одно утешало: для христианского люда новый
край открыл! Сколь полезного отсюда вывезет: и компас, и карты индийские, и известия про
Китай, про новые веры, о каких на Руси и не загадывали. Свяжет Русь с незнаемыми землями,
проложит путь для торгов и ученья. Не все людям разных вер у себя по запечкам сидеть.
Есть каждому народу что другим дать и что у других взять. А чья вера правая - не рассудишь.
Со временем скажется, а время, известно, не обогнать!
Авось и ему грехи за радение о христианах простятся. Так думал он, полный самых теплых
чувств к индийцам, к их стране.
И часто жалел, что нет с ним застенчивого Иванки Лапшева. Зарисовал бы для наших
зодчих и дьяков индийские храмы, индийских богов, дворцы, базары, джунгли, зверей. То-то
дивно вышло бы!
Сам Афанасий старался где мог раздобывать всякие рисунки, но пока собрал мало. Лишь
один раз ему повезло.
Вышло так. Хазиначи Мухаммед, сидевший в городе, по возвращении Никитина снова
стал с ним приветлив и ровен. Даже об его индусских знакомых не поминал. Лишь спросил
однажды, не знаком ли Афанасий с таким купцом - Бхавло, знатоком камней? И, услышав
утвердительный ответ, просил дать ему знать, когда тот приедет. Есть, мол, дело. Бидарские
вельможи прослышали о Никитине и теперь через хазиначи зазывали к себе. Отказываться от
приглашений нельзя было, хотя Афанасий инстинктивно старался держаться от здешних бояр
подальше, памятуя про встречу с Асат-ханом. Одно-два посещения знатных бидарцев
убедили его в правильности таких опасений.
Держались вельможи чинно, показывали свои дворцы, зверинцы со львами, гималайскими
медведями, пантерами, сажали за стол, как ровню, старались ошеломить певцами и танцорами,
расспрашивали про Русь, но видно было - на самою Никитина смотрят, как на редкого
зверя, гостей зовут смотреть на него, словно на обезьяну особой выучки, и если над христианством
посмеиваются осторожно, то лишь из опаски перед Махмудом Гаваном, который,
как слышно было, не велел трогать русского.
Больше других понравился Никитину тарафдар Фарат-хан, один из близких Махмуду
Гавану людей.
Тарафдар был еще молод, крепок, жил в ослепляющей роскоши. Любитель редких вещей,
Фарат-хан собирал вазы, миниатюры и ковры. Три зала в пышном дворце занимали эти
диковинки. У Никитина разбежались глаза, не знал, на что смотреть - на фарфоровую ли, китайской,
красной с золотом, росписи, вазу, на алмаз ли величиной с куриное яйцо, на ковер
ли, где в одном вершке было двадцать тысяч узелков, ковер, делавшийся семьдесят лет...
Фарат-хан мнил себя знаменитым богословом и, вдоволь насладившись впечатлением,
которое произвели на Никитина его богатства, вызвал Афанасия на спор о религиях.
Афанасий отвечал сдержанно, боясь задеть хозяина. А тарафдару только того и надо было.
Он самодовольно сыпал словами, упивался собственным красноречием.
Кончилось тем, что Фарат-хан решил, будто уличил Афанасия в полном незнании христианских
догматов.
Никитин не стал спорить, сказал, что он, чужеземец, просто привык молиться по-своему.
Фарат-хан снисходительно посмеялся, сказал, что готов покровительствовать русскому и
верит, что увидит его мусульманином.
- Ну, тогда я не смогу вести караван на Русь! - ответил Афанасий. - Ведь меня во всех
городах знают.
Это заставило тарафдара задуматься. Наконец он нашел выход.
- Хорошо, - сказал он. - Молиться можешь по-своему. Важно внутреннее убеждение. А
разве я не убедил тебя?
- Слова твои мудры и поучения полны смысла, - ответил Никитин. - О многом должен я
задуматься. Не вини, что не могу дать ответ сразу.
- Знамя пророка поднимется когда-нибудь и над странами, о которых ты говоришь! -
убежденно твердил тарафдар. - Ты знаешь эти страны. Мы оценим это. Решайся!
Никитину удалось увернуться от прямого ответа, сведя разговор на книги.
Фарат-хан забыл о споре, стал хвастать редким собранием рукописей с изумительными
рисунками.
У него оказалось три списка "Наля и Дамаянти" .
Никитин так старательно хвалил рукопись, что Фарат-хан сделал щедрый жест: положил
перед русским переплетенный в кожу список индийской поэмы и сказал, что дарит его в знак
своего расположения к тверскому ученому.
Афанасий поклонился и от сердца сказал, что поведает на Руси об учености и щедрости
Фарат-хана.
Подарок действительно был дорогой и взволновал Никитина. Он давно уже учился у
Абу-Али письменности, чтоб суметь прочитать мусульманские книги, если доведется их вывезти
на Русь. А вывезти их хотелось. В книгах было много полезного написано.
Еще несколько раз побывал Афанасий у Фарат-хана, в его розовом дворце с бесчисленными
гульбищами, прохладными, с витыми колоннами залами, обитыми парчой покоями.
Сын известного жестокостью военачальника, Фарат-хан сам не чувствовал склонности к
военному искусству Его больше влекли науки, загадочные дебри астрологии, таинственные
знаки алхимии. Самым близким хану человеком был араб Сейфи, вечно обожженный, пропахший
кислотами, чахлый человек, добивавшийся получения золота из простой земли.
Афанасий повидал его мастерскую, где зловеще булькала в котлах какая-то жидкость,
капали из реторт тягучие зловонные смеси, сверкали склянки с порошками всех цветов.
Фарат-хан озирался с горделивой улыбкой. Он сказал, что истратил на опыты уже три
миллиона динаров и скоро они получат золото. Это будет поважнее всех завоеваний, какие
знал мир.
- Мои войска не изменят! - обводя рукой зловонный подвал, где работал Сейфи, усмехался
Фарат-хан.
Никитин понял - это редкое чудачество, но именно это и располагало его к Фарат-хану.
У других вельмож таких слабостей не существовало. Поэт Абу-Али подтвердил никитинское
мнение о странном тарафдаре, а его подарком долго восторгался.
Так прошел июнь. И на петров день, на улуг-байрам, в Би-дар вернулись войска Махмуда
Гавана. Событие это сыграло важную роль и в судьбе Афанасия, хотя он не ждал этого.
Его камни ценили дешево, а войска, по слухам, везли много драгоценностей. Это совсем
сбило цены на бидарском рынке. С отчаяния Никитин решил прикупить агатов и сердоликов,
чтоб на обратном пути расплачиваться хоть ими. Он купил их очень дешево, но не радовался.
"Не вовремя вернулся малик-ат-туджар! - думалось ему. - Эх, во всем-то не везет мне!"
И встречал войска не без досады.
Армия вступала в город торжественно. Покорителей Конкана, захватчиков Гоа встречали
как героев. Стены и крыши бидарских домов украсились коврами, пестрыми тканями, зелеными
полотнищами. Улицы, по которым должны были прошествовать воины, усыпали по
указу самого султана цветами.
Владельцы тайных опиумокурилен, торговцы вином, купцы, предчувствующие выгодные
сделки, ремесленники, надеявшиеся сбыть свой товар подороже, съехавшиеся скупщики
драгоценностей - все с нетерпением ждали прихода войск.
Армия вошла через восточные ворота города. Ряд за рядом, длинной вереницей тянулись
через Бидар под гром барабанов, вой флейт и труб, под ликующие крики мусульманского населения
разукрашенные цветными попонами, лентами, отделанными каменьями, ремнями,
слоны, верблюды, кони, шли в легких кольчугах копейщики, лучники, метатели из пращи,
качались в высоких седлах одетые в тяжелые доспехи конники. Провезли на верблюдах пять
медных пушек, протащили катапульту. На сорока мулах везли добычу Махмуда Гавана, целый
караван верблюдов нес вьюки с подарками султану.
И намного впереди этого кичливого шествия, отрезанный от остальной армии и народа
конной стражей, медленно ехал неестественно прямой старик в зеленой чалме. Великолепный
белый арабский жеребец под простым кожаным седлом, в простой ременной сбруе легко
нес сухое тело наездника за широким зеленым знаменем, которое везли перед ним двое
пышно одетых военачальников.
Махмуд Гаван был узколиц, темнокож, его большие глаза под изломленными к вискам
седыми бровями глядели на знамя.
Два дня ликовал Бидар. Возвращение войск совпало с улуг-байрамом, великим магометанским
праздником. В этом видели особое предзнаменование. По городу так и летели слухи
об избранности первого визиря, о его счастливой звезде, которая взошла, чтоб разлить свет
ислама по всей вселенной. Из уст в уста передавали о посещении Махмуда Гавана султаном
и его матерью, о неслыханном даре, который принес визирь султану. Утверждали, что малик-ат-туджар
положил к ногам султана тридцать золотых блюд с драгоценными каменьями,
а каждому из спутников султана дал по десять таких же блюд. А на любом блюде мог бы
уместиться жаренный целиком баран! Захлебываясь, говорили, что мать султана назвала
Махмуда Гавана братом, что ему пожалован высший титул "князя мира", новые земли.
Хазиначи Мухаммед по этому поводу долго распространялся о бескорыстии великого
визиря, рассказывал о его трудной и честной жизни. По словам хазиначи, малик-ат-туджар
происходил из знатного гилянского рода, впавшего в немилость из-за того, что его люди всегда
стояли за правду. Вынужденный бежать из Гиляна, Махмуд много лет скитался по Персии
и Египту, всюду учась наукам и поражая мудрецов глубиной ума и пытливостью. Двадцать
лет назад он попал в Индию, приглашенный дедом нынешнего султана занять место в
его диване.
Но очень скоро Махмуд Гаван затмил других придворных. Именно ему принадлежала
мысль создать вместо четырех тарафов восемь. Это сразу укрепило власть султана, подорвав
могущество старых тарафдаров.
И всю жизнь Махмуд Гаван служил, мол, одному - делу укрепления власти пророка на
земле, делу просвещения темных кафиров, не желавших объединяться с мусульманским государством.
Это и вознесло его на такую высоту.
- Ты видел, как он прост, как не любит пышности! - захлебывался хазиначи. - Не зря его
зовут верной опорой трона!
- И войск у него много?
- Двадцать тысяч!
- А у старых тарафдаров?
- У каждого не больше десяти.
Никитин усмехнулся:
- Коли так, можно и в простую сбрую коня обрядить.
Хазиначи прищурился:
- Так шутить я не советую.
- Ну, я без чужих советов жить привык, - ответил Никитин, которого задел высокомерный
тон Мухаммеда.
Два дня ликовал Бидар, а на третий день наступило похмелье. Вышедший утром за водой
Хасан вернулся с новостью:
- Ходжа, малик-ат-туджар запретил своим воинам продавать камни!
- Как так?
- Запретил! Весь город говорит об этом!
Афанасий боялся поверить ушам. Но Хасан сам ничего толком не знал, и Никитин стал
собираться на рынок. Он еще не кончил трапезы, как в дверь постучали. Какой-то торговец
спрашивал его.
- В чем дело? - наскоро проглатывая рис, бросил Афанасий.
Приземистый, короткошеий торговец, низко кланяясь, сказал, что ему указали на Афанасия,
как на человека, имеющего камни. Не продаст ли он часть?
- Нет! - сказал Афанасий.
- Я дам хорошую цену. Очень хорошую.
- Нет.
Спровадив незнакомца, Афанасий засмеялся.
- Почуяли! Ну, теперь набегут!
Базар клокотал. Наехавшие со всех сторон скупщики метались с растерянными, озабоченными
лицами. За агаты и сердолики давали уже втрое против цены, за которую Афанасий
купил их всего несколько дней назад. Оказалось, воинам запрещено было под страхом казни
продавать свою добычу торговцам. Малик-ат-туджар объявил, что купит все камни сам.
"Ну и ловок бескорыстный визирь! - подумал Никитин. - Здорово нажиться решил".
Неожиданная удача окрыляла. Никитин решил выждать день, пока рынок истощится, а
затем продать излишек камней.
Он вернулся домой в самом бодром расположении духа. В сенцах увидел красный кожаный
щит. Хасан улыбался. А в покое, уставив руки в бока, широко ухмылялся Музаффар.
За сладостями, в ожидании плова, туркмен рассказал о походах. Он штурмовал Кельну.
Лестницу, по которой лез Музаффар, опрокинули. Страшный удар при падении оглушил
туркмена. Его спасло только то, что он упал на чей-то труп. Музаффар очнулся утром в крепостном
рву. Штурм был отбит. Он лежал среди тел своих и чужих воинов. На его глазах раненый
мусульманин хотел выкарабкаться изо рва. Пущенная со стены стрела уложила беднягу
на месте. Музаффар решил прикинуться мертвым. Мучаясь жаждой, он пролежал несколько
часов под солнцем, уткнувшись лицом в чьи-то окостеневшие ноги. Сколько прошло
времени, он уже не сознавал. Дикие крики разбудили его отупевшее сознание. Жуткая картина
открылась глазам испуганного Музаффара. Из крепости выпустили пантер. Наверное,
зверей нарочно долго не кормили. Теперь дикие кошки метались по рву, раздирая еще живых
воинов. Бежать было бессмысленно. Музаффар подтянул к себе чей-то меч, - свой он давно
потерял, - и стал ждать. Прыгнувший на него зверь встретил острую сталь. Но одного удара
оказалось мало. Ободранный когтями раненого хищника Музаффар еще долго бился с ним,
пока оба не упали на землю и не покатились, сплетаясь в один обезумевший рычащий клубок.
Последнее, что видел Музаффар, это разинутую розовую пасть, покрытые кровавой пеной
клыки и круглые, бешеные глаза пантеры... Второй раз он очнулся уже ночью. Зверь лежал
на нем, неподвижный и похолодевший. Кое-как, напрягая последние силы, Музаффар
вылез изо рва и, ползком, часто подолгу отлеживаясь, пополз к огням мусульманского лагеря.
- Я сам убедился, как ненавидят нас кафиры! - ожесточенно произнес Музаффар. - И я
видел, как они вырезали мусульманские деревни, не щадя детей и женщин. Мое сердце стало
с той поры каменным. Я не стал ждать, пока заживут раны. Я стал мстить. Я дошел до Гоа.
Там меня ранили, рассекли руку. Теперь она почти зажила. Видишь, я свободно владею ей.
Да. Я не щадил себя. Но сегодня я зол не на одних кафиров. Ты слыхал новость?
- Это о камнях?
- Да! Это грабеж! Я хочу продавать свои камни кому пожелаю! За добычу заплачено
кровью! А меня тычут носом, как щенка, в следы визиря! Это несправедливо! Не продам я
камней Махмуду Гавану.
- Не могу давать тебе советы.
- Не продам! И ему самому скажу, что он грабитель.
- Не горячись! - предупредил Никитин.
Но успокоить Музаффара было невозможно. Так и ушел он, браня Махмуда Гавана.
В тот же день Никитин побывал у Карны. В доме камнереза царила растерянность. Рангу
шепотом признался, что в надежде на дешевые камни они продали почти все свои изделия.
Над семьей нависла беда. Неизвестно, что теперь делать.
- Я выручил бы вас, - подумав, сказал Никитин. - Но я собираюсь скоро уходить.
- Мы вернули бы долг быстро! - пообещал Рангу.
- Как?
- Придется мне сходить за камнями.
- Далеко?
- В Голконду.
- На султанские копи?.. Но это же запрещено?!
- Да, но что же делать? Я буду не первый, кто рискует.
Никитин поскреб бороду.
- Послушай, а нельзя иначе?
- Ничего. Я проберусь. Я знаю дороги, знаю кое-кого из стражи. Может быть, и тебе
пойти?
- Не торопись. Дай-ка подумать .. Дай подумать...
Помня рассказы Музаффара, Афанасий как бы невзначай спросил у Карны, верно ли ему
сказывали, будто воины раджей вырезают мусульманские деревни, травят раненых зверями.
- Всякая война жестока! - вздохнув, ответил камнерез. - Ты видишь, мы уживаемся с
мусульманами, и если бы султан не преследовал нашу веру, не взимал джизию, у нас не было
бы причин для вражды. Но правители Бидара не думают об этом. Они жестоки и получают
в ответ жестокость. Я долго раздумывал над этим. Вся беда в разности наших вер. Мудрые
брахманы изыскивают пути к единой вере для всех. Когда такая вера будет найдена, не
будет страны счастливее нашей.
- Дай-то вам бог! - сказал Афанасий. - Только, прости ты меня, я человек недоверчивый.
И, чтобы переменить беспокойный разговор, Афанасий примирительно поднял ладонь:
- Ну, там увидим... А вот что я вспомнил. Есть у меня знакомый. Большой человек при
Махмуде Гаване. Откуда-то Бхавло знает. Просил сказать ему, как тот приедет. Если я уйду,
то уж вы ему сообщите.
- Кто этот человек? - спросил Карна.
- Хазиначи Мухаммед его звать. Тоже купец. А ты знаешь его?
Карна растерянно, беспомощно глядел на Никитина. Рука, сжавшая бороду, дрожала. Он
еле нашел в себе силы отрицательно покачать головой.
Пришедшая Джанки о чем-то спросила, Афанасий ответил ей, они рассмеялись, забыв о
камнерезе. Карна перевел дыхание. Когда же Джанки убежала, заслышав плач ребенка, он
попросил:
- Расскажи, какой это хазиначи? Где ты встретился с ним? Давно ли?
Афанасий поведал о встречах с Мухаммедом.
- Знаком он тебе, что ли? - окончив рассказ, опять спросил он.
- Нет, нет... Это другой человек, - произнес индус. - Да. Другой человек.
Пришел Уджал. У бедняка опять начинался приступ лихорадки. Уджал просил Джанки
помочь его жене, если он свалится.
Никитин проводил красильщика до его дома. Желтый лоб Уджала покрывала испарина.
Он зябко поводил плечами. На приступке своего дома Уджал присел, закрыв лихорадочные
глаза.
- Скоро у меня будут новые краски. Возьмешь? - пробормотал он.
- Ляг и выпей цейлонской коры, - посоветовал Афанасий. - О красках потом поговорим.
Уджал промолчал. Его уже трясло. Никитин толкнул дверь, взял красильщика подмышки,
почти поволок в дом. Решма с покорным лицом помогала ему уложить Уджала на соломенный
тюфяк. Привычными движениями, не спеша налила воды, приготовила лечебную
настойку.
- Я завтра зайду, - сообщил Никитин.
Решма смотрела равнодушно, устало.
На следующий день Никитин зайти не смог. Не зашел и через день. Отвлекли торговые
дела. Продавал камни. Ему удалось выручить хорошую сумму, но он устал от трудных разговоров
со скупщиками.
Особенно надоел ему индиец из Шабаита, далекой страны у моря, привозивший в Бидар
мускус. Одна польза от этого купца была: рассказал, что в его краю много оленей.
Так прошло три дня. А на четвертый Афанасий узнал, что умер Уджал. Никитин пошел с
ним проститься. В доме было тихо. Решма, посыпав косы и измазав лицо пеплом сожженного
кизяка, неподвижно сидела в ногах прикрытого белым полотном худого тела. Какие-то
родственники бродили по дому, договаривались о повозке и дровах для погребального костра.
Никитин увидел Нирмала, дал денег на похороны.
Внеся свою лепту на костер, Афанасий ушел, - слишком тяжко было видеть погруженную
в горе семью.
В тот же день Рангу опять завел разговор о Голконде.
- Не знаю. Подожди, - остановил его Никитин. - Я еще не решил.
Он все еще сомневался, уходить ли из Бидара. Может быть, дождаться разгов
...Закладка в соц.сетях
