Жанр: История
Адмирал Ушаков
...ет справедливость!
На другой день Ушакову пришла пенсия, и вместо того чтобы ехать в
госпиталь, как он собирался, пришлось тащиться в монастырь, чтобы вернуть
долг Филарету. Впрочем, на настроение это не повлияло. Настроение было
хорошее. Игумен заметил это сразу. Приняв деньги и небрежно сунув их в
ящик, он посмотрел на него и восхищенно покачал головой:
- Вы сегодня весь в лучах радости. Не война ли кончилась?
Ушаков отвечал, что Наполеон еще не покорен, война в Европе
продолжается, так что бить в колокола рановато... Он стал рассказывать о
своей неожиданной встрече с Араповым - человеком, участвовавшим с ним в
сражении при Калиакрии и с некоторых пор сделавшимся ему близким, - о том,
как этот Арапов, попав в местный госпиталь, нашел здесь свою бывшую
невесту, которую у него отняли самым подлым образом нехорошие люди лет
двадцать тому назад... Филарет слушал, снисходительно улыбаясь. Ушаков
рассказывал обо всем этом с таким волнением, с такой заинтересованностью,
словно не друг его, а он сам повстречался со своей бывшей невестой. Таким
игумен его никогда еще не видел.
- А мы часовню достраиваем, - сообщил Филарет, едва Ушаков закончил
свой рассказ. Этим как бы давая понять, что, хотя история Арапова и его
невесты и представляет интерес, сообщение о строительстве часовни все же
является более важным.
Филарет пригласил Ушакова посмотреть, что делается на этой самой
часовне, но Ушаков отказался. Игумену даже показалось, что он обиделся на
его предложение, потому что не стал больше задерживаться и уехал.
Встреча с игуменом и в самом деле чуть попортила Ушакову настроение.
Но вскоре к нему вернулось спокойствие, и он направился в госпиталь
наведать бывшего сослуживца.
Он застал Арапова сидящим на койке: ему сделалось лучше, но лицо его
тускнело от озабоченности.
- Вы очень добры ко мне, - сказал Арапов Ушакову в ответ на его
приветствие, - вашу доброту я никогда не забуду.
Ушаков ждал, что он будет рассказывать о встрече со своей бывшей
невестой, но Арапов не сказал о ней ни слова. Вместо этого принялся
расспрашивать его о жизни в деревне, об отношении темниковских крестьян к
войне.
- Ты слишком много думаешь о войне, - заметил Ушаков.
- Я не могу об этом не думать, - ответил Арапов.
Он устал сидеть и осторожно лег на спину, прикрыв ноги одеялом.
- Много пришлось повидать на этой войне?
- Не больше, чем другим. - Арапов подумал и тихо, не срываясь,
продолжал: - Я видел смерть генерала Кульнева. Мужественный был человек,
настоящий герой. Еще я видел обугленные развалины, видел, как увозили из
опустошенного края плачущих детей... Запомнился молодой подпоручик,
фамилия которого осталась мне неизвестной. Запомнились слова его: "Сия
война обернется для России не только бедствиями, она пробудит в народе
новые мысли, новые понятия о власти".
Ушаков слушал и с удивлением открывал для себя: это был совсем не тот
Арапов, которого он знал раньше. Война сделала его другим.
"Все о войне да о войне, а говорить о ней не хочет, - думал Ушаков. -
Странно... Делает вид, как будто и не виделись с ней вовсе. Что это могло
бы значить?"
Их новая встреча состоялась через день. Арапов показался Ушакову еще
более удрученным. Он лежал на спине, уставив взгляд в потолок.
- Тебе сегодня хуже?
- Да нет, все так же.
Арапов посмотрел на Ушакова, потом снова уставился в потолок и,
оставаясь в таком положении, сообщил, что принял решение ехать домой.
- Домой? Куда домой?
- В деревню свою.
- Но это невозможно.
- Возможно, Федор Федорович. - Арапов оторвал голову от подушки и
осторожно сел, опустив ноги на пол. - Только сейчас и ехать, пока санный
путь стоит. До Инсара дорога накатанная, - продолжал он, все более
оживляясь, - на добрых лошадях за день или два доберусь, а оттуда до
деревни моей всего-то верст тридцать с небольшим.
- Положим, доберешься быстро. Но там не будет лекаря.
- Зачем мне лекарь? Мне щи горячие нужны да солнце. Уверяю вас, весна
поставит меня на ноги надежнее любого лекаря.
Ушаков смотрел на него долго, пытливо. Спросил в упор:
- А она?
- Тоже поедет. Она сама этого хочет, - добавил он, словно был виноват
в том, что едет.
- Ну, ежели так, - немного подумал Ушаков, - тогда другое дело, тогда
езжайте. Скатертью вам дорога.
...Арапова проводили на третий день масленицы. Когда его укладывали в
сани, он старался казаться веселым, шутил. Невеста его, собравшаяся ехать
с ним, наоборот, была молчаливой, смотрела на провожавших с затаенной
обеспокоенностью. Она осталась в своем монашеском одеянии, и это
обстоятельство ставило всех в тупик: в каком значении она ехала с ним -
как будущая жена или как сестра-монашка, взявшая на себя божеское дело
помочь больному?..
- Пишите, как пойдет лечение, - попросил Арапова лекарь.
- Непременно напишу, - с охотой пообещал Арапов. - И вам, Федор
Федорович, тоже напишу, - добавил он, обращаясь к Ушакову.
Уезжавшие и провожавшие наконец простились, и кучер, перекрестившись,
взялся за вожжи. Лошади тронулись, и сани мягко зашуршали по подернутой
ледком дороге.
Часть пятая
НЕСБЫВШИЕСЯ ОЖИДАНИЯ
1
В пределах России неприятеля более не было. Устлав костьми своих
солдат русскую землю, Наполеон бежал во Францию. Но война не кончилась,
война еще продолжалась. Вместо развалившейся армии Наполеон сумел собрать
новую и на подступах к империи остановить русские и присоединившиеся к ним
прусские войска.
Чтобы добить Наполеона, нужны были новые усилия, новые жертвы. Сгорая
от нетерпения, жаждая поскорее свести счеты с человеком, сделавшимся
личным врагом, Александр I оставил Петербург и помчался на запад, к штабу
Кутузова. Вслед за ним из глубинных губерний России потянулись полки,
составленные из рекрутов и недавних ополченцев, дабы пополнить собой
уставшую и поредевшую армию. Плохо обученные, плохо одетые, отощавшие от
худой пищи, они шли мимо затоптанных полей, вырубленных лесов, мимо
разрушенных деревень, пепелищ, мимо бесчисленных могильных холмиков с
крестами и без крестов, - шли по повелению государя императора освобождать
от "злобствующего врага" Европу. Плюнуть бы им на эту самую Европу да
остановиться на родной земле, восстановить то, что разрушено, пробудить к
жизни истоптанные поля. Израненная земля нуждалась в добрых мужицких
руках. Но нет, нельзя было останавливаться полкам. Государь император
торопился на помощь Европе, ему грезился Париж, грезился тот день, когда
он вступит в столицу Французской империи в лаврах победителя.
Дальнейшему походу русской армии в глубь Европы противился сам
Кутузов. Мысленно он махнул рукой на французов сразу же, как только
последний их отряд перешел через Неман на прусский берег. Ему было жалко
своей армии, жалко своих солдат. Хватит с них и того, что они спасли
Россию. Стоило ли проливать новые реки русской крови ради того только,
чтобы угодить иностранцам? Не лучше ли примириться с Наполеоном, а
европейским державам предоставить самим бороться за свое освобождение от
завоевателя, потерявшего прежнее могущество? Однако убедить Александра I
было невозможно.
Кутузов и до этого был болен, а тут силы его истощились окончательно.
Он слег в постель, и 28 апреля его не стало.
Новым главнокомандующим русской армии стал граф Витгенштейн.
Государь-император так и не научился разбираться в людях. Он принял
генерала-пустомелю за новое светило в полководческом искусстве и, конечно
же, ошибся. Граф не оправдал его надежд. Он не только не добил Наполеона,
но позволил даже перейти неприятелю к решительным действиям. Наполеон
вступил в кровопролитное сражение и отбросил союзные войска за Эльбу.
Рассказывали, что после поражения русских войск в сражении при
Бауцене к графу Витгенштейну явился генерал Милорадович и сказал ему
открыто:
- Благо Отечества требует, чтобы вы были сменены!
- Меня назначайт государь-батюшка, - ответил на это незадачливый
полководец.
Граф и сам сознавал, что ему далеко до лавров Кутузова, что слабоват
для должности главнокомандующего. Однако подавать в отставку не стал. Он
был человеком честолюбивым, а должность главнокомандующего русской армией
могла принести ему славу "пленителя" главного виновника войны.
Зря не послушались Кутузова. Измученная, обессиленная русская армия
не могла воевать за всю Европу. После сражений на Эльбе дела у нее не
пошли, и с Наполеоном пришлось заключить временное перемирие.
Впрочем, перемирие, да еще временное, не означало конец войне. Из
глубины России продолжали маршировать к Эльбе свежие полки. Впереди были
новые кровопролития. Война продолжалась.
Когда Наполеона прогнали за пределы России, темниковцы крестились:
слава Богу, война до них не дошла... И все же усидеть в сторонке им было
не суждено. Война до них не дошла, зато дошли беды, вызванные ею. И дым
пожарищ, и стенания оставшихся без крова, и плач голодных детей, и стоны
умиравших от ран - все до них дошло. И не только по рассказам очевидцев.
Весной, еще не успели просохнуть дороги, а в Темниковской округе уже
появились тысячи нищих. И все с той стороны... Оттуда, где еще недавно
полыхали пожары войны. Оборванные, изнуренные, с сухими глазами, в которых
давно уже не было слез, они растекались по селениям, не делая между ними
выбора: селение, и ладно, а какое оно - русское или мордовское - не все ли
равно?.. Простые люди, если даже и разговаривают на разных языках, беду
понимают одинаково.
Пострадавшим от войны подавали холсты, овчины, старую одежонку, хлеб,
вяленую рыбу, сушеные грибы, орехи - все, чем могли поделиться крестьяне.
Сами недоедали, нужду терпели, а подавали...
Однажды в один из пасмурных, еще прохладных весенних дней партия
пострадавших появилась и в Алексеевке. Узнав об этом, Ушаков накинул на
плечи плащ и вышел на улицу, желая посмотреть на этих несчастных,
поговорить о ними. Пришельцы стояли в это время против барского дома и о
чем-то разговаривали с Федором. Их было восемь человек. Одеты кто во что:
на одном мордовский чепан, другой натянул поверх своих лохмотьев татарский
халат... Разные это были люди, но в их внешности бросалось и такое, что
делало их похожими друг на друга, - усталость, истощенность, нездоровый
блеск в глубоко запавших глазах. Партия эта, по-видимому, была не из
бедных: она имела на всех одну подводу, наполовину загруженную узлами,
плетенками и еще какими-то вещами.
- Из каких мест будете? - спросил Ушаков.
- Егорьевские, батюшка, - словно по команде поклонились ему мужики, -
от Можайска недалече.
- И вас француз тронул?
- Полдеревни пожег антихрист. Когда еще на Москву шел.
Пострадавшие стали рассказывать, как горела их деревня, как они,
побоявшись быть убитыми, разбежались кто куда и долго потом мыкались, ища
себе крова. Зимой, после того как Наполеон ушел, в Москве жили, по приказу
начальства мертвецов в домах искали да за город вывозили. Может быть, так
бы в Москве и остались, да барин разыскал, приказал в деревню вернуться. В
деревню-то вернулись, а там кругом пепелища...
- Неужели барин ваш ничем не мог помочь?
- У барина о своей усадьбе забота. Разве всех ему одеть? И за то
спасибо, что дозволил до покосов за милостынями отлучиться. На милостыни
вся надежда.
- Подают милостыню-то?
- Где как. Простой народ горе наше понимает, не гонит. Только в одной
деревне собаками затравили.
- Это в Акселе, - сказал Федор, видимо имевший точные сведения. -
Тамошний помещик шибко не любит нищих.
- Титов?
- А кто же еще? Один он там... Совсем озверел человек, - возмущенно
добавил Федор. - На месте Божьих служителей я бы его давно анафеме предал.
Ушаков приказал выдать погорельцам по пяти рублей каждому да, кроме
того, что из вещей для них найдется.
Встреча с попавшими в беду крестьянами расстроила его. Вернувшись к
себе, он долго ходил по комнате, не в состоянии успокоиться. Вспомнилось,
как Арапов в госпитале рассказывал о случаях уничтожения деревень,
попадавших в полосу войны. Не только противник - случалось, что и русские
солдаты не щадили жилищ своих соотечественников, сами поджигали их, желая
выбить неприятеля из селения. А сколько крестьянских изб разобрано по
бревнышку для устройства укреплений! Разрушая дома, солдаты совсем не
думали о том, что будет с хозяевами этих домов, когда они вернутся в свои
деревни. Так поступали свои. А про неприятельских солдат и говорить
нечего: те жгли и творили разрушения без оглядки...
"Много, очень много людей пострадало, - думал Ушаков. - Невинных
людей!.. Нельзя оставлять их на произвол судьбы. Нельзя, чтобы спасение
свое искали в нищенствовании, в попрошайничестве. Надо помочь им всем
миром. Но только не жалкими подаяниями... Иначе надо".
Взгляд его остановился на железной шкатулке, стоявшей на полке рядом
с макетом его бывшего флагманского корабля. Он в раздумье подошел к ней,
открыл и, порывшись, извлек из нее плотную гербовую бумагу. То был билет
сохранной казны Петербургского опекунского совета на двадцать тысяч
рублей, тот самый, о котором говорил Федору, когда добивался его согласия
дать деньги на содержание госпиталя. Это все, что оставалось от накоплений
за долгие годы службы. Других денег у него не было.
Ушаков положил билет на стол, разгладил его руками, потом, не
торопясь, взялся за колокольчик и позвонил.
Вошел Федор:
- Нужен, батюшка?
- Погорельцев проводил?
- Все дал, как велено было.
- Садись, посоветоваться хочу. - Ушаков показал ему сохранный билет.
- Узнаешь?
- А как же! Наш последний капитал.
- Что скажешь, если я эти деньги пострадавшим от войны пожертвую?
Федор удивленно воззрился на него:
- А мы? Это же последние деньги.
- Проживем как-нибудь. Много ли нам нужно?
- Оно, конечно, - с сарказмом подхватил Федор, - на хлеб достанет. А
хлеб да вода - лучшая еда.
Ушаков нахмурился, сказал сердито:
- На помощь пострадавшим вся Россия идет.
- Идет ли? Кто идет, а кто пострадавших этих собаками травит. А не
травит, так в сторонке прохлаждается... Ты уже вон сколько добра людям
учинил, сколько денег раздал! А спасибо сказал кто?
- За добро Бог плательщик.
Федор не стал больше говорить, только слышнее сопеть стал да
раскраснелся заметно. Нелегко ему было соглашаться.
- Почему молчишь?
- А что без толку говорить, все равно сделаешь по-своему. Отдавай -
твоя воля.
Ушаков дружески похлопал его по плечу, чтобы не сердился:
- Все будет хорошо, нищими не останемся. А теперь иди, мне нужно
письмо написать.
Федор ушел. Ушаков достал из шкафа несколько листов чистой бумаги,
положил на стол, затем очинил перо и, сев за стол, на открытии листа вывел
аккуратно: "Обер-прокурору Синода князю А. Н. Голицыну". Дальше письмо не
пошло. Он вышел из-за стола и снова заходил по комнате, обдумывая, что
писать. Не меньше получаса ходил, потом вернулся на место и с этой минуты
писал уже не поднимая головы, писал быстро, размашисто.
Исписав первую страницу, он передохнул немного, прочитал, что
получилось, и снова взялся за перо. За уже написанным последовало
следующее:
"...На основании учреждения сохранной казны при объявлении моем
августа 27-го дня 1803-го года внесено мною императорского воспитательного
дома в С.-Петербургский опекунский совет денег государственными
ассигнациями двадцать тысяч рублей на год и более за условленные проценты
по пяти рублей со ста, из которых с того времени ни капитальной суммы, ни
процентов на оную следующих нисколько не получал, а по сходству моего
объявления проценты ежегодно должны быть приписываемы к капитальной сумме.
Я давно имел желание все сии деньги без изъятия раздать бедным, нищей
братии, не имущим пропитания, и ныне, находя самый удобнейший и вернейший
случай исполнить мое желание, пользуясь оным по содержанию вышеозначенного
объяснения в пожертвование от меня на вспомоществование бедным, не имущим
пропитания. Полученный мною от С.-Петербургского опекунского совета на
вышеозначенную сумму денег билет при сем препровождаю к вашему
сиятельству. Прошу покорнейше все следующие мне по оному из Опекунского
совета сохранной казны деньги, капитальную сумму и с процентами за все
прошедшее время истребовав, принять в ваше ведение и распоряжение по
узаконению и в нынешнее же настоящее время сумму употребить в пользу
разоренных, страждущих от неимущества бедных людей.
В приеме оных денег из Опекунского совета сохранной казною на место
меня расписаться и прочее учинить, что как следует, во всем оном я вам
верю, спорить и прекословить не буду. На объявлении моем в Опекунский
совет при положении денег в сохранную казну какова печать моя положена,
таковую ж и на сем верющем письме прилагаю..."
Письмо получилось длинным. Да ведь речь-то не о червонце шла. С
учетом процентов тридцать тысяч рублей!.. Кровные деньги. Не с неба упали
и не с крепостных крестьян взысканы. Службой многолетней заработаны.
Хотелось, чтобы князь это хорошо почувствовал и распорядился бы его
деньгами по-умному.
Кончив письмо, Ушаков позвал Федора!
- Собирайся в Темников. Дам тебе доверенность, заверишь ее у уездного
судьи, потом пойдешь к почтмейстеру и отправишь доверенность вместе с этим
письмом, что сейчас написал, по означенному адресу.
Федор слушал его, не понимая.
- Боюсь, батюшка, не справлюсь. Дело это не холопское.
- Чего же тут сложного?
- К судье надо идти, а к судье нашему брату и на козе не подъедешь.
Не справлюсь, батюшка, - решительно повторил Федор.
Ушаков подумал и не стал настаивать:
- Ладно, сам поеду.
Ушаков правильно решил, что сам поехал в Темников. У Федора с
оформлением доверенности могло бы не получиться. Да у него самого чуть ли
не сорвалось дело. Чиновник обошелся с ним холодно, сказав, чтобы с этим
делом обратился дня через два или три.
- А разве судья сейчас не на службе? - спросил Ушаков.
- Судья занят, - начал сердиться чиновник, - и завтра тоже будет
занят, послезавтра тоже...
Ушаков не стал спорить и направился к выходу, решив приехать в другой
раз. Наверное, так бы и вернулся в Алексеевку ни с чем, если бы в коридоре
суда не встретил случайно купца Меднова. Узнав, зачем он приходил в суд и
чем кончилось его посещение, Меднов рассмеялся.
- Знаю этого молодца. Придете через два дня, а он назначит новый
срок, а потом еще, так и заставит ходить, пока не догадаетесь взятку
сунуть или в адмиральском мундире явиться. С адмирала содрать, пожалуй, не
осмелится, а впрочем, как сказать... Пяти рублей не найдется? - вдруг,
прервав себя, спросил он.
- Найдется, конечно.
- Давайте сюда. И доверенность тоже. А теперь стойте здесь и ждите, я
быстро, - сказал он, приняв затребованное и направившись в приемную судьи.
Ушаков чувствовал себя униженным. Это был первый случай, когда ему
пришлось дать взятку должностному лицу. Не надо было давать... Но все
получилось так неожиданно, Меднов не дал даже опомниться. А впрочем, стоит
ли из-за этого расстраиваться? О том, что чиновный люд берет взятки, знала
вся Россия. Взятками занимались всюду - и в Петербурге, и в Москве, и в
провинциальных городках. Даже на время войны не угомонились. Война войной,
а взятки взятками...
Меднов вернулся довольно быстро и с заверенной бумагой.
- Видите, как просто, - сказал он, возвращая доверенность. - В
России, батюшка мой, без взятки ни одно дело не делается, и греха в этом
никто не видит. Рассказывают, будто в Тамбове один сановник дал взятку
своему же подчиненному, подвластному ему столоначальнику, чтобы тот без
волокиты оформил какую-то бумагу, кстати сказать, совершенно законную. Это
в губернии самой, а про наш городок и говорить нечего.
Ушаков поблагодарил учтивого купца за оказанную услугу и направился
на почту. Здесь обошлось без волокиты. Почтмейстер находился с ним в
добрых отношениях и собственноручно запечатал его пакет, не доверив своим
работникам.
Когда главное дело было сделано, пакет сдан для отправки по
назначению, Ушаков решил заодно заглянуть в госпиталь, узнать, что сейчас
там делается. После отбытия Арапова он бывал в нем только раз, а ведь с
тех пор прошло целых два месяца! Арапов уехал по снегу, а сейчас уже
зелень в садах пробивается... "Интересно, как у него сложилось в деревне?
Сыграл ли свадьбу?.. Обещал письмами завалить, а сам не написал ни
строчки".
В госпиталь Ушаков пошел пешком. На улице народу было мало - редко
когда мужик или баба на пути встретится, а то мальчишки с шумом мимо
проскочат... По другой стороне улицы вровень с ним шла молодая женщина,
одетая и повязанная по-монашески. Женщина показалась ему знакомой. Он стал
переходить на ее сторону. Приблизившись, еще раз посмотрел на нее и чуть
не вскрикнул от удивления. Это была невеста Арапова. Ушаков преградил ей
дорогу:
- Боже мой, неужели это вы? Как вы здесь оказались? А где Александр
Петрович?
Она посмотрела на него, словно не узнавая, ответила тихо:
- Александр Петрович умер.
- Умер? Когда?
- Давно.
Она избавилась наконец от состояния рассеянности и стала
рассказывать, как все произошло. Из Темникова до деревни они ехали
благополучно, он всю дорогу чувствовал себя хорошо, а уже дома с ним вдруг
стало плохо, появился жар. У него объявились сильные боли. Он ничего не
мог есть, просил только пить. Так промучился две недели, а потом
скончался.
- Это ужасно, ужасно... - слушая рассказ, повторял Ушаков. - А как же
вы теперь?
- Вернулась в свою обитель. - Она не стала больше задерживаться,
поклонилась ему. - Прощайте, Федор Федорович, да сохранит вас Бог!
Она пошла дальше своей дорогой. А Ушаков еще долго оставался на месте
и смотрел ей вслед, пока она не свернула в переулок.
Госпиталь поразил его безлюдьем. Дежурного санитара, которого обычно
держали, чтобы не пропускать посторонних, на месте не оказалось. Пусто
было и в коридоре. Ушаков открыл дверь в офицерскую палату, где когда-то
лежал Арапов, и увидел только голые койки. Снятые с них матрацы лежали в
углу одной кучей.
Осматривая пустое помещение, Ушаков услышал в соседней комнате шум.
Он закрыл дверь и пошел туда. Там оказались лекарь и два санитара,
разбиравшие пустые койки.
- Кончаются наши дела, - сказал ему лекарь. - Только четверо больных
осталось, но и они уйдут скоро. Закрывается госпиталь.
- Разве новых больных не будет?
- Откуда им взяться? Воинские команды через Темников больше не
проходят. Обозов с ранеными тоже не бывает. Война-то за тридевять земель
удалилась.
- Но больные могут быть среди пострадавших от войны, кои помощи в
наших краях ищут.
- Это нищих-то лечить?
- Не нищих, а пострадавших от войны, - чуть не взорвался Ушаков.
Лекарь заметил это и сбавил тон:
- Невозможно сие. Положим, протоиерей еще на какое-то время
согласится оставить за нами дом свой. А где взять средства? Несбыточное
это дело, - махнул он рукой и, чтобы не обсуждать более этого вопроса,
переменил разговор, заговорив об Арапове. - Получали от него письма? -
спросил он Ушакова.
- Нет.
- И я нет. А ведь обещал писать!
- Арапова уже нет в живых.
- Вы хотите сказать... - начал было лекарь и не договорил, застыв с
открытым ртом.
- Он умер вскоре после переезда в деревню.
Ушаков холодно простился и направился на гостиный двор, где его
должен был ждать кучер. Известие о смерти Арапова расстроило его, а теперь
после увиденного в госпитале расстройство усилилось еще больше. "Жаль, что
госпиталь закрывается, - думал он, - мог бы еще послужить - не
военнослужащим, так простому люду. Будь у меня деньги..." Увы, денег у
него больше не было.
Война продолжалась еще год. Только 11 апреля 1814 года русская армия,
пройдя с боями через всю Центральную Европу, вместе с союзными войсками
вступила в Париж. Наполеон отрекся от престола и был отправлен на остров
Эльбу.
К тому времени жизнь в темниковской округе вступила в прежнее русло.
Убавилось движение на дорогах. Толпы обездоленных, пострадавших в войне,
появлялись уже не так часто, как раньше, хотя нищих бродило еще много. На
полях копошились люди, на пойменных лугах паслись стада коров, овец, коз,
подростки гоняли в ночное лошадей, на Мокше и в пойменных озерах ловили
рыбу, в лесах драли лыко на лапти и рогожи, гнали деготь, занимались
другими промыслами, церкви звоном колоколов зазывали паству на службу -
вроде бы все было так, как в довоенное время. И в то же время в жизни
темниковцев ощущалось новое веяние. Чувствовалось смутное ожидание чего-то
важного, необычного, долженствующего повернуть жизнь к лучшему. Это
ожидание чувствовалось даже по поведению Федора, который по своей воле
чаще стал ездить в Темников "за новостями". Он даже стал проявлять интерес
к газетам, привозимым из Темникова, чего не было с ним раньше.
Однажды Федор с видом угрюмым, разочарованным спросил Ушакова:
- Что же это, батюшка, так и не будет народу воли?
- Какой воли? - не сразу понял его Ушаков.
- Обыкновенной. Чтобы люди сами себе хозяевами были. Ту, что
крестьяне давно ждут.
- Разве и ты ждешь такой воли?
- Мне она зачем? Слава Богу, притеснений от господина своего не вижу,
мне и в теперешнем положении хорошо. Други
...Поділитися у соцмережах
