Жанр: История
Цусима
... на поставленный
вопрос.
- Тут с трехкопеечной логикой можно понять, насколько эти транспорты
свяжут нашу эскадру. Если бы какой-нибудь боксер перед боем навешал на себя
чемоданы с бельем или провизией, то это показалось бы всем самой дикой
нелепостью. Ему пришлось бы и свои чемоданы поддерживать и драться.
Наверняка можно сказать, что он будет разбит. А мы, захватив с собою
транспорты, уподобились именно такому боксеру.
- Адмирал до многого не додумался, - подхватил Васильев.
- Вы посмотрите, как построена сейчас наша эскадра. Боевые суда идут
двумя кильватерными колоннами. Между ними держатся транспорты и миноносцы.
Насчет разведки мы ничего не предпринимаем. На наших кораблях горят огни.
Мы находимся почти у самых берегов Японии. Ночь темна. Такой походный
порядок - самый благоприятный для неприятельских миноносцев. Вы только
представьте себе, что может случиться, если в данный момент японцы поведут
против нас минную атаку? Пусть только два миноносца их прорвутся в середину
нашей эскадры - и вот вам катастрофа. Они совершенно безнаказанно могут
топить наши корабли. А мы даже не будем иметь возможности отражать атаку,
ибо нам пришлось бы стрелять друг в друга.
Я сказал:
- Это каждому матросу ясно.
- Но для Рожественского вот не ясно. А всякие советы или мнения со
стороны младших флагманов и командиров судов он не признает. Он всех их
считает баранами, а самого себя - гением. Ведь за одно лишь то, что наши
броненосцы так перегружены углем и запасами, он должен бы пойти под суд.
Броненосец "Орел" имеет тысячу семьсот тонн перегрузки. Одной лишней воды
нами взято триста пятьдесят тонн. Для чего? Чтобы уменьшить непотопляемость
судна, да? Ко многим своим глупостям он прибавил еще одну, направив эскадру
через Корейский пролив.
Васильев приподнял правую руку и, потрясая передо мной тетрадью, словно я
во всем был виноват, добавил:
- К сожалению, за всю эту преступную авантюру будут расплачиваться не
одни только адмиралы, а все мы, весь наш народ. Если только японцы не
угробят нас с вами раньше времени, вы увидите, что будет, с какой
фатальностью вскроются все недочеты русского флота. Впрочем, к черту все эти
рассуждения! В данных условиях мы с вами все равно ничего не можем изменить.
Бросив тетрадь в чемодан, Васильев склонил голову над столом и задумался.
Усталые глаза долго смотрели в угол каюты, лицо приняло выражение досады
и боли. Казалось, он забыл о моем присутствии.
Кто-то пробежал по офицерскому коридору, громоздко стуча каблуками сапог.
- Знаете, что, - нарушил я молчание, - эта война очень напоминает
неудачную Крымскую кампанию. Там с эскадры пришлось снять все оборудование,
пушки и, наконец, людей для защиты крепости. Затем опустошенную эскадру
вынуждены были потопить у входа в гавань. То же произошло и в Порт-Артуре:
так же сняли с эскадры пушки и весь личный состав, так же без боя потопили
свои корабли.
Васильев, вскинув голову, вдруг оживился:
- Совершенно верно. Я думаю, что и в общественных настроениях история
повторится. Нужна была Крымская кампания, чтобы все поняли - так больше жить
нельзя. Россия с ее, по выражению Герцена, крещеной собственностью зашла в
тупик. Тогда лучшая часть общества заволновалась. Начались крестьянские
восстания. Закончилось это освобождением крестьян от крепостной зависимости.
То же произойдет и после этой войны, в особенности после разгрома нашей
эскадры, на которую теперь возлагают все надежды. Для всех станет ясно, куда
завели нас наши бездарные правители. Революция неизбежна. Она уже началась.
Я распрощался с Васильевым и забрался на задний мостик. По времени давно
уже должна была взойти луна, но она где-то скрывалась за черным пологом
облаков.
По-прежнему было темно.
Японцы не показывались. Вероятно, они решили встретить нас в узком месте
пролива, у самых своих рубежей. Я смотрел вперед, по курсу, в ночную мглу и
думал: что в данный момент делает командующий японским флотом адмирал Того?
Какой удар готовит он для нашей эскадры? Наша судьба зависела теперь от его
умения распорядиться морскими силами. Кто он такой, этот уже в достаточной
степени прославленный человек? Действительно ли он великий флотоводец, или
засиял блеском славы только потому, что уж слишком бестолковы были
руководители в русском флоте? У нас на корабле очень мало знали о нем.
Известно было лишь то, что он кончил высшее военно-морское училище в Англии,
плавал на английских кораблях, великолепно перенял все их морские традиции.
Однажды мы с Васильевым рассматривали его фотографический портрет,
напечатанный в одном английском журнале. На этой фотографии он был снят в
полной парадной форме, с орденами на груди, с лентой через плечо, с вензелем
на фуражке. Наряд на нем был такой же, какой носят во флотах европейских
стран. И в пожилом лице его с мелкими морщинами, с толстой верхней губой, с
острой седеющей бородкой мало было японских черт, если не считать
характерного разреза глаз. В этом журнале была напечатана статья о нем. Из
нее мы вычитали, что он выше обычного роста японцев, хорошо сложен, но
немного сгорблен. Дальше сообщалось, что у него большая голова правильной
формы и что он никогда не расстается с трубкой. Автор статьи ничего не
рассказал об адмирале Того по существу, но много рассыпал восторгов, называя
его добродушнейшим и благороднейшим человеком и гениальным военачальником.
Совсем по-иному отнесся к нему французский журнал, который, отдавая дань
таланту адмирала Того, охарактеризовал его, как человека хитрого, коварного
и жестокого.
Неугомонный ветер свежел, становился более упругим и не только тормошил
море, заставляя его угрюмо ворчать, но и разрывал, взлетая, черные, как
сажа, облака. В глубине неба показался кривой обрезок ущербленной луны.
Тусклым сиянием заблестели круто изогнутые спины волн, яснее обозначились
контуры кораблей. На минуту мое внимание привлек обрезок луны. Он был похож
на золотой козырек. Из-под него, внося в сознание какое-то смутное
беспокойство, смотрела на нас звезда, словно сверкающий зрачок в дрожащих
паутинно-тонких ресницах.
Мои мысли вернулись к эскадре. Перегруженная углем и запасами, измученная
походом и дезорганизованная духом безверия, она медленно двигалась к
пропасти. Это понимали все, начиная с любого командира и кончая последним
гальюнщиком. И все-таки мы не повернули обратно. Почему? Потому что младшие
флагманы не противодействовали командующему, а судовые командиры не
осмеливались возражать младшим флагманам, а офицеры не могли ослушаться
командиров, а кондукторы, боцманы, капралы и матросы просто были не в счет.
Казалось, никто уже не мог предотвратить приговора истории. Все люди
находились на своих местах, все исполняли свои обязанности. Из труб
вываливал дым, под кормой вращались винты, бурля незнакомые воды. И корабли,
черные и молчаливые, с видом бесстрастного покоя шли вперед, чтобы
похоронить в пучине чужого моря славу Российской империи и последнюю надежду
нашей маньчжурской армии.
Мы прошли более восемнадцати тысяч морских миль. Осталось каких-нибудь
трое суток ходу - и мы будем во Владивостоке. Но до него никогда еще не было
так далеко, как теперь. Чтобы попасть на родную землю, мы должны пройти
через страшные ворота смерти, какими являлся для нас Цусимской пролив.
ПРИМЕЧАНИЯ +1. Этот факт отмечен в дневнике командира крейсера "Аврора"
капитана 1-го ранга Егорьева: "Отвратная солонина 2-й эскадры была заготовки
Морского госпиталя в Кронштадте. 12 бочек за борт, 13-я более или менее
годная".
("Морской сборник" NN 8 - 9 за 1915 год.) +2. Впоследствии выяснилось,
что консул зря наболтал: никакого японского флота на рейде Сингапура не
было.
+3. На следствии старший офицер показал, что он не успел доложить о
претензии машиниста. (См. "Действие флота", отдел IV, книга 3-я, стр.
146).
+4. Носси-Бэ 20 января 1954 г. Дорогой Петя!
... Растлевающим образом действует на всех офицеров эскадры сильное
влечение сердечное нашего адмирала к старшей сестре милосердия Сиверс; почти
каждый день она и племянница адмирала, Павловская, обедают у адмирала
наверху, причем с племянницей адмирал совсем не разговаривает, а сидит все
время с Сиверс. Вчера был день рождения Сиверс. Так адмирал послал
флаг-офицера с огромным букетом на "Орел" к ней; она и Павловская приехали к
нам на "Суворов" и обедали у адмирала; музыка гремит туш и т.
д., поздравления, шампанское и т. д. Переписка ведется оживленная
ежедневно; мне несколько раз приходилось отвозить письма, когда бывал
дежурным офицером. Для этого обыкновенно посылается специальный дежурный
катер с дежурным офицером. Обмен цветами происходит тоже довольно часто.
Как-то раз губернатор (в Носси-Бэ) прислал адмиралу огромное какое-то
растение в кадке. Адмирал сейчас же отрядил вахтенного флаг-офицера
перегрузить это растение на дежурный катер и отправить на "Орел". Во время
перегрузки сломалась одна ветка, так адмирал так разнес несчастного
Свербеева, который и был как раз вахтенным флаг-офицером. Вообще все это
сильно действует в отрицательную сторону на офицеров; его странная
недоверчивость к другим; что никто ничего не знает и не понимает, кроме него
и т. д. ...целую твой брат Д. Головнин.
(Центральный Государственный Военно-Морской Архив. Фонд 763, дело 316,
1904 - 1905 гг., письма мичмана Д. Головнина с флагманского броненосца
"Суворов".) +5. В одном из писем своему отцу младший минный офицер
броненосца "Суворов" лейтенант Вырубов сообщил следующее о нашем бунте: "На
"Орле" на пасхе был небольшой беспорядок, адмирал поехал туда и навел на них
порядочного страху, орал он, как никогда, и наговорил таких вещей и в таких
образных выражениях, что доставил нам развлечение по крайней мере на сутки.
Ю. и Ш. страшно влетело, попало и офицерам" (Архив войны шкаф N 4, дело N
305.) +6. О своем разговоре с командующим эскадрой адмирал Небогатов в
показании перед следственной комиссией написал следующее:
"26 апреля в море, у берегов Аннама, мой отряд присоединился к эскадре
Рожественского; тотчас же сигналом я был приглашен к адмиралу, который,
встретив меня на верхней палубе, провел в адмиральскую столовую, где мы и
беседовали в присутствии чинов его штаба; беседа эта имела вид общего
частного разговора, так как предметом ее были вопросы совершенно
постороннего содержания, ничего общего не имеющие с предстоящим делом.
Сначала я полагал, что адмирал не желает в присутствии чинов своего штаба
говорить со мною о предстоящих действиях и что он пригласит меня к себе
отдельно для деловых разговоров, но этого не случилось, так как через
полчаса такой частной беседы адмирал отпустил меня...
Во время разговора с адмиралом Рожественским, между прочим я ему сказал,
что имел намерение, в случае не состоявшегося свидания с ним идти во
Владивосток самостоятельно Лаперузовым проливом но эти мои слова он
пропустит мимо ушей и не поинтересовался никакими деталями. Это был
единственный раз, когда я виделся с адмиралом Рожественским, так как с тех
пор он ни разу не приглашал меня к себе и не был ни разу на моих судах. Ни о
каком плане, ни о каком деле мы с ним никогда не говорили: никаких
инструкций или наставлений он мне не давал". ("Русско-японская война" книга
3-я, выпуск 4, стр. 49 - 50.) +7. Если командир Юнг, как бывший марсофлотец
плохо разбирался в сложной технике новейшего броненосца, то это еще не
значит, что он не понимал и глупой затеи овладеть Японским морем. Он заранее
предвидел печальный конец 2-й эскадры. Но об этом, будучи человеком
замкнутым, он никому из своих офицеров не говорил и в одиночестве переживал
трагедию. В моем распоряжении имеются его письма, которые он посылал с пути
своей родной, сестре, Софии Викторовне Востросаблиной.
Вот что им было написано с Мадагаскара от 28 декабря 1904 года:
"Что с нами будет дальше - пока ничего неизвестно. Мое личное мнение, что
как было безумно отправлять нашу сравнительно слабую силу из Кронштадта, так
и теперь безумно посылать дальше, когда весь наш флот на Востоке уничтожен и
мы ничего сделать не можем с нашими старыми судами, которые взяты для счета,
за исключением пяти новых броненосцев. Это слишком мало, чтобы иметь перевес
над японцами и их отрезать. Вот к чему привела наша гнилая система - флота
нет, а армия тоже ничего не может сделать..." Из письма от 2 января 1905
года:
"Вот действительно будет истинное счастье для бедной России, когда
закончится война, так бессмысленно начатая благодаря слабоумию и
недальновидной политике. Как было больно и жалко смотреть и слушать нашего
принципала, провожавшего нас в Ревель и говорившего, что мы идем сломить
упорство врага и отомстить за "Варяга" и "Корейца". Сколько в этих словах и
детского, и наивного и какое глубокое непонимание серьезности положения
России..." Из письма от 2 марта:
"Надо признать, что кампания проиграла и бесполезно продолжать ее. Это не
простая победа японцев, а победа грамоты над безграмотностью: в Японии нет
ни одного человека неграмотного, тогда как Россия одна из самых неграмотных
стран. Наши верхи всегда думали, что в этом вся сила России, ну а дело-то
теперь показало другое..." +8. Впоследствии выяснилось, что не только
командиры судов, но даже младшие флагманы не знали, каким проливом поведет
Рожественский эскадру.
Это держалось в величайшем секрете от непосредственных участников похода
на Дальний Восток. Но зато точно знали путь нашей эскадры в Петербурге,
знали за несколько месяцев до сражения. Старший флаг-офицер, лейтенант
Свенторжецкий, в частном письме, адресованном Павлу Михайловичу Вавилову,
штабс-капитану по адмиралтейству, младшему делопроизводителю Главного
морского штаба писал из Носси-Бэ: "В этом сражении из-за недостатка
тактической подготовки мы понесем немало потерь, которые еще увеличатся при
прорыве мимо Цусимы, базы японского минного флота". Это письмо не полностью,
без указания адресата, напечатано в шестой книге "Русско-японская война", а
затем целиком опубликовано в томе шестьдесят седьмом исторического журнала
"Красный архив", 1934 г.
+9. В своем показании в следственной комиссии контр-адмирал Небогатов
написал о Рожественском: "Многие командиры на языке адмирала имели прозвища,
граничащие с площадной бранью, и адмирал нисколько не стеснялся употреблять
эти прозвища громко на верхней палубе в присутствии судовых офицеров,
команды". (См. "Действия флота", документы, отдел IV, книга 3-я, стр. 51.)
+10. В книге "Путь к Цусиме" профессора П.К. Худякова приведены письма
нестроевых офицеров. Беру из них выдержки. Вот мнение инженер-механика А.Н.
Михайлова, плававшего на броненосце "Наварин": "Озлобление Рожественского
было неописуемо. Когда это с ним бывает, он выскакивает на палубу, и сперва
из груди его, как у зверя, вырываются дикие звуки; "у-у-у-у..." или
"о-о-о-". Присутствующим кажется, что этот рев должен быть слышен на всей
эскадре. А затем начинается отборная ругань" (стр.
211).
Мнение инженер-механика П. С. Федюшина, плававшего на "Суворове": "Это
очень суровый и свирепый господин. Что ни день, то новый арест для
кого-нибудь из офицеров, и за самые ничтожные поступки. Его зовут здесь...
(нехорошо)" (стр. 198).
Самые любопытные сведения о Рожественском встречаются в частной переписке
моряков со своими родственниками. Здесь авторы не стесняются говорить всю
правду.
Вот как отзывается о нем лейтенант П.Н. Шмидт в письме к жене своей от 17
октября 1904 года:
"Случай с Рожественским ("гулльский инцидент") внушает большие опасения и
подозрения. Я лично мало верю в то, что были миноносцы. Рожественский ушел
отсюда со всеми признаками буйного помешательства и полной неистовой
ненормальности, и, может быть, его выходка с рыбаками и была припадком его
неистового бешенства. Ведь он на Ревельском рейде стрелял из револьвера в
своего судового доктора, крича часовому "целься в башку", за то, что доктор
не громко кричал пароль, хотя отлично видел, что это его ждет доктор; нечто
в этом роде могло быть и с рыбаками".
Лейтенант барон Косинский (старший флаг-офицер штаба адмирала Фелькерзама
на "Ослябе") в письме на имя своей жены от 17 марта 1905 года говорит:
"Ничего... Погрузка угля отменена утром. "Суворов" не делает никаких
сигналов, ни телеграммы, ни выговоров, ни брани... Что такое случилось с
Рожественским? Он не болен, так как его видели сегодня сидящим на юте в
кресле. Может быть, нездоровится, и поэтому эскадра идет... без брани".
Это казалось ему удивительным потому, что пятью днями раньше - 12 марта,
проходя Индийским океаном, лейтенант барон Косинский писал жене совсем о
другом: "...невидимое для нас бешенство Рожественского делается
ощутительным, ибо и день и ночь работают телеграф и семафоры беспрерывно.
Редко мачты "Суворова", хотя на несколько минут, остаются без сигналов
флагами - и почти исключительно выговоры и угрозы, выговоры и угрозы".
Еще более резко отзываются о Рожественском младший минный офицер
броненосца "Князь Суворов", лейтенант Вырубов, в письмах к отцу:
"На других кораблях адмирал не бывал с ухода из России... Командиров в
офицеров считает поголовно прохвостами и мошенниками.
Адмирал продолжает самодурствовать и делать грубые ошибки. Мы все давно
уже разочаровались в нем и путного ничего от него не ждем. Это продукт
современного режима, да еще сильно раздутый рекламой. Карьера его чисто
случайного характера. Может быть, он хороший придворный, но как флотоводец
- грош ему цена". (Архив войны, шкаф N 4, делоN 305.) Старший артиллерист
флагманского броненосца "Князь Суворов", лейтенант П.Е. Владимирский, в
письмах своей жене, Софии Петровне, пишет:
От 3 ноября 1904 года. - "Рожественский продолжает разделывать всех под
орех..." От 20 сентября. - "Наш адмирал, видимо, никуда не собирается
уезжать (я думал, что он снова уедет в Петербург), кричит во всю и очертовел
всем изрядно".
От 4 октября. - "Адмирал продолжает ругаться и довел своими фитилями
Базиля (прозвище старшего офицера, капитана 2-го ранга Македонского 2-го) до
того, что и тот стал бросаться на всех, как собака".
От 13 декабря. - "Ведет себя (адмирал) весьма неприлично и, чтобы
передать что-нибудь на передний мостик командиру, орет своим флаг-офицерам:
"передайте в кабак то-то или передайте этому дурачью на передний мостик",
и все в этом роде".
От 8 января 1905 года. - "Адмирал, кажется, скоро совсем спятит: по ночам
ему все чудятся ракеты, т.е. что атакуют миноносцы, а в обращении с
подчиненными дошел до того, что одного командира миноносца, капитана 2-го
ранга, схватил за шиворот. Вероятно, скоро начнет кусаться".
Для характеристики Рожественского автор этой книги должен прибавить еще
один штрих. На "Суворове" перед отправлением в плавание имелся большой запас
биноклей и подзорных труб. Но при каждой вспышке гнева адмирал разбивал их
то о матросские головы, то о палубу, а иногда просто выбрасывал за борт. А
так как эти происходило почти ежедневно, то ко времени стоянки у острова
Мадагаскар судно осталось без биноклей и подзорных труб. Рожественский
послал на имя управляющего морским министерством телеграмму от 3 февраля
1905 года N 45 с требованием:
"Прошу разрешения вашего превосходительства о высылке Главным
гидрографическим управлением для надобности эскадры: труб зрительных 50,
биноклей - 100". (Архив войны, шкаф N 4, дело N 10 стр. 131.) Если бы
адмирал захотел выразиться точнее, то пришлось бы написать, что эти бинокли
и подзорные трубы нужны ему для личных надобностей. Это было бы вернее.
+11 Адмирал Рожественский в письме из Носси-Бэ от 31 марта при знался
своей жене: "Колонга я извел вконец, случается плачет" (Журнал "Море" за
1911 год, N 6, стр. 64.)
Цусима. Книга 2, часть 1
Книга вторая БОЙ Часть первая ПОД ПЕРВЫМ УДАРОМ "Никто не думал, чтобы
поражение русского флота оказалось таким беспощадным разгромом".
"Перед нами не только военное поражение, а полный военный крах
самодержавия".
В. И. Ленин 1. ПРОТИВНИК НА ГОРИЗОНТЕ
На "Орле" отбило две склянки. Гул судового колокола не успел еще
замереть, как раздалась знакомая, тысячу раз мною слышанная, мелодия
утренней побудки. Это на верхней палубе играл горнист. Его щеки вздувались,
глаза неестественно пучились, когда он выводил длинные минорные звуки
сигнала. Сейчас же на палубах залились дудки капралов и старшин, послышались
окрики:
- Вставай! Койки вязать!
- Живо вставай!
- Протирай очи!
- Шевелись всеми суставами!
Те, что спали, на этот раз торопливо вскакивали со своих мест. В эту
тревожную ночь немногие из матросов пользовались подвесными койками,
большинство провели ее, прикорнув где попало Никто не раздевался. Быстро
бежали к умывальникам, чтобы наскоро освежиться холодной забортной водою.
Утро проходило, как обычно: завтракали, убирали палубы и другие
помещения.
Дул зюйд-вест на четыре балла. Над волнующимся морем подстерегающе висела
серая мгла. Медленно поднималось багровое солнце, словно распухшее от
напряжения.
Эскадра, разделенная на две колонны, шла девятиузловым ходом по курсу
норд-ост 50°, направляясь в Цусимский пролив. Строй ее был тот же, что и
накануне. Правую колонну возглавлял броненосец "Суворов" под флагом
вице-адмирала Рожественского, левую - броненосец "Николай I" под флагом
контр-адмирала Небогатова. Впереди строем клина двигались разведочные
крейсеры "Светлана", "Алмаз" и "Урал".
В начале шестое наши сигнальщики и мичман Щербачев, вооруженные биноклями
и подзорными трубами, заметили справа пароход, быстро сближавшийся с нами.
Подойдя кабельтовых на сорок, он лег на параллельный нам курс. Но так шел
он лишь несколько минут и, повернув вправо, скрылся в утренней мгле. Ход он
имел не менее шестнадцати узлов. Флага его не могли опознать, но своим
поведением он сразу наводил на подозрение, - несомненно, это был японский
разведчик. Надо было бы немедленно послать ему вдогонку два быстроходных
крейсера. Потопили бы они его или нет, но по крайней мере выяснили бы
чрезвычайно важный вопрос: открыты мы противником или все еще находимся в
неизвестности? А в соответствии с этим должна была бы определиться и линия
поведения эскадры. Но адмирал Рожественский не предпринял никаких мер против
загадочного судна +1.
Около семи часов с правой стороны, дымя двумя трубами, показался еще один
корабль, шедший сближающимся курсом. Когда расстояние до него уменьшилось до
пятидесяти кабельтовых, то в нем опознали легкий неприятельский крейсер
"Идзуми". Целый час он шел с нами одним курсом, как бы дразня нас.
Конечно, не напрасно он оставался у нас на виду. Это сказывалось на нашей
радиостанции, нервно воспринимавшей непонятный для нас шифр. то были
донесения адмиралу Того, извещавшие его, из каких судов состоит наша
эскадра, где мы находимся, с какой скоростью и каким курсом идем, как
построена наша эскадра. Адмирал Рожественский сигналом приказал судам правой
колонны навести орудия правого борта и кормовых башен на "Идзуми".
Но тем только и ограничились, что взяли его на прицел. А наши
быстроходные крейсеры и на этот раз ничего не предприняли.
На баке слышался разговор:
- Что же это герой "гулльского инцидента" смотрит там и не приказывает
открыть огонь по японцу?
- Да, хоть небольшой крейсер, а все же лучше, чем рыбацкие лайбы.
- Ничего вы не понимаете. Начни стрелять - японцы на других, судах
перепугаются и разбегутся. С кем тогда сражаться? И ордена не за что будет
получить.
Эскадра продолжала идти вперед тем же строем.
На верхней палубе я встретил инженера Васильева, передвигающегося при
помощи костылей. Мы остановились около борта, против офицерского люка.
Вокруг нас никого не было. Он заговорил со мною:
- Как и надо было ожидать, нам не удалось проскочить мимо японцев
незамеченными. Значит, скоро предстоит сражение. А раз так, то зачем же мы
продолжаем вести с собой транспорты? Пока не поздно, их можно отослать в
какой-нибудь нейтральный порт. Сделать это легко. Прежде всего нужно
отогнать японский крейсер. А тем временем транспорты воспользуются мглистой
погодой и скроются в морской дали, ничем не рискуя. От такого маневра будет
тройная польза: во-первых, уцелеют транспорты, во-вторых, наши крейсеры,
освобожденные от несения охраны ненужного в бою обоза, могут принять более
активное участие в предстоящем сражении, в-третьих, эскадренный ход наших
боевых судов увеличится с девяти до двенадцати узлов.
- Очевидно, Рожественский верит в свою победу, - сказал я.
- Такая глупая вера, не основанная на здравой логике в цифрах, нужна
только попам, а не командующему эскадрой.
Во время похода эскадры я неоднократно слышал вольные рассуждения
Васильева о морской тактике и стратегии. И каждый раз он удивлял меня своими
неопровержимыми доказательствами, критикуя боевые задачи эскадры.
От него я научился думать иначе. Иногда передо мною возникал вопрос: что
было бы, если бы вместо Рожественского эскадрой команд
...Закладка в соц.сетях
