Жанр: История
Донские казаки в борьбе с большевиками
...еду над
большевиками. Таинственность, сопровождавшая их собеседования и странная
безпечность в отношении лиц, им подчиненных, имели следствием подрыв к ним
доверия с одной стороны, а с другой — подсказывали необходимость каждому о
своей судьбе заботиться самостоятельно.
Неуверенность в завтрашнем дне, способствовала развитию весьма своеобразных
заболеваний, а именно: офицер, подав рапорт о болезни и, следовательно,
освободившись от работы, все свободное время посвящал устройству своих личных
дел и подготовке к бегству, при этом,
114
переодевшись до неузнаваемости он, однако, по несколько раз в день, бывал в
штабе, узнавал новости и, в зависимости от изменений обстановки, вносил
коррективы в свои намеченный план. В числе других "заболел" и 2-й
генерал-квартирмейстер генерального штаба подп. П. и мне было приказано вступить
в исполнение его обязанностей. Видя, что при дальнейшем развитии такой
"эпидемии" я рискую остаться в своем отделе в единственном числе, я, собрав
офицеров, категорически объявил им, что всякого "больного" замеченного мною в
штабе, буду рассматривать, как умышленно уклоняющегося от исполнения своего
долга и в соответствии с этим, применять меры воздействия.
"Кто болен, — пусть сидит дома и не показывается ни на улицу, ни в штаб. Вы
должны знать, господа, добавил я, — что о времени ухода штаба, если то будет
вызвано обстоятельствами, я буду знать заранее и потому смогу вас предупредить
своевременно".
Говоря так офицерам, я, конечно, был глубоко убежден, что меня, как 2-го
генерал-квартирмейстера, начальник штаба, о своих намерениях поставит в
известность, когда будет то необходимо, а я предупрежу офицеров. Но к глубокому
моему огорчению, я в этом жестоко ошибся и, как увидит читатель, со мной сыграли
некрасивую и даже, я бы сказал, преступную шутку.
Собравшийся 4-го февраля под председательством Е. Волошинова довольно
малочисленный из-за неприбытия многих членов Войсковой Круг37) единогласно
подтвердил избрание ген. Назарова Донским Атаманом и настойчиво призывал его
исполнить перед казачеством свой долг до конца. На эти категорические просьбы
ген. Назаров, как известно, ответил пророческими словами: "Я свой долг исполню
до конца — исполните и вы свой".
Жертва Каледина, казалось, не пропала даром. Моральное значение выстрела было
огромно. Он заметно оживил настроение, пробил казачью совесть, прояснил сознание
необходимости продолжения борьбы и отстаивания всеми силами Донской земли от
большевистского нашествия и, в общем, создал большой духовный подъем.
Я слышал, как казаки говорили: "Не дожил Атаман Алексей Максимович. Сами его
загубили и хоть теперь должны будем искупить наш грех".
Такому настроению особенно в первый момент много способствовали и решительные
мероприятия казаков Новочеркасской станицы, энергично принявшихся за дело,
объявивших всеобщую мобилизацию, подтвержденную затем Войсковым Кругом,
составивших сразу боевую дружину, чем дали другим хороший пример. Со всех
ближайших станиц в Новочеркасск потекли казаки, главным образом, старики, чтобы
с оружием в руках отстоять родной край. Шли одиночным порядком, шли целыми
отрядами, вооруженные чем попало, иногда под командой офицеров. Можно было
думать, что в казачьем сознании наступил психологический перелом, произошел, как
будто, сдвиг, началось выздоровление от "непротивления" большевизму, что
побудило Донского
37) На крестьянский съезд в этот день никто не прибыл, почему он и не состоялся.
Атамана просить Добровольческую армию задержаться в Ростове и даже обещать ей
помощь людьми.
Однако, этот сильный духовный порыв продолжался недолго, и постепенно замирая,
вскоре совсем погас. Произошло это по моему мнению, во-первых, потому, что серая
казачья масса с одушевлением шедшая на защиту города, не встретила у населения
ни радушия, ни ласки.
Городские обыватели остались — "сердцем хладные скопцы". Во-вторых, не нашли
казаки в городе даже и самого элементарного, казенного приема. Не были
заготовлены помещения для их распределения, часто отсутствовала горячая пища, не
хватало вооружения, а фактически оно в наличии было, по несколько дней казаки
оставались на улице, предоставленные самим себе и большевистской пропаганде,
формирование шло слабо, во всем царила ужасная бестолочь.
В общем, надо признать, что штаб Походного Атамана, не сумел одухотворить
движение и использовать такой благоприятный момент для увеличения сил обороны.
И, конечно, главная вина лежит на начальнике штаба полк. Сидорине, оказавшемся
не на месте и совершенно неспособным к творческой и организаторской работе.
Таковым был и походный Атаман ген. П. X. Попов.
В своих "Воспоминаниях" ген. Лукомский, бывший тогда представителем
Добровольческого командования при Донском Атамане ген. Назарове, говорит:") "В
Новочеркасск тысячами стали стекаться донцы для формирования новых частей.
Казалось, что Дон ожил. Но, в значительной степени, вследствие того что штаб
Донского войска оказался в это время не на должной высоте... скоро подъем прошел
и казаки стали расходиться и разъезжаться по станицам".
Наконец отрицательную роль в этом отношении сыграли колебания и неуверенные
действия и Войскового Круга. Делая усилия поднять дух, зажечь патриотизмом
казачьи сердца, внушить мысль о необходимости борьбы, — он своими колебаниями,
сеял только в массу нерешительность, создавая вокруг себя нервную и неустойчивую
обстановку.
И вот, первоначальная надежда и энергия, не оправдав чаяний, вызывает
постепенное уныние и внедряет в сознание мысль о бесцельности дальнейшей борьбы.
Суровые постановления Круга о мобилизации, о защите Дона до последней капли
крови, об учреждении военных судов и т. д. — сменяются вскоре посылкой
делегаций к отрядам красной гвардии с рядом весьма наивных вопросов.
Действительно, 6-го февраля 1918 г. Войсковой Круг постановил:
Защищать Дон до последней капли крови.
Объявляет себя верховной властью в области войска Донского.
Облекает всей полнотой власти Войскового Атамана.
Решает немедленно формировать боевые дружины для мобилизации 1-й, 2-й и
последующих очередей до всеобщего ополчения включительно; приказывает
арестовать и изъять из станиц и хуторов агитаторов и предать их суду по
законам военного времени.
Мобилизовать работающих на оборону.
37) Архив Русской Революции. Том V, стр. 149.
Сформированные дружины немедленно выставить на фронт.
Единогласно просить и настаивать, чтобы ген. Назаров в этот грозный час не
слагал с себя полномочий Войскового Атамана и тем самым исполнил бы долг
истинного сына Тихого Дона.
Учрежденным военным судам приказывалось немедленно приступить к исполнению
своих обязанностей.
Вполне естественно, что подобные решительные шаги Войскового Круга горячо
приветствовались всеми защитниками Дона, вселяя уверенность, что Донской
парламент стал, наконец, на правильный путь и заговорил настоящим языком.
Но прошло несколько дней и Круг сдает позиции и посылает к красным свою
делегацию с таким Наказом:
"По имеющимся у Круга точным сведениям, причинами посылки на Дон карательной
экспедиции советом народных комиссаров послужили следующие политические
обстоятельства:
Недемократичностъ состава Войскового Круга по мнению совета народных
комиссаров.
Неучастие неказачьего населения в управлении областью.
Возглавление Войскового Правительства ген. Калединым и обвинение его в
контрреволюционности.
Присутствие на Дону группы политических деятелей, не пользующихся доверием
широких демократических масс.
В настоящее время общеполитические условия в государстве вообще и на Дону в
частности, коренным образом изменились, а именно:
Согласно полученной радио-телеграмме установлен факт наступления немцев в
глубь России, угрожающий самостоятельности страны и неприкосновенности
завоеваниям революции.
Войсковое Правительство распустило в январе месяце Большой Войсковой Круг
первого состава и созвало на 4 февраля сего года Круг в новом составе с
целью проверить настроение и волю населения и выявить его отношение к
современным событиям. Одновременно с созывом Войскового Круга на 4 сего
февраля был созван Областной съезд неказачъего населения на одинаковых с
Кругом демократических основаниях для установления общего управления краем.
Ген. Каледина нет, а Войсковое Правительство, выбранное Кругом первого
созыва, сложило с себя полномочия.
Приняв во внимание все изложенное, Войсковой Круг желает знать точно и правдиво:
Какие же причины в настоящее время заставляют войска народных комиссаров
быть на положении войны с Доном.
Какие цели они преследуют.
По чьему распоряжению производится это наступление на Дон.
Почему в рядах войск народных комиссаров присутствуют военнопленные
австрийцы и германцы.
Только 12 февраля делегаты Круга смогли предстать перед главнокомандующим
большевистскими войсками северного фронта Ю. Саблиным. Последний на
постановленные ему вопросы дал весьма характерные ответы, заявив, что они воюют
потому, что Дон не признал Советской власти в лице Ленина, Троцкого и других, с
признанием же этой власти военные действия сейчас же будут прекращены и что во117
обще они с казаками, а особенно с трудовым казачеством не воюют, добавил он, но
казачество, как таковое, должно быть уничтожено с его сословностью и
привилегиями.
Как будет видно ниже, еще не были закончены эти переговоры, как красные войска
вошли в город и начали кровавую расправу с беззащитным населением.
Светлым днем и проблеском последней надежды было прибытие в Новочеркасск,
походным порядком от Екатеринослава, в блестящем виде, 6-го Донского казачьего
полка, под командой войск, старшины Тацина. В чрезвычайно тяжелых условиях, полк
с оружием пробил себе дорогу домой. Его прибытие было встречено общим
ликованием. Такое неожиданное подкрепление, когда, казалось, все погибло сильно
увеличивало силы защитников Дона и вселяло уверенность, что в умелых руках,
дисциплинированный и закаленный в боях полк, легко справится с
дезорганизованными бандами красных и, быть может, повернет колесо боевого
счастья в нашу сторону.
После торжественной и трогательной встречи полка Кругом и Атаманом, после
горячих оваций и речей, вызывавших у многих слезы, — полку предоставили
временный отдых в Новочеркасске, намереваясь через день-два отправить на фронт,
на что все казаки охотно соглашались. Но расположив полк на отдых, не сумели
изолировать его от большевистской пропаганды, вследствие чего, посланный на
Персияновский фронт, полк объявил нейтралитет и по сотням разошелся по станицам.
Так пропала и эта последняя надежда и неизбежным стал роковой конец.
7-го февраля ген. Назаров, учитывая сложившуюся обстановку, не счел возможным
задерживать больше Добровольческую армию, о чем уведомил ее командование,
сообщив также, что казачество помочь ему не может.
В свою очередь, ген. Корнилов, видя что дальнейшая оборона Ростовского района не
даст положительных результатов и может лишь погубить армию, решил увести ее на
Кубань, предполагая там усилиться казаками и получить новую базу. Однако, как
известно, эта надежда не оправдалась. Выйдя в ночь с 8 на 9 февраля из Ростова,
плохо снабженная, почти без артиллерии, с небольшим количеством снарядов, без
необходимых запасов обмундирования, без санитарных средств, Добровольческая
армия, имея в своих рядах около 2500 бойцов, проделала тяжелый крестный путь с
тем, чтобы в апреле 1918 года вновь вернуться в свою колыбель — Донскую землю.
Уход Добровольческой армии, кроме того, что подвергал Новочеркасск новой угрозе
с Ростовского направления, имел еще и большое психологическое значение: все пали
духом, считая сдачу города вопросом ближайшего времени — дней или даже часов.
В ночь на 12 февраля состоялось военное совещание, о чем я узнал на другой день,
на котором Походный Атаман ген. П. X. Попов настоял на необходимости без боя,
спешно, оставить Новочеркасск и отойти в станицу Старочеркасскую.
Донской Атаман ген. Назаров был иного мнения, полагая еще возможным с имеющимися
силами, дать бой, выиграть его, поднять этим дух бойцов, привлечь казаков
соседних станиц, после чего, быть мо118
жет, казаки, составлявшие большевистски настроенный отряд Голубова, разошлись бы
по своим станицам.
Когда решение военного совета было сообщено Войсковому Кругу, он, не протестуя,
поспешил отправить от себя делегацию к Сиверсу и Голубову для переговоров об
условиях сдачи города.
Между тем, Походный Атаман и начальник его штаба, руководясь непонятными для
меня соображениями, свои намерения почему то держали в "строгой" тайне и я уйдя
из штаба, как обычно, поздно ночью на 12 февраля, ничего не подозревал о том,
что решено завтра очистить город.
Вернувшись к себе домой (в это время я занимал комнату в частном доме у врача X.
на Ямской улице) я был сильно удивлен, когда услышал от моих симпатичных хозяев,
вопрос — правда ли, что завтра штаб уходит и город будет сдан большевикам?
Полагая, что это — очередная сплетня, пущенная друзьями большевиков с
провокационной целью, я стал категорически отрицать, утверждая, что если бы эти
сведения, хотя немного соответствовали истине, то я, находясь в штабе, наверное
бы знал обо всем скорее, чем они. Говоря так, я, конечно, был уверен, что иначе
быть не могло. Но на следующий день, я воочию убедился в обратном. В самом деле,
то, что по легкомыслию или иным непонятным для меня мотивам, начальник штаба
Походного Атамана держал секрете от меня — 2-го генерал квартирмейстера, т. е.
одного из ближайших его помощников, — окольными путями делалось достоянием
всего населения. Разве не абсурд, что о решении оставить город ставят ночью в
известность членов Круга, об этом узнают частные лица, а предупредить
своевременно офицеров отдела 2-го генерал-квартирмейстера не считают нужным.
Утром 12 февраля меня поразило необычайное возбуждение и особенная суетливость
на улицах города. Сердце сжалось недобрым предчувствием. Еще издали, я заметил у
штаба скопление груженых повозок, окруженных толпой чрезвычайно пестро одетых
людей, большей частью вооруженных. Через минуту я был в курсе происходившего.
Трудно в кратких чертах описать то, что творилось тогда в штабе. Происходило не
отступление, планомерное, заранее продуманное и подготовленное, а было просто
неорганизованное, беспорядочное бегство во все стороны, как говорят, куда глаза
глядят. Никто не знал, что нужно делать, какую работу выполнять, сидеть ли в
штабе и чего-то ожидать или собираться, но где, когда или идти, но куда и как.
Не было ни приказа Атамана, ни распоряжений штаба, не было даже простых
словесных указаний, которыми легко можно было восстановить порядок, успокоить
офицеров и, наконец, в крайнем случае, предоставить каждому устраиваться по
личному усмотрению. Во всем сказывалась поразительная нераспорядительность и
преступная паническая растерянность высшего военного командования. Все носились
по зданию, как угорелые; одни нервно что-то искали, торопливо перебирая бумаги,
другие наоборот, оббежав несколько комнат, садились и апатично угрюмо молчали,
видимо совершенно отчаявшись, некоторые показавшись в штабе, сейчас же исчезали
и вскоре снова появлялись, переодетыми до неузнаваемости, иные, появившись на
минуту, пропада119
ли бесследно. В общем, царило смятение обычно предшествовавшее панике.
Внутренне я упрекал себя за свою беспечность и свою доверчивость к лицам,
стоявшим во глазе военного командования, вследствие чего, в критический момент,
я оказался предоставленным самому себе.
Между тем, на моих глазах, "приближенные" к начальнику штаба полк. Сидорину,
какие-то лица, судя по их прекрасному дорожному одеянию, хорошему вооружению и
наличию отличных поседланных лошадей, были, очевидно, о всем своевременно
осведомлены. Надо думать, что при выборе их и зачислении в лоно "своих
доверенных" руководились отнюдь не положением занимаемым ими, талантами,
храбростью и доблестью или иными положительными качествами, а мотивами
исключительно личного порядка как-то: родства, приятельства, хорошего знакомства
и тому подобными соображениями.
С трудом я выяснил, что банды Голубова уже заняли станицу Кривянскую в трех
верстах от Новочеркасска и, следовательно, каждую минуту могли быть в городе.
Но, видимо, Голубов не решался вступать в город, пока мы его не очистим. Держась
на готове, он ждал этого момента.
В отделе 1-го генерал-квартирмейстера все документы, имевшие даже и историческую
ценность, безжалостно уничтожались сжиганием в печах. То же рекомендовали делать
и мне, дабы по наличным спискам большевики не смогли установить кто офицер и кто
служил в штабе. В эти тревожные часы, я неоднократно порывался поймать
начальника штаба, чтобы с одной стороны излить ему свое негодование по поводу
его возмутительного отношения, как ко мне, так и офицерам мне подчиненным, а с
другой — хотелось узнать дальнейшие намерения командования и получить
какие-либо указания для офицеров своего отдела. Однако, все мои настойчивые
попытки оказались безуспешны. То его не было, — он куда то исчезал, то был
страшно занят и не желал ни с кем говорить ... А кругом все торопливо носились,
все переворачивалось, уничтожалось, сжигалось...
Оставляя пока в целости только телеграфные аппараты и телефоны, чтобы до
последней минуты держать связь с боевыми участками, я приказал все бумаги
уничтожить.
Около полудня мало-помалу, штаб опустел. Офицеры куда-то разбрелись. Меня
назойливо преследовал мучительный вопрос, — куда идти, как поступить, что
делать с собой? Выйдя в коридор, я случайно натолкнулся на одного из
телеграфистов-юзистов, работавшего в службе связи, который меня знал еще по
штабу IX армии, но я его помнил весьма смутно. Подойдя ко мне и обменявшись
нескольким словами, он просил: "А как вы решили поступить г-н полковник?"
— "Еще и сам не знаю", — ответил я, — "но думаю достать лошадь: ехать в ст.
Старочеркасскую или Ольгинскую, где, кажется, собираются офицеры и туда же,
вероятно, отойдут партизаны".
— "В офицерской форме", я думаю, небезопасно идти сейчас по городу и особенно
по его окраинам", — заметил он. — "Если хотите, возьмите мое пальто. Вашу
бекешу я отнесу домой, спрячу, а когда вернетесь, вы получите ее в целости. Меня
большевики не тронут, я человек штатский, работал здесь по принуждению, будучи
мобилизо120
ван, ну, а вам, если они вас задержат, грозят большие неприятности",
— заключил он.
Это предложение было сделано так искренно и с таким теплым участием в моей
судьбе, что я тронутый до глубины души его заботой, не мог подыскать слов, чтобы
выразить ему мою горячую признательность. И до сих пор, я с особым чувством
благодарности вспоминаю этот бескорыстный жест человека, мало меня знавшего и
выручившего в такой критический момент. В период моих скитаний в Новочеркасске,
а затем боевой жизни в Заплавах, его пальто, с которым я не расставался,
сослужило мне огромную службу, заменяя в течение более двух месяцев и матрац, и
подушку и одеяло. Горячо поблагодарив телеграфиста за оказанную услугу, я
натянул его пальто на себя и тотчас же отправился в поиски за лошадью. У входа в
штаб, встретил ротмистра Д. Сенявина, однокашника по кадетскому корпусу. Он, как
и я метался и не знал что с собой делать. Сговорились ехать вместе. По его
словам у него на Покровской улице находились готовые лошади, предоставленные ему
коннозаводчиком Корольковым. До Покровской нам предстояло пройти большую часть
города и мы пустились почти бегом, строя по дороге разнообразные планы
предстоящей поездки.
Город резко изменил свою физиономию. Еще вчера, как будто бы, ничто не
предвещало роковой, трагической развязки, надвинувшейся, как ураган. Едва ли кто
предполагал, что атмосфера разрядится так внезапно и непредвиденно. Еще вчера в
штабе обсуждались меры противодействия противнику, строились планы об увеличении
боевых отрядов за счет сокращения тыла, а также принудительной мобилизации
городского населения, до поздней ночи текла работа и ничто, казалось, не
говорило о столь близкой катастрофе. А сегодня панический страх овладел городом.
Словно обезумев от ужаса, жители судорожно искали спасения, безотчетно бросались
во все стороны, занятые одной мыслью — бежать и спастись, спастись во что бы то
ни стало. Дикой казалась мысль, что этот всегда спокойный и патриархальный город
доживает последние минуты своей свободы, что скоро его захлестнет кровавая волна
произвола и кровавого террора.
Когда мы запыхавшись достигли цели, нас постигла неудача: конюх доложил нам, что
за несколько минут до нашего прихода ворвалась группа юнкеров и силой забрала
коляску и сбрую. Действительно на конюшне стояла пара сытых великолепных коней,
не ходивших, к сожалению под седлом. Не теряя времени, мь1 стали искать телегу
или сани, намереваясь купить таковые, хотя бы и за большую цену. Куда мы ни
обращались, кого ни спрашивали, всюду получали отрицательный ответ. В бесплодных
поисках проходило время и было уже около трех часов дня, когда мы, вынуждены
были отказаться от нашего намерения и решили искать иного выхода. Мы расстались.
Я поспешил к себе домой, чтобы забрать хотя бы самые необходимые вещи и пешком
идти в станицу Старочеркасскую или Ольгинскую, где и присоединиться к
Добровольческой армии или к Донскому отряду.
Дома я испытал ужасно неловкое чувство перед моими милыми хозяевами, вспоминая
наш вчерашний разговор и мои категорические ут121
верждения об абсурдности слухов и невозможности внезапного оставления нами
города. Но потрясенные событиями не менее меня и замечая мою сконфуженность, они
деликатно воздержались от излишних расспросов и, напутствуя меня сердечно и
искренно, желали мне остаться невредимым и благополучно добраться до ст.
Старочеркасской. На прощанье, я заглянул и к моим дальним родственникам,
примотавшим во мне самое горячее участие. Здесь мне пришлось выдержать град
упреков за мою беспечность и убедительные доводы о недопустимости пытаться
выскользнуть из города в полувоенном обмундировании в то время, когда красные
войска Голубова уже входят в город.
Общими силами стали видоизменять мое одеяние. Примерно через час я выглядел уже
настоящим рабочим. С общим видом не гармонировало только пальто, к тому же
довольно на меня малое, рукава чуть не по-локти, но меня уверили, что это даже к
лучшему, ибо сразу видно, что пальто с чужого плеча и значит
"благоприобретенное".
Во всем было много и комического и трагического. Смеялись сквозь слезы, каковые
перешли в рыдания, когда я стал торопливо прощаться, спеша выбраться из
Новочеркасска.
В томительном ожидании чего-то нового, охваченный чувством страха, смешанного с
любопытством, город будто замер. Улицы опустели. Кое-где на перекрестках
группировались подозрительного вида типы, нагло осматривавшие редких одиночных
прохожих и пускавшие вслед им замечания уличного лексикона.
Наступал момент торжества черни. Временами раздавались редкие одиночные
выстрелы, а где-то вдали грохотали пушки. То забытые герои-партизаны, не
предупрежденные об оставлении Новочеркасска, боем пробивали себе дорогу на юг. О
них не вспомнили. В суматохе забыли снять и большинство городских караулов,
каковые ничего не подозревая, оставались на своих постах, вплоть до прихода
большевиков. Такая нераспорядительность Донского командования подорвала к нему
доверие и многие партизанские о--ряды не пожелали влиться в Донской отряд,
предводительствуемый Походным Атаманом ген. Поповым, а присоединились к
Добровольческой армии. В числе ушедших с добровольцами находился и сподвижник
Чернецова, поруч. Курочкин, а также Краснянский, Власов, Р. Лазарев, ушел с
добровольцами и ген. Богаевский.
В пять часов вечера, пройдя часть города, я свернул с Почтовой на Хомутовскую
улицу, намереваясь выйти к кладбищу, откуда взять направление на хутор Мишкин,
затем на станицу Аксайскую и далее на Ольгинскую.
Не доходя до окраины города я встретил прохожего, по виду рабочего, который
поровнявшись, бросил мне на ходу фразу: "не спеши, товарищ, наши идут с этой
стороны".
Не совсем поняв его, однако, не вступая с ним в разговор, я ускорил шаг, но не
прошел и двухсот шагов, как между кладбищем и ботаническим садом, стал ясно
различать маячащих отдельных всадников, державших направление на город. Было
совершенно невероятно, чтобы здесь оказались наши партизаны, идущие к тому же в
город, скорее это могли быть только красные.
Итак, следовательно, единственное, бывшее, по моему, свободным юго-западное
направление, было уже отрезанным. Со всех остальных сторон, я знал, Новочеркасск
был окружен противником.
Впоследствии оказалось, что мне следовало взять южнее, т. е. идти по Платовскому
проспекту до окраины города, а затем круто повернуть на юг, мимо новой тюрьмы,
тогда я, вероятно, мог бы благополучно улизнуть из города.
Одно время у меня явилась мысль, обмануть бдительность всадников и проскользнуть
незаметно, но путала наступавшая темнота. Легко было сбиться с дороги и случайно
натолкнуться на большевистские отряды со всех сторон подходившие к
Новочеркасску. Встреча с ними в степи, конечно, грозила расстрелом. Не желая
насиловать судьбу, я решил, что если так случилось, значит, мне не суждено было
уйти из города. Пришлось из двух зол выбрать одно. Позднее оно оказалось весьма
тяжелым испытанием и не раз заставило меня пожалеть о том, что задержавшись в
Новочеркасске, я пропустил благоприятный момент и не успел во-время выскочить из
города. Но с другой стороны, впоследствии, когда большевистские деяния стали
известны, выяснилось, что все лица, захваченные красноармейцами этой ночью на
дорогах, были ими на месте убиты, а часть доведена до города и расстреляна у
вокзала.
Не зная куда приткнуться, где преклонить голову, я, терзаемый мрачными мыслями и
томимый чувством жуткого одиночества, повернул обратно и машинально побрел в
противоположную сторону, где когда-то жил мой дальний родств
...Закладка в соц.сетях
