Жанр: История
Прекрасная чародейка Петр Кукань 3.
...комнате, - возразил хозяин. - Но он
заказал полкувшина вина, я сам отнесу ему, когда работник достанет вино из подвала, и
если господин осмелится, он может за моей спиной проскользнуть в номер.
- Полагаю, что осмелюсь, - заявил Петр. - Как зовут этого лорда?
Трактирщик заглянул в книгу приезжих: молодой постоялец записался как некий
Любош из Либуши, а прибыл он будто из чешского города Прахатицы.
И вот, как легко предположить, Петр действительно "осмелился" - с той разницей,
что не проскользнул в комнату за спиной хозяина, а вошел первым, едва лишь повернулся
ключ изнутри, и, одарив удивленного юношу, стоявшего за дверью, сияющей улыбкой
бесстрашия и мужества, отвесил столь элегантный и низкий поклон, что даже провел по
полу петушиными перьями, украшавшими его шляпу.
- Пан из Либуши, я - Петр Кукань из Кукани, ваш соотечественник, - заговорил
Петр по-чешски. - Поелику же мне давно уже не доводилось беседовать на родном
языке, я позволил себе посетить вас, дабы заверить в горячей симпатии, а главное -
попросить у вас любезной услуги, которая, как вижу, вполне осуществима: вы один
располагаете двумя кроватями, тогда как я, тоже один, не имею ни одной.
И он широким жестом левой руки указал на две пузатые старонемецкие кровати,
придвинутые вплотную друг к другу и высоко застланные пышными перинами.
Любош из Либуши был юноша стройный, светловолосый и голубоглазый, на его
свежем, чистом лице не появилось еще и намека на усы. Своей нежной, полудетской
красотой он напомнил Петру его друга - предателя Джованни, умершего тринадцать лет
назад. Но сходство это было лишь внешним, ибо если Джованни в силу своего гнусного
характера имел обыкновение прятать глаза - то этот мальчик, Любош, устремлял свои
незабудковые очи прямо вперед, к цели, а очи у него были большие, круглые и как будто
смеющиеся, что говорило в его пользу. Зато улыбка его губ, которой он сопровождал
улыбку глаз, была в полной мере и откровенно злобной и яростной, и это говорило против
него. Выслушав Петра, он некоторое время молча мерил его ненавидящим взглядом,
затем, переведя свой голубой взор на трактирщика, который, поставив вино на столик
возле кроватей, поспешно отступил к двери, произнес на резком наречии немецкого
населения Шумавского леса:
- Я тебе, паточная душа, ясно и строго наказал, что желаю почивать один, и
запретил приводить сюда кого бы то ни было!
- Да я, ваша милость, никого и не привел, этот господин сам сюда ворвался...
Неуклюжая отговорка взбесила юношу, и без того раздраженного до крайней
степени.
- А кто ему проболтался, что в моей комнате лишняя кровать? - И подойдя к
трактирщику, юнец влепил ему здоровенную оплеуху. - Это чтоб ты знал впредь, что со
мной шутки плохи и мои приказы следует исполнять. А теперь убирайся и уведи этого
милостивого господина, я об него мараться не стану.
Повернувшись на каблуках, он сел за столик с намерением выпить вина; но не успел
он поднести руку к кувшину, как Петр схватил его за плечо и одним рывком поставил на
ноги.
- Иисусе Христе, господин Кукан! - жалобно вскрикнул трактирщик.
- Вон, - приказал ему Петр, после чего заговорил по-чешски, обращаясь уже к
юноше, который, бледный от боли, тщетно пытался высвободить свое плечо,
немилосердно стиснутое Петром. - Вот что, молодой человек, я беру назад просьбу,
только что высказанную мной, потому что вы не заслуживаете чести оказать услугу
порядочному человеку. Будет по-вашему - и вы останетесь один; я уйду, и вам об меня,
как вы выразились, мараться не придется. Но прежде я преподам вам урок, к сожалению,
несколько запоздалый, ибо если бы вам, надутому и себялюбивому мальчишке, его
преподали лет десять тому назад, урок сей пошел бы вам весьма на пользу. Но лучше
поздно, чем никогда.
С этими словами Петр уселся на стул, с которого поднял юнца, левой рукой
перегнул его через свое колено, а правой сильно шлепнул по заднице. Но - что это?..
Едва совершив сей жест, Петр вздрогнул и выпрямился, словно коснулся раскаленной
плиты, и в изумлении закусил губу - ибо то, на что опустилась его карающая десница, не
было, как он мог ожидать по зрелом рассуждении, твердой массой, состоящей из хрящей,
суставов, костей и крепких мышц, словом, оно не было обычным набором деталей,
свойственных мальчишеской "мадам Сижу", но чем-то очаровательно пухленьким,
упруго тепленьким и приятным на ощупь - короче, это было нечто такое, что по
тысячелетнему опыту и упражнениям, передаваемым из поколения в поколение, в
состоянии оценить ладонь мужчины с первого же прикосновения или шлепка.
"Салям алейкум, - подумал Петр, - если это мальчишка, то я - морская змея".
И разжав тиски, давившие мнимого юнца, Петр встал. Он собирался отпустить
парню пять, десять, а то и двадцать пять горячих, однако этого единственного шлепка
хватило, чтобы тонкое, красивое лицо Любоша налилось кровью - вот-вот лопнет.
Взглянув на Петра своими круглыми, полными слез глазами, лжеюноша прошептал на том
же языке, на каком к нему обращался Петр, то есть на чешском:
- Ну, ты за это будешь жрать говно!
Таковы-то были первые слова родной речи, которую Петр не слышал уже Бог весть
сколько лет. Но он с поклоном отвечал:
- Безусловно, и по праву - ибо справедливо, чтобы человек расплачивался не
только за действия, подсказанные ему злым намерением, но и за промахи, совершенные
по близорукости. Едва увидев вас, я должен был сообразить, что не себялюбие было
причиной вашего желания оградить свое уединение, а нечто совершенно иное, что
порядочный мужчина обязан уважать всегда и при любых обстоятельствах, а
следовательно, даже в наше гнусное время зверств и насилий. Единственным слабым
извинением может послужить мне, мадонна, то, что вы с поразительной убедительностью
держались в этом юношеском наряде, что ваши золотые волосы, подстриженные так, как
их носят самые высокородные кавалеры, естественнейшим образом гармонировали с
вашим лицом, - наконец еще то, что, хотя я не из слабых и играючи гну подковы, мне
стоило значительных усилий преодолеть сопротивление, которое вы мне оказали, когда я
перегибал вас через колено; все это утверждало меня в моем заблуждении. Но, рассуждая
по справедливости, в известной мере даже хорошо, что так случилось, ибо, если бы легко
было с первого взгляда понять, что вы не юноша, ваше переодевание лишилось бы
всякого практического смысла; а в нынешние времена опасно быть женщиной - и, что
еще хуже, одинокой женщиной, в чем я убедился собственными глазами не далее, как
нынче утром.
Говоря так, Петр хорошо подметил, как бешенство, искажавшее черты молодой
женщины, постепенно сменяется добрым расположением духа, и ее круглые глаза снова
улыбаются. Не желая, однако, злоупотреблять благоприятным воздействием своих слов,
Петр еще раз поклонился и добавил:
- А теперь позвольте, мадонна, пожелать вам покойного отдыха этой мирной,
тихой и теплой ночью.
Взявшись за шляпу, он двинулся было к двери, но светловолосая красавица
удержала его:
- Стой! Куда?
- Быть может, - ответил он, - найду где-нибудь пристанище на ночь, а нет - так
мне не впервой ночевать в гостинице "Под прекрасной звездой", как шутят французы,
когда им приходится проводить ночь под открытым небом.
- Это всегда успеется, - заявила молодая женщина. - Вы или кавалер, или
негодяй, третьего не дано. Если вы кавалер, то ваше общество будет мне только полезно;
если негодяй, то вы там, внизу, разболтаете, кто я такая, то есть одинокая женщина, и
тогда мою комнату возьмет штурмом целый полк пьяных мужланов. Нет, нет, избави Бог;
уж коли вы здесь, так и оставайтесь, и это не самое худшее из всего, что могло со мною
случиться, потому что - рыцарь вы или подлец, но вы забавны, и язычок у вас хорошо
подвешен, и мне приятно будет посидеть с вами за доброй закуской и славным вином.
Она бесшумно подошла к двери и рывком распахнула ее, так что трактирщик,
подслушивавший снаружи, ввалился внутрь.
Женщина сказала ему на своем немецко-шумавском наречии:
- Эй ты, паточная душа, если вякнешь хоть слово о том, что здесь разыгралось,
Вальдштейн велит прибить тебя за язык к воротам твоего трактира. Неси сюда еще
кувшин вина, и колбасу, и сало, и хлеб, да поворачивайся, пошел!
- Стало быть, между нами мир? - спросил Петр.
- Вовсе нет, просто перемирие, кавалер, потому что я - мстительная и злобная
дрянь, и если я кому сказала, что он мне поплатится, то и поплатится. Жизнь меня не
баловала, и потому не понимаю, с чего это я должна кого-то прощать. И я не простила
вам, Петр, но пока пусть все будет по-хорошему. Зовут меня Либуша, а так как я ничего
не боюсь и ни перед кем не остаюсь в долгу, то и прозвали меня Кураж*. [От
французского courage - отвага, смелость.]
Тут она подала Петру руку, маленькую, правда, и изящной лепки, но жесткую от
трудов.
Пока они дружно насыщались и болтали, Петр выяснил, что Либуша не знала
никогда ничего кроме войны, только войны и все время войны, а все, что было двенадцать
лет назад, до того, как война началась, казалось ей таким давним и нереальным, что она
едва ли уж верила, что так когда-то было. Вкус войны Либуша познала, в сущности, еще
до того, как она началась, еще до битвы на Белой Горе: по пути к Праге императорская
армия заняла ее родные Прахатицы и беспощадно вырезала все население, около полутора
тысяч человек. Вместе с другими жертвой солдатни пала и вся семья Либушиных
воспитателей, мирных горожан, которым некий чешский пан, настоящий граф, доверил
когда-то - за богатую плату - содержание и воспитание Либуши. Ибо она, да будет
известно пану Куканю, побочная дочь этого графа, так что половина крови у нее голубая;
какова вторая половина, она не знает и не стремится узнать, предполагая самое худшее.
Либуша избежала прахатицкой резни только потому, что ее несчастная приемная мать
успела переодеть ее мальчиком и велела бежать, что Либуша и сделала. Затем, до
шестнадцати лет, она, все время выдавая себя за мальчика, служила при лошадях в обозе.
Потом вышла замуж за драгунского ротмистра и, как верная жена, сопровождала его
всюду, где только назначали им квартиры или гарнизонную службу. Она ходила с мужем
во все битвы и участвовала во всех штурмах, и делала бы это со всей своей добродетелью
и по сей день, если б муж не пал под Прессбургом*. [Нынешняя Братислава.] Что было
дальше, до этого никому нет дела, и провались всякий, кто вздумал бы упрекать ее за то,
что она не из тех тонких барышень, что держат свой веночек на привязи, словно мясник
барана, и за то, что она научилась не вышивать шелком, а гадать на картах и по
стеклянному шару. А в общем, она может сказать, что война ей нравится и даже приносит
прибыль, потому что тут не соскучишься и каждый, у кого есть хоть капля соображения,
может славно заработать. Она сама, Либуша, за эти двенадцать военных лет сколотила
изрядную кучку желтеньких и беленьких монеток, которые, как хорошая хозяйка и
патриотка, держит в банке, в столице королевства, в златой Праге, куда время от времени
отправляет свои доходы через векселя, собрав сумму побольше. Главное дело - беречь
себя и держаться армии: нынче даже большие города, со всеми своими рвами, стенами,
башнями да валами, плохо защищают от военного люда, который шляется с места на
место, никого и ничего не щадя, и потому безопаснее присоединиться к нему и шататься
по свету вместе с ним. Ну, а что же пан Кукань? Как он воспользовался войной?
Петр ответил, что никак он не использует эту войну в своих интересах, не желая
строить свое благополучие на несчастье, постигшем народы Европы.
- Вот только сегодня, - добавил он, - я наткнулся в кустах по дороге на труп
обесчещенной и изуродованной крестьянки.
- Ну и что? - отозвалась Либуша.
- Ну и что! - повторил Петр. - Когда Каин убил Авеля, сам Бог проклял его. А
когда сегодня пятеро мародеров развлечения ради убивают крестьянскую девушку, Бог
молчит, а человек, более того, женщина только и находит, что сказать: "Ну и что?" В
этом-то все и дело, Либуша, и ни в чем более.
- А что мне было сказать? "Ай-ай-ай"? Или: "Ах, неужели?" Или: "Бедная
девушка!"? А может, мне следовало тут же броситься к попу и дать ему денег на панихиду
по ней? Вы вот - сделали так?
- Нет, - сказал Петр. - Оставим это, Либуша. Вы дочь нашего времени и не
можете чувствовать и мыслить иначе.
- И откуда вы знаете, что девчонку убили пять мародеров? Странно это как-то...
- Ничего странного.
И Петр в нескольких словах рассказал историю пятерых негодяев, поубивавших друг
друга, кроме последнего, которого покарал сам Петр, всадив ему пулю в голову и забрав
добычу.
- Иными словами, - подытожила Либуша, - лакомый кусочек, из-за которого
передрались эти бедняги, попал в добродетельные руки пана Куканя, и тот с
удовольствием хапнул его, хотя это и противоречит его принципам, - ведь, как пан сам
выразился, он не желает извлекать никакой выгоды из войны.
Так говорила Кураж и была чудо как хороша, когда, перестав играть мужскую роль,
сняла удобства ради свой кафтанчик и расстегнула ворот рубахи, отчего женская ее
натура стала полностью несомненной, уже не только на ощупь, но и на взгляд. Но чем
прелестнее и аппетитнее были ее губки, произносившие язвительные слова, тем сильнее
жег гнев грудь Петра, ибо какой же стоящий мужчина будет, подобно кроткой овечке,
сносить без раздражения, когда в глаза ему отрицают явное, да еще когда это делает
женщина, которая ему нравится?
- А что же мне было делать? - спросил он, не отдавая себе отчета, что прибег
почти к тем же словам, которыми Либуша реагировала на его упрек; вытащив из кармана
своих испанских панталон кошелек, отнятый у злодея, Петр бросил его на стол. -
Оставить его мертвому убийце? Или далеко обойти того, кто убил последнего сообщника,
и дать ему идти своей дорогой?
Либуша ответила:
- Если б я не знала, как вы поступили на самом деле, а слышала бы только ваши
речи, достойные образца добродетели, я бы подумала, что вы вернули деньги владельцу,
чье имя и адрес так красиво вышиты на кошельке: Иоганн Штер, Вайтнау. А ведь Вайтнау
лишь чуть в сторону от дороги в Кемптен.
- Этот самый Иоганн Штер, - возразил Петр, - без малейшего сомнения,
валяется на дне какого-нибудь оврага, и ему уже ничего не нужно.
- Правда, - согласилась Либуша. - Но в таком случае, будь я Петром Куканем,
мой первый путь в этом городе привел бы меня в ратушу, где я разыскала бы мэра города,
какого-нибудь магистрата или кастеляна замка и отдала бы свою добычу в их
официальные руки.
- Чтобы мэр города, магистрат или кастелян поделили ее между собой, - заметил
Петр. - Как бы не так. У меня есть свои принципы нравственности и порядочности, от
которых я не отступаю, но, надеюсь, я все-таки не дурак. Нет, Кураж. Один дукат я бросил
нищему, с прочими поступлю точно так же.
- Дайте их мне, - приникла к нему Либуша.
- Когда будете бедны, больны и беспомощны.
- Надеюсь, это будет не скоро. Ах, Петр, вы - самый пригожий и стройный парень
из всех, какие мне когда встречались. Хорошо, что вы не храбрец, каким был мой
ротмистр, что вы осторожны и избегаете опасностей, потому что жалко будет, если
пропадет ваша красивая кудрявая голова. Вы завиваете волосы щипцами или это свои
кудри? Право, Петр, вы похожи на святого Мартина, который приезжает к нам на белом
коне: художники изображают его писаным красавцем.
Петр резко отстранился от нее, ибо в груди его снова забушевало негодование.
- Это я-то осторожный?! - вскричал он. - Это я-то обабившийся недотепа,
избегающий опасностей?! Я, которого с семнадцати лет, когда меня должны были бросить
в гладоморню, и до сего дня окружают опасности?!
Либуша всплеснула руками и тоном, каким насмехаются над хвастливым
мальчишкой, воскликнула:
- Ах, его должны были бросить в гладоморню! Страшно подумать! Счастье еще,
что только должны были, да не бросили. И с той поры его окружают опасности... Не
говорите мне этого, Петр, не то я задним числом начну за вас тревожиться! Но как же вы
из всех своих ужасных несчастий ухитрились выйти без царапинки?
- Потому что я не тюфяк, но и не фанфарон, чтобы подставлять себя под удар там,
где не надо, - ответил он. - Впрочем, нельзя утверждать, что я вышел без царапинки. Я
лишился пальца - правда, по мнению профессиональных музыкантов, этот палец самый
неловкий из всех, какими Бог снабдил кисть человека, то есть безымянный, к тому же на
левой руке, но все же он был частью моего тела, а его оторвало выстрелом, и вот его нет у
меня, следовательно, я не совсем цел и никогда уже целым не буду.
Либуша посмотрела на его левую руку, которую он поднял, растопырив пальцы, и
удивленно округлила глаза:
- Как это нет безымянного?
Взглянул на свою руку и Петр - и тотчас закрыл глаза и снова открыл, чтобы
прогнать наваждение, но это не помогло: там, где уже добрых пятнадцать лет, а то и
больше, если быть точнее, между мизинцем и средним пальцем зияла брешь, которая со
временем несколько стянулась и уменьшилась, теперь как ни в чем не бывало торчал
безымянный палец, живой и здоровый, в точности такой, каким был до своей гибели, даже
со светлой полоской в том месте, где Петр носил когда-то алхимический перстень своего
отца. Петр тронул этот свой безымянный палец большим пальцем - нет, не отвалится;
попробовал щелкнуть им - щелкнул...
- Этого не может быть... - пробормотал он, но тут же волшебство рассеялось, все
стало по-старому, безымянный палец исчез, и осталась от него та же брешь да белый
неровный шрамик.
- Либуша, это плохие и опасные шутки, - сказал Петр. - Если вы знаете толк в
тайных чарах и магических фокусах, оставьте их при себе.
На это она возмущенно спросила, о каких чарах и фокусах он толкует? Господин
утомлен дальней дорогой и жарой, вдобавок выпил вина, вот и начались у него
галлюцинации, а теперь, сам во всем виноватый, обвиняет славную невинную Либушу в
недозволенном чародействе и в черной магии... Она просто поражена! Она-то считала
Петра человеком образованным и просвещенным, а он - видали? - верит в колдовство и
одобряет преследование и сжигание ведьм!
Петр вздохнул.
- Несколько дней тому назад, - медленно заговорил он с выражением
терпеливости, какое придают каменным лицам святых изваяний, - познакомился я с
неким жителем города Пассау; он жил и держал столярную мастерскую на улице, по
которой стражники водили ведьм в пыточную и обратно. Зрелище это, в детстве его очень
редкое, в последние годы стало до того частым, даже ежедневным, что он тронулся в уме
и поджег свой дом, который, как все дома на той проклятой улице, уже невозможно было
продать, никто не хотел покупать их. Потом взял он топор и пошел по свету бродячим
плотником. Он совсем отощал от голода и нужды, но был счастлив, что не слышит больше
воплей несчастных женщин. Эта война, Либуша, которая вам нравится и приносит вам
прибыль, эта война виной тому, что фанатизм и суеверия расцвели таким пышным
цветом, как никогда. Вы бросили мне обвинение в том, будто я одобряю преследование
ведьм, - но это такая чепуха, что я и опровергать ее не стану.
- Не станете, а сами опровергаете, - возразила Либуша, - да так, что чуть
челюсть не свихнули. Вы, Петр, умеете красно говорить, но вы говорили бы еще лучше,
если б думали, о чем говорите, и не давали бы волю языку. Вот вы проповедуете против
глупости и суеверий, а сами верите в колдовство и магию.
- Я верю в то, что вижу собственными глазами. А мои глаза увидели на моей левой
руке палец, который я потерял пятнадцать лет назад, - я видел его точно так, как мы во
сне видим несуществующие вещи и разговариваем с умершими или как путники в
пустыне видят вблизи города и оазисы, удаленные на тысячи миль. Не знаю, как вы это
сделали, но думаю - вы вызвали у меня какое-то временное помрачение чувств, которое,
быть может, объясняется совершенно естественным образом, но верно одно: этому фокусу
вы обучились отнюдь не в иезуитской школе для девочек; вот почему я употребил эти
слова - колдовство и магия.
- Как бы там ни было, - сказала Либуша, - но теперь уже вдвойне необходимо
оставить вас здесь заложником до утра, ибо если я допущу, чтобы вы там, в распивочной,
раструбили не только о том, что я женщина, но еще и о моих чародейных способностях,
- бедной, беззащитной Либуше пришел бы верный конец.
- В таком случае мне остается сделать вот что. - С этими словами Петр вытащил
шпагу из ножен, висевших на спинке стула, и положил ее вдоль стыка обеих кроватей. -
Так в подобных же ситуациях делалось в рыцарские времена. Под защитой рыцарского
меча дева спит рядом с рыцарем в большей безопасности, чем если бы она ночевала в
монастырской келье.
- Я не дева, а вдова, и это не меч, а колющее оружие, - заявила Либуша. - Но
ничего, вы мне нравитесь, и намерения у вас добрые. Доведите же до конца роль
галантного мужчины и отвернитесь ненадолго, чтоб я могла приготовиться ко сну.
Петр послушно отвернулся и потому не видел, как Либуша бросила в его недопитый
бокал крошечный шарик, отчего вино зашипело, и шарик растворился.
- Ку-ку! - воскликнула она потом, как кричат, играя в прятки.
Теперь она была в одной деревенской груботканой ночной рубахе, закрывавшей ее
всю от горла до пят. Ее босые ступни, видневшиеся из-под подола этого одеяния,
маленькие и розовые, казались детски беззащитными.
- Я смешная, правда? - сказала она, подходя вплотную к Петру.
- Смешон я, если мог хоть на секунду принять тебя за мальчика. - И Петр обнял
ее.
Либуша отвернула ворот рубахи, обнажив правое плечо, на котором синели следы
Петровых пальцев:
- Смотри, что ты мне сделал!
Петр был в состоянии, отнюдь не располагающем к выдумыванию остроумных
реплик, и потому он сказал коротко и просто:
- Мне очень жаль, Либуша!
И стал легонько, нежно целовать эти синяки, каждый в отдельности.
- Я знаю, ты вовсе не такой изнеженный и осторожный малый, как я тебя дразнила,
- прошептала Либуша. - Ты настоящий мужчина!
- Да, и это я сейчас докажу тебе. - Петр склонился к ее устам, но она увернулась.
- Не сейчас, - сказала она. - Сначала - последний глоток перед сном. - Она
подняла свой бокал. - За долгое перемирие между нами!
Не желая медлить, Петр залпом выпил вино. Либуша скользнула в кровать.
- Прежде всего убери эту дурацкую шпагу, - велела она вполголоса, зарывшись
головой в пухлую подушку.
Он охотно исполнил приказание.
- Но теперь, Либуша, никакого колдовства! - вскричал он, подходя к ложу.
Однако колдовство все-таки свершилось, ибо едва Петр произнес эти слова, как ноги
его подкосились, и потом уже ничего больше не было.
ДАМЫ И КОШКИ
Die Katzen hielt man fur die jenige Tiere, in
welche die Hexen sich am leichtesten verwandein
kimnien.*
[Кошки считались животными, в которых
легче всего могли превращаться ведьмы.]
Б. Эмиль Кёниг, "Процессы ведьм", с. 585
Когда Петр очнулся, то увидел себя в заточении, причем не в обычной кутузке, в
какие сажают бродяг, а в каменной камере, холодной и сырой, куда воздух поступал
только через единственное окошко, вернее, просто отверстие под потолком, столь узкое,
что даже малое дитя с трудом просунуло бы в него голову, да еще пересеченное железным
прутом. А на подоконнике этого отверстия сидела кошка, рисуясь черным силуэтом в
полосе лунного света, проникавшего в камеру, и вглядывалась во тьму узилища зелеными
огоньками своих глаз. Ноги Петра были забиты в колодки, вернее, они торчали в выемках,
выдолбленных в двух положенных друг на друга колодах; на руках его были оковы,
соединенные короткой цепью, и он полулежал на полу, прислонясь спиной к стене.
Влажные стены в белом свете луны казались мягкими и дрожащими словно студень. Петр,
шевельнувшись, загремел цепью, и кошка спросила голосом Либуши:
- Ты проснулся, Петр?
- С грехом пополам, - ответил тот.
- Как ты себя чувствуешь?
- Голова болит, прямо разламывается. Ты где?
Ибо, слишком смутно еще сознавая окружающее, он не понял, что это говорит
кошка. Она же вместо ответа спрыгнула с подоконника - слышно было, как мягко
стукнулись об пол ее лапки, и в тот же миг - Петр не в состоянии был подметить, когда
свершилось превращение, - уже не кошка, а Либуша стояла перед ним, в том самом
мужском костюме, в котором Петр впервые ее увидел.
- Либуша, будь добра, оставь ты свои фокусы, - попросил он. - Ты отлично
знаешь, они меня раздражают.
Либуша села на пол и прижалась к Петру, положила ему голову на плечо. У него
были все основания негодовать на нее, но когда луч луны, падающий сквозь окошко,
затрепетал в ее глазах, на ее сочных, вкусных губках, когда он ощутил аромат ее волос, им
невольно овладело приятное чувство.
- Будь все это только фокусы - еще бы ладно, - ответила она. - Правда, мне
пришлось превратиться в кошку, а то я к тебе не пробралась бы. Но на этом и кончается
всякое колдовство.
- Значит, темница настоящая? Это не сон?
- Настоящая. И оковы настоящие, и колодки на ногах, и утром тебя должны
казнить. Но ты не бойся, я тебя не оставлю.
- За что же меня казнить? Я тут совсем чужой, и ничего дурного не сделал.
Либуша вздохнула, и лунные блики в ее глазах погасли - она опустила веки.
- Ах, сделал, Петр, сделал, и увяз ты в этом по уши! Ведь ты оставил себе кошелек,
набитый золотом убитого Штера, что похвально и разумно, если не считать того, что ты
не собирался сам воспользоваться этими пистолями и подарил один из них нищему. Как
вообще мог ты продержаться в этом мире, когда ты такой ужасно, невозможно
добродетельный, когда эта твоя добродетельность заставляет тебя вытворять подобные
безрассудства? Ты не сообразил, не подумал, не представил себе, до чего насторожатся
люди, когда шелудивый, вшивый калека вытащит из кармана монету, такую, что если б он
кинул ее оркестру, музыка играла бы до самого утра?
- Правда, об этом я не подумал. Что же стало с этой монетой?
Либуша рассказала, как нищий отправился в распивочную трактира "Золотые весы",
и трактирщик, как и следовало ожидать, тотчас взял его в оборот - откуда, мол, у тебя
такое богат
...Закладка в соц.сетях
