Жанр: История
Цусима
...восточной стороны Дажелета. Немедленно спустили случайно уцелевшие
шлюпки-баркас № 2 и шестерку-и приступили к высадке экипажа на берег. Прежде
всего постарались избавиться от ослябцев, продолжавших, вносить на судне
смятение. С ними вместе отправили командира Лебедева +4. Потом стали
перевозить раненых, которых было более ста человек. Пользуясь носилками,
койками и матрацами, их переносили на шлюпки в полной темноте. Они стонали и
охали. К их боли присоединяла свою боль никому не нужная раненая свинья,
давая о себе знать надрывным визгом откуда-то с палубы, окутанной мраком.
Человек тридцать, воспользовавшись разбитым погребом, перепились. Они
вели себя шумно и, никого не стесняясь, проклинали войну. Некоторых из них
связали; другие, которым море теперь было нипочем, бросались за борт и,
горланя, вплавь добирались до берега.
К рассвету на крейсере остались только убитые. Снова появились японские
суда. Но "Дмитрий Донской", отведенный за полторы мили в море, покоился на
глубоком дне с открытыми кингстонами. Японцам достались в плен только люди.
8.САСЕБО ВМЕСТО ВЛАДИВОСТОКА
"Грозный" нанес повреждения неприятельскому миноносцу и, отбившись от
него, продолжал в одиночестве удаляться на север. Ему тоже пришлось
пострадать. Один снаряд попал в борт около ватерлинии, сделал пробоину во
втором командном помещении, разбил паровую трубу и убил строевого
квартирмейстера Федорова. Пробоину немедленно заделали. Другим снарядом
снесло прожектор. Два человека при этом поплатились жизнью: мичман Дофельт и
подшкипер Рядов. Командиру Андржиевскому ранило обе руки, ноги и голову.
Ночью "Грозный" шел с закрытыми огнями. Больше никто уже не преследовал
его. На второй день, 16 мая, далеко за полдень, вышел весь уголь. Стали
бросать в топки деревянные вещи, разные поделки, паруса, собранную в ямах
угольную пыль и лили смазочное масло,-жгли все, что только могло гореть.
Таким образом, хотя с трудом, но к вечеру добрались до острова Аскольд и,
сделав по беспроволочному телеграфу позывные в свой порт, бросили якорь.
Утром 17-мая, когда из Владивостока доставили уголь, миноносец перешел в
Золотой Рог.
Так же мог поступить и "Бедовый", но ни адмирал, ни чины его штаба
почему-то не захотели попасть в отечественные воды. С того места, где он
сдался, "Сазанами" взял его на буксир и повел в Японию, как водят на аркане
животных. Так двигались до ночи.
Волнения на "Бедовом" улеглись. Людям нечего стало делать, все заботы
сразу отпали,-ведь они теперь были только пленниками. Матросы собирались в
жилой палубе и мирно обсуждали недавнее событие, 6ольше всего интересовал
всех вопрос: почему это начальству так хотелось сдаться в плен?
Толковали по-разному, пока не высказал свои соображения машинист
самостоятельного управления Попов. Все воззрились на этого высокого и худого
парня с матовой бледностью на вытянутом лице, со спокойной осенней грустью в
карих глазах. Начитанный и по природе умный, всегда трезвый, он пользовался
среди команды большим авторитетом. Все замолчали, когда услышали его
глуховатый голос:
- Неужели, братцы, вы не догадываетесь, какая тут махинация произошла?
Допустим, что "Бедовый" наш пришел бы во Владивосток. А дальше что?
Собралось бы на наш миноносец все высшее начальство: и капитаны всех
рангов, и адмиралы, и генералы. Каково смотреть им в глаза? И каждый из них
начал бы обращаться к Рожественскому: "Ваше превосходительство, а где ваша
эскадра?" А он и сам не знает где, потому что бросил ее и убежал с поля
сражения. Пошло бы тут шушуканье: вон он, скажут, каков национальный герой!
Но главное еще не это. Какую телеграмму он должен был бы составить царю?
"Ваше императорское величество, я со своим штабом благополучно прибыл на
миноносце "Бедовый" во Владивосток; где находятся остальные вверенные мне
суда-пока о них мне ничего не известно"; Режественский-человек гордый и
считал себя умнее всех на свете. Но японский адмирал Того взял да и
размагнитил его. Удавиться можно от стыда!
Вот он и решил ко многим своим преступлениям прибавить еще одно: сдаться
в плен.
- Правильно подпущено!-крикнул кочегар Воробьев.
С предположениями машиниста согласились и другие матросы. Попов добавил:
- И вот теперь нашего адмирала, чинов его штаба, судовых офицеров и нас,
грешных, японцы везут в свое отечество, как поросят в клетке.
Кто-то со злобой сплюнул, кто-то сильно выругался.
Из судового командного состава остался на "Бедовом" только командир, дав
честное слово японскому офицеру, что он не причинит миноносцу никакого
вреда. В кают-компании собрались все офицеры. У них шли свои разговоры:
- Слава богу, кончились наши мучения.
- Посмотрим, какова Япония.
Флаг-капитан впал в уныние:
- Так-то оно так, но что будет, когда вернемся в Россию?
Мичман Демчинский тоже вздохнул:
- Да, предстоят нам большие неприятности.
Лейтенант Леонтьев, кокетничая красивыми зубами, возразил:
- Чепуха! Мы спасали жизнь командующего эскадрой. А потом-подумаешь,
какое значение имеет для России потеря одного миноносца, когда вся наша
эскадра разгромлена!
Его поддержал полковник Филипповский:
- Будучи на "Суворове", мы честно сражались. Мы делали все, что от нас
зависело. А если нас обвинят, то вместе с нами должны будут сесть на скамью
подсудимых и те, которые сейчас находятся в Петербурге под золотым шпилем
Адмиралтейства. Зачем они послали такой сброд на войну?
Бодрее всех держался командир Баранов, горячо доказывая другим:
- Собственно говоря, миноносца я не сдавал. С того момента, как только на
нем был поднят флаг Красного креста, он стал госпитальным судном. Но японцы
поступили с ним неправильно-взяли и секвестровали его. О, если бы я не был
связан присутствием раненого адмирала, я бы показал противнику, как со мною
сталкиваться; Один японский миноносец я потопил бы минами, а
другой-артиллерией...
В кают-компанию вбежал матрос и, обращаясь к командиру, крикнул:
- Ваше высокоблагородие, буксир оборвался!
Командир, вытягивая шею, переспросил:
- А может быть, кто из матросов перерубил его?
- Никак нет, сам оборвался. И японский миноносец куда-то ушел. Совсем
даже не видать его.
Люди, сидевшие за столом в кают-компании, застыли на месте, словно
услышали не то, что сообщил им матрос, а нечто более страшное-трюмы
наполнились водою или вспыхнул пожар в бомбовых погребах. Но через минуту
офицеры уже выскакивали из-за стола, бросались к трапу и быстро бежали по
верхней палубе к мостику. Все были охвачены отчаянием: победители ушли от
пленников! Каждый предлагал свой совет:
- Надо прожекторы открыть!
- Нет, лучше ракеты пустить!
- Давайте скорее сиреной гудки!
Но переполох оказался лишним: в темноте увидели силуэт "Сазанами". Он
приближался к "Бедовому", чтобы снова взять его на буксир. Офицеры могли
опять спуститься в кают-компанию и спокойно разговаривать.
Этой ночью от зыби еще несколько раз лопался буксир. Поэтому японцы сняли
с "Бедового" часть команды и, переправив ее на свой миноносец, заменили ее
своими матросами. Заложники были возвращены обратно. После этого русскому
миноносцу предоставили идти собственными силами, приказав держаться в
кильватер победителю.
Днем 16 мая встретились с японским крейсером, "Акаси". Он взял "Бедового"
на буксир и, сопровождаемый "Сазанами", пошел дальше.
Адмирал Рожественский продолжал лежать на койке в командирской каюте.
Лицо его осунулось, потемнело, глаза ввалились, как у мертвеца. Целыми
часами он ни с кем не разговаривал, пребывая в сурово-молчаливом
одиночестве, словно погруженный в свои черные, как морская пучина, думы. Но
иногда, дернувшись, он вдруг вскакивал и, свесит ноги с койки, начинал
скрежетать зубами. В такие минуты вестовой Балахонцев, ухаживавший за ним
вместе с доктором, пугался его. Растрепанный, оскаленный, с повязкой на
голове, с остановившимся, как у безумца, взором, весь напряженный, он словно
намеревался куда-то ринуться и действительно был страшен. Какие мысли
возникали в его потрясенном мозгу? Быть может, ему представлялись страшные
утопленники? У острова Цусима тысячи погибли их по его вине. А может быть, в
памяти еще сохранилось то особое совещание, которое состоялось в
Петергофском дворце 10 августа 1904 года под председательством самого царя.
Да, именно тогда был сделан им величайший и непоправимый промах.
Рожественский был слишком самоуверен и считал себя гениальным, но
недооценил способностей своего противника. В совещании принимали участие
высшие чины: два великих князя-Алексей Александрович и Александр Михайлович,
управляющий морским министерством генерал-адъютант Авелан, военный министр
генерал-адъютант Сахаров, министр иностранных дел граф Ламсдорф и
командующий 2-й эскадрой, тогда еще контр-адмирал, Рожественский. Был
поставлен вопрос: своевременно ли посылать 2-ю эскадру на Дальний Восток?
Командующий высказался за немедленную отправку эскадры на войну. Но он
встретил со стороны некоторых членов совещания веские возражения. Они
доказывали, что после того как 1-я эскадра 28 июля сделала неудачную попытку
прорваться из Порт-Артура сквозь японскую блокаду, обстановка там сильно
изменилась: Прежде чем Рожественский прибудет туда, крепость наша неминуемо
падет, а вместе с нею погибнут и. все имеющиеся там наши корабли. Значит,
2-я эскадра должна будет рассчитывать только на свои силы. А в таком составе
она была слишком слаба, чтобы разбить противника и овладеть Японским морем.
Да и где найдет командующий для нее базу? При таких условиях 2-я эскадра
будет обречена на уничтожение.
Целесообразнее было бы оставить ее на зиму в Балтийском море, заняться
боевой ее подготовкой, усилить ее достраивающимися судами и, может рыть,
покупными-и уже весной послать ее как грозную силу, которая решит участь
войны.
Но Рожественский, несмотря на такие возражения, упорно стоял на своем-за
немедленное отправление эскадры в дальневосточные воды. Он горячо и уверенно
доказывал, что разобьет японцев. С ним согласился Авелан, а потом на его
сторону склонился и царь. На этом заседаний, быть может, особенно живо встал
перед царем незабываемый драматический эпизод из его путешествия, в
молодости на Восток. Тогда Япония встретила наследника русского престола
негостеприимно: какой-то самурай-фанатик ударил высокого гостя саблей по
голове. Это покушение было тягчайшим оскорблением царской особы в стране
Восходящего солнца. И теперь русскому императору, по-видимому, хотелось как
можно скорее рассчитаться с микадо.
Несколько месяцев спустя сказались результаты особого совещания: над
эскадрой совершилась поистине египетская казнь, а тот, кому Россия вверила
свою судьбу и на кого вся армия возлагала надежды, сам на миноносце
"Бедовый" сдался в плен. Еще недавно, 26 апреля, когда присоединились к нам
небогатовские корабли, в приказе №229 ой провозгласил громкие слова:
"Господь укрепил дух наш, помог околеть тяготы похода, доселе
беспримерного. Господь укрепит и ресницу нашу, благословит исполнить завет
государев и кровью смыть горький стыд родины..." Но вышло иначе: автор этого
приказа как будто забыл о своем обещании и только больше усилил "стыд
родины".
Как мог дойти до этого сам начальник эскадры, генерал-адъютант,
вице-адмирал Рожественский? Он был тщеславен, и это тщеславие; как микроб,
подточило его подготовило ему гибель, заставив его броситься в
дальневосточную авантюру. Принадлежа уже к свите его величества, он хотел
подняться еще выше, мечтал, уже о лаврах победителя, а действительность
свалила его как ничтожество, и заклеймила позором, Что скажет теперь о нем
царь, которого он так обесславил? Как начнут трепать его имя все газеты,
которые заранее возносили его как национального героя? Какой ненавистью
ответит ему вся страна и за бессмысленную гибель эскадры и за напрасные
жертвы?
Да, тут было о чем задуматься. Казалось бы, такому заносчивому и с таким
болезненным самолюбием адмиралу ничего не оставалось другого, как разбить
голову о железную переборку. Но этого он не сделал... Гордость и унижение
уживались в нем вместе. И это обнаружилось только перед лицом врага, как
обнажается во время отлива дно морской отмели. Он вылился на койку и,
вздыхая, лежал на ней, мутный и притихший +5.
Утром 17 мая прибыли в японский порт Сасебо.
Еще издали увидели там свои броненосцы: Император Николай I",
"Адмирал-Сенявин" и "Генерал-адмирал Апраксин". На них развевались флаги
Восходящего солнца. Баранов, кивнув в их сторону головою, весело заявил:
- Стало быть, не мы одни сдались.
Потом он был занят только своими чемоданами, набитыми казенным добром. Их
было у него двенадцать штук, но этого количества ему не хватало. Пришлось
еще добавить четыре: два больших и два маленьких. Затем он захватил судовую
кассу в шесть тысяч фунтов стерлингов. Из такой большой суммы он ничего не
хотел дать не только матросам, но и офицерам. Клапье-де-Колонг, узнав об
этом, вежливо сказал Баранову:
- Я предлагаю вам выдать офицерам по двадцать фунтов заимообразно. В
России они вернут вам эти деньги.
Баранов вспылил и, хотя "Бедовый" находился под японским флагом,
неожиданно отрезал:
- Здесь я командир! И никто не имеет права делать мне указаний. Я за все
отвечаю.
Но потом почему-то раздумал и выдал каждому офицеру по двадцать фунтов.
Настроение у Баранова, подогретое наживой, было отличное. Синевой
пламенели круглые глаза. Как всегда, тщательно была расчесана холеная
борода. Покидая свой миноносец, он похлопал ладонью по его трубе, словно
вещий Олег своего коня, и ласково промолвил:
- Прощай, родной!
Японцы, когда-то наградив Баранова орденом Восходящего солнца 4-й
степени, словно наперед знали, что он отплатит им за это с благодарностью.
Вспомнил ли он в это время отвоем сыне? Ведь тот, мичман Баранов, высокий
худощавый юноша, остался на погибающем корабле "Александр III" без надежды
на спасение. При одной только мысли об этом должно было содрогнуться ,
отцовское сердце,
9. МЫ ВСЕ УМРЕМ, НО НЕ СДАДИМСЯ
В августе 1904 года, перед отходом 2-й эскадры из Кронштадта, в блестящей
кают-компании броненосца "Александр III" жены и родственники офицеров и
отборная штатская публика собрались на прощальный банкет.
Проводы были торжественные. То и дело над роскошно сервированным столом,
установленным батареей бутылок, яствами и цветами, поднимались бокалы
шампанского с тостами во славу русского оружия. Горячи были напутственные
речи гостей, пожелания победы над врагом и счастливого возвращения на
родину. И в самый разгар шумных оваций неожиданно раздались мрачные слова.
Восторженной публике ответил командир броненосца "Александр III" ,
капитан 1-го ранга Бухвостов:
- Вы смотрите и думаете, как тут все хорошо устроено. А я вам скажу, что
тут совсем не все хорошо. Вы желаете нам победы. Нечего и говорить, как мы
ее желаем. Но победы не будет!.. Я боюсь, что мы растеряем половину эскадры
на пути, а если этого не случится, то нас разобьют японцы: у них и флот
исправнее, и моряки они настоящие. За одно я ручаюсь: мы все умрем, но не
сдадимся...
Бухвостов кончил. В кают-компании стало тихо, как в морге. Нарядная
аудитория была ошеломлена. Мало того, что речь была траурная, но больше
всего удручало присутствовавших то, что такую заупокойную русскому флоту
произнес один из лучших морских командиров-кандидат в адмиралы. Не того
ждали от Бухвостова, который недавно отпраздновал двухсотлетие
Преображенского полка как потомок первого солдата-гвардейца.
Слова командира оказались пророческими. Но они прозвучали не на всю
страну, которая ничего не знала о неподготовленности своего флота, а только
в тесных стенах кают-компании.
Но вернемся к 14 мая.
За "Суворовым" последующим мателотом был "Александр III". Флагманский
корабль с самого начала боя подвергся таким повреждениям, что ему трудно
было оправиться. Он вышел из строя.
Эскадра, никем не управляемая, была предоставлена самой себе.
И вот тогда-то на смену "Суворову" явился броненосец "Александр III", с
именем которого навсегда останутся связаны наиболее жуткие воспоминания об
ужасах Цусимы. После того как эскадра лишилась адмирала, он стал во главе
боевой колонны и повел ее дальше. На этот броненосец обрушился весь огонь
двенадцати японских кораблей. А он, приняв на себя всю тяжесть
артиллерийского удара, ценою своей гибели спасал остальные наши суда. В
безвыходной обстановке сражения он иногда даже проявлял инициативу, на какую
только был способен, не раз прикрывал собою "Суворова" и пытался прорваться
на север под хвостом неприятельской колонны. Однажды ему удалось
воспользоваться туманом и временно вывести эскадру из-под огня. В
продолжением нескольких часов он с выдающимся мужеством вел бой против
подавляющих сил врага.
К вечеру это была уже не война, а бойня.
Броненосец "Александр III", как и другие корабли, не выдержал наконец
неприятельского натиска. В шесть часов, сильно накренившись, он вышел из
строя. Вид у него в это время был ужасный. С массою пробоин в бортах, с
разрушенными верхними надстройками, он весь окутался черным дымом. Из
проломов, из кучи. разбитых частей вырывались фонтаны огня. Казалось, что
огонь вот-вот доберется до бомбовых погребов и крюйт-камер и корабль взлетит
на воздух. Но броненосец через некоторое время оправился и, слабо
отстреливаясь, снова вступил в боевую колонну. Это была последняя попытка
оказать врагу сопротивление.
Что происходило во время боя на его мостиках, в боевой рубке, в башнях и
на палубах? Кто же именно был тем фактическим командующим, который так
талантливо маневрировал в железных тисках японцев? Был ли это командир
корабля, капитан 1-го ранга Бухвостов, его старший офицер Племянников или
под конец последний уцелевший в строю младший из мичманов? А может быть,
когда никого из офицеров не осталось, корабль, а за ним и всю эскадру вел
старший боцман или простой рулевой? Это навсегда останется тайной.
Но поведение этого гордого корабля в самом ужасном морском бою, какой
только знает история, у многих будет вызывать удивление.
Броненосец, вступив снова в строй, переместился уже в середину колонны, а
свое почетное головное место уступил однотипному собрату "Бородино".
Здесь, на новом месте, "Александр III" продержался еще каких-нибудь
двадцать-тридцать минут. Достаточно было ему подвергнуться еще нескольким
ударам крупнокалиберных снарядов, чтобы окончательно лишиться последних сил.
На этот раз он выкатился влево. Очевидно, у него испортился рулевой привод,
руль остался положенным на борт. От циркуляции получился сильный крен. Вода,
разливаясь внутри броненосца, хлынула к накренившемуся борту, и сразу все
было кончено...
С крейсеров "Адмирал Нахимов" и "Владимир Мономах", следовавших за
броненосцем, видели, как он повалился набок, словно подрубленный дуб.
Многие из его экипажа посыпались в море, другие, по мере того как
переворачивалось судно, ползли по его днищу к килю. Потом он сразу
перевернулся и около двух минут продолжал плавать в таком положении. К его
огромному днищу, поросшему водорослями, прилипли люди. Полагая, что он еще
долго будет так держаться на поверхности моря, на него полезли и те, которые
уже барахтались в волнах. Издали казалось, что это плывет морское чудовище,
распустив пряди водорослей и показывая рыжий хребет киля.
Ползающие на нем люди были похожи на крабов.
Оставшиеся корабли, сражаясь с противником, шли дальше.
Свободно гулял ветер, уносясь в новые края. Там, где был "Александр III",
катились крупные волны, качая на своих хребтах всплывшие обломки дерева,
немые признаки страшной драмы. И никто и никогда не расскажет, какие муки
пережили люди на этом броненосце: из девятисот человек его экипажа не
осталось в живых ни одного.
ПРИМЕЧАНИЯ +1 Вот что показал старший офицер Блохин в следственной
комиссии:
"Достойно замечания то обстоятельство, что в миноносец, который был
неподвижен, в каких-нибудь тридцати саженях от неподвижного же крейсера,
попали только по шестому выстрелу из современной шестидюймовой пушки Кане,
снабженной оптическим прицелом Перепелкина. ("Рсско-японская война", книга
3-я, выпуск IV, стр. 425.) +2 В показании капитана 2-го ранга Семенова,
какое он давал следственной комиссии, имеются такие строчки: "Я пополз
обратно и, добравшись до дивана, лег на него в полном изнеможении".
+3 В цитированной раньше книге "Русско-японская война", на стр. 431 по
поводу бунта имеется скромное признание старшего офицера Блохина: "Я должен
был спуститься с мостика и, не брезгуя никакими средствами, заставил людей
вернуться в погреб".
+4 Командир Лебедев умер в больнице в Сасебо +5 Разгром 2-й эскадры в
корне поколебал доверие русского народа к царю, но сам царь, однако, и после
этого не изменил своего отношения к адмиралу-неудачнику, не лишил
Рожественского своего прежнего расположения.
О6 этом говорит следующая телеграмма, посланная царем через четыре дня
после боя: "Токио. Генерал-адъютанту Рожественскому. От души благодарю вас и
всех чинов эскадры, которые честно исполнили свой долг в бою, за
самоотверженную их службу России я мне. Волею всевышнего не суждено было
увенчать ваш подвиг успехом, но беззаветным мужеством вашим отечество всегда
будет гордиться. Желаю вам скорого выздоровления, и да утешит вас всех
господь. Николай. 28 мая 1905 г.". Так за Цусиму Рожественского благодарил
монарх, а вся Страна проклинала. Но впоследствии, когда в 1906 году адмирал
вернулся из плена в Россию, под давлением общественного мнения он был отдан
под суд. На суде он держал себя рыцарем, страстно защищал своих помощников
всю вину брал на себя и признавался:
"Прежде чем переименовать здесь все собранные против меня улики, я считаю
долгом установить, что, очнувшись от обморока, в котором я был перегружен на
"Буйный", я уже не впадал в беспамятство до сегодня. Свидетели.
показывавшие, что я бредил, ошибались..." И еще он сказал в
Заключительном слове:
"Целым рядом свидетельских показаний неоспоримо установлено, что
"Бедовый" сдан потому, что так приказал адмирал, который в ту пору
несомненно был в полном сознании..." Он был оправдан. Его не могли осудить:
он слишком много знал о закулисной стороне нашего флота, знал, будучи
начальником Главного морского штаба, о разных темных делах судостроения, в
которых были замешаны и высочайшие особы. А ведь революция тогда не была еще
подавлена окончательно. Кроме того, существовала Дума. Вот почему
обвинительная речь прокурора, генерала Вогака, в отношении Рожественского
превратилась в защитительную.
Клапье-де-Колонга, Филипповского, Леонтьева и Баранова приговорили к
увольнению со службы. Остальные офицеры были Оправданы.
Кстати нужно еще упомянуть об исторической ошибке. Капитан 2-го ранга
Семенов, вернувшись из плена, опубликовал в прогрессивной газете "Русь" свои
записки "Расплата". Вскоре они вышли под тем же заглавием отдельной книгой.
В этих записках он сетует на штабных чинов, говоря, что они все скрывали от
него, и что он находился на корабле, почти как пассажир.
Но тут Семенов, как обычно, схитрил, чтобы придать своей книге характер
объективности. Конечно, он знал обо всем больше, чем нужно, ибо адмирал
считал его своим другом. В дальнейшем он выгораживает и Рожественского, и
штаб, и самого себя. Благодаря тому, что "Расплата" первоначально печаталась
в "Руси", и все другие передовые газеты того времени отнеслись к
Рожественскому более или менее снисходительно, считая его чуть ли не своим
человеком, тогда как консервативная пресса, наоборот, яро нападала на него.
А на самом деле это был на редкость реакционный адмирал. Когда эскадра
стояла у Мадагаскара, вот что он писал своей жене в письме от 20 февраля
1905 года, опубликованном впоследствии в журнале "Море", (1911 г., № 6, стр.
52):
"...а что за безобразия творятся у вас в Петербурге и в весях Европейской
России. Миндальничанье во время войны до добра не доведет. Это именно пора,
в которую следует держать все в кулаках и кулаки самые-в полной готовности к
действию, а у вас все головы потеряли и бобы разводят. Теперь именно надо
войском все задушить и всем вольностям конец положить:
запретить стачки самые благонамеренные и душить без милосердия главарей".
В отставке Рожественский безвыездно вел замкнутую жизнь в Петербурге и
был привязан к своей квартире, как пугающийся ясного света филин к своему
дуплу. "Я-черный ворон",-мрачно повторял адмирал слова сумасшедшего мельника
из оперы "Русалка". Мания величия не покидала Рожественского, продолжавшего
презирать людей, пока жизнь его внезапно не оборвалась. В ночь под 1 января
1910 года у него на квартире в тесном кругу готовилась традиционная пирушка.
По-праздничному был сервирован стол, но бокал хозяина так и не поднялся
навстречу новому году. За игрой в карты с гостями "черный ворон" Цусимы
по-адмиральски разволновался, задергался, посинел и, свалившись со стула,
...Закладка в соц.сетях
