Жанр: История
Персидские письма
...роиграть такое прекрасное пари!
______________
* 1717 года.
Когда мне стало известно, что испанский флот высадил десант на
Сардинии, я решил, что он ее завоюет: я так и сказал, и мои слова оказались
истиной. Возгордившись этим успехом, я добавил, что победоносный флот
произведет высадку и в Финале{359}, дабы завоевать Миланскую область. Так
как мысль эта вызывала возражения, я решил поддержать ее с честью: поспорил
на пятьдесят пистолей - и снова проиграл, потому что подлец Альберони,
нарушив договоры, послал испанский флот к Сицилии{359} и надул сразу двух
великих политиков - герцога Савойского и меня.
Всем этим, сударь, я был приведен в такое замешательство, что решил
впредь только предсказывать и никогда не держать пари. Когда-то у нас в
Тюильри совсем неизвестен был этот обычай, а покойный граф де Л.{359} и
вовсе не выносил пари. Но с тех пор как в нашу среду затесалась куча
франтов, мы совсем сбились с толку: стоит только открыть рот, чтобы сообщить
какую-нибудь новость, как уж кто-нибудь из этих вертопрахов предлагает пари.
Намедни, только я открыл было свою рукопись и надел на нос очки, а уж
некий хвастунишка, воспользовавшись паузой между первым и вторым моим
словом, сказал мне: "Держу пари на сто пистолей, что - нет". Я сделал вид,
что не обратил внимания на эту выходку, и, повысив голос, продолжал:
"Господин маршал де ***, узнавши о том..." - "Это неправда, - сказал
молокосос, - у вас всегда нелепые новости; во всем, что вы говорите, нет ни
капли здравого смысла".
Прошу вас, милостивый государь, сделать мне удовольствие: одолжить мне
тридцать пистолей, ибо, скажу вам по совести, эти пари совсем разорили меня.
Посылаю вам копии с двух писем, написанных мною министру.
Имею честь быть, и проч.".
ПИСЬМА ВЕСТОВЩИКА К МИНИСТРУ
"Ваша Светлость!
Я преданнейший слуга Его Величества. Именно я поручил одному из моих
друзей осуществить возникшую у меня идею о книге, которая должна доказать,
что Людовик Великий был величайшим из всех государей, заслуживших название
"Великий". Я уже давно тружусь над другим произведением, которое еще больше
прославит Францию, если Ваша Светлость соблаговолит выдать мне привилегию: я
намереваюсь доказать, что с самого возникновения нашего государства французы
никогда никем не были побеждены и что все, что говорилось до сих пор
историками о наших неудачах, является самой настоящей клеветой. Мне то и
дело приходится исправлять ошибки историков, и я льщу себя надеждой особенно
блеснуть в критической части моего труда.
Имею честь быть, Ваша Светлость, и проч.".
"Ваша Светлость!
Лишившись его сиятельства графа де Л., умоляем Вас: окажите милость
разрешить нам избрать нового председателя. На наших собраниях возникают
беспорядки, и государственные дела не обсуждаются уже так тщательно, как
прежде; наша молодежь совершенно не считается со старшими и не признает
никакой дисциплины: это - сущее Ровоамово сборище{360}, где молодые люди
задают тон старикам. Тщетно говорим мы им, что были мирными обладателями
Тюильри еще за двадцать лет до того, как они родились; они, кажется, в конце
концов нас прогонят, а мы, будучи вынуждены покинуть места, где столько раз
взывали к теням наших героев, станем собираться для беседы в королевском
саду или в каком-нибудь еще более уединенном месте.
Имею честь быть, и проч.".
Из Парижа, месяца Джеммади 2, 7-го дня, 1719 года
ПИСЬМО CXXXI. Реди к Рике в Париж
Одним из вопросов, которые особенно занимают меня по моем приезде в
Европу, является история и происхождение республик. Как тебе известно,
большая часть азиатов не имеет даже понятия об этом роде правления, и у них
не хватило воображения представить себе, что на земле вообще возможно
какое-либо иное правление, кроме деспотического.
Первые известные нам правления были монархическими; только случайно и
по прошествии многих веков образовались республики.
Когда потоп опустошил Грецию, ее населили новые обитатели. Почти все
они вышли из Египта и ближайших азиатских областей, а так как странами этими
управляли цари, то народы, вышедшие оттуда, управлялись и в Греции таким же
образом. Но когда тирания этих государей стала слишком тягостна, ярмо было
сброшено, и из обломков многих царств возникли те самые республики, которые
принесли расцвет Греции - единственной культурной стране среди варваров.
Любовь к свободе, ненависть к деспотам долго ограждали независимость
Греции и далеко распространили республиканский образ правления. Греческие
города нашли себе союзников в Малой Азии; они основали там колонии, столь же
свободные, как и они сами, и эти колонии явились для них оплотом против
нападений персидских царей. Это еще не все: Греция заселила Италию; Италия -
Испанию и, может быть, Галлию. Известно, что великою Гесперией{361}, столь
славившейся у древних, называлась вначале именно Греция, которую ее соседи
считали страною счастья. Но греки, не находившие этой страны у себя,
направились искать ее в Италию; итальянцы с той же целью двинулись в
Испанию, испанцы - в Бетику{361} или Португалию, так что все эти области
носили у древних имя Гесперии. Греческие колонии приносили с собою тот дух
свободы, который они усвоили в своей прекрасной стране. Поэтому в те
отдаленные времена не существовало монархий ни в Италии, ни в Испании, ни в
Галлии. Ты скоро увидишь, что народы Севера и Германии были не менее
свободны, и если мы и находим у них какие-то следы царской власти, то только
потому, что принимаем за царей тех, кто стоял во главе армий или республик.
Так обстояло дело в Европе; что же касается Азии и Африки, то они
всегда находились под гнетом деспотизма, за исключением нескольких
упомянутых мною малоазиатских городов и республики Карфагена в Африке.
Мир был поделен между двумя могущественными республиками - Римской и
Карфагенской. Возникновение Римской республики хорошо известно, зато о
происхождении Карфагена мы не знаем решительно ничего. Совершенно не
известна последовательность африканских царей после Дидоны и то, как они
лишились власти. Необычайный рост Римской республики был бы великим счастьем
для мира, если бы там не существовало несправедливого различия между
римскими гражданами и побежденными народами, если бы правителям провинций
предоставляли меньшую власть, если бы соблюдались священные законы,
установленные для устранения их тирании, и если бы правители не пользовались
для принижения законов теми самыми богатствами, которые они накопили
благодаря своей несправедливости.
Свобода создана, по-видимому, для европейских народов, а рабство - для
азиатских. Римляне тщетно предлагали каппадокийцам{362} этот драгоценный
дар: низкий народ кинулся навстречу рабству с такою же поспешностью, как
другие народы - навстречу свободе.
Цезарь уничтожил Римскую республику и подчинил ее самодержавной власти.
Долго стонала Европа под властью военного и насильственного управления,
и римская мягкость сменилась жестоким гнетом.
Между тем с Севера появилось множество неведомых до того народов;
бурным потоком разлились они по римским провинциям, и так как завоевать эти
провинции оказалось делом столь же легким, как и разграбить их, нахлынувшие
народы расчленили империю и основали ряд государств. Народы эти были
свободны и настолько ограничивали власть своих королей, что те были,
собственно говоря, всего лишь вождями или военачальниками. Оттого
образованные ими государства, хотя и зиждились на силе, вовсе не ощущали
ярма победителя. Когда азиатские народы, вроде турок или татар, совершали
завоевания, они, будучи сами подчинены воле одного повелителя, помышляли
только о том, чтобы доставить ему новых подданных и с помощью орудия
утвердить его насильственную власть. Народы же северные, будучи свободными в
собственных странах, отнюдь не предоставляли своим вождям большой власти в
завоеванных римских провинциях. Некоторые из этих народов, как, например,
вандалы в Африке, готы в Испании, даже смещали своих королей, если были ими
недовольны, у других же народов власть государя была ограничена множеством
различных способов: эту власть разделяло с ним большое число сеньеров; войны
предпринимались только с их согласия; военная добыча делилась между
военачальником и воинами; не существовало никаких поборов в пользу государя;
законы издавались народными собраниями. Вот основные начала всех этих
государств, образовавшихся из обломков Римской империи.
Из Венеции, месяца Реджеба 20-го дня, 1719 года
ПИСЬМО CXXXII. Рика к ***
Месяцев пять-шесть тому назад я сидел как-то в кофейне; я заметил там
довольно хорошо одетого дворянина, которого внимательно слушали
присутствующие Он говорил о том, как приятно жить в Париже, и сетовал, что
обстоятельства вынуждают его прозябать в провинции. "Я получаю пятнадцать
тысяч ливров годового дохода с имения, - говорил он, - но я предпочел бы
иметь только четверть этого состояния, зато наличными. Как я ни прижимаю
своих фермеров, как ни взыскиваю с них судебным порядком, я добиваюсь этим
только того, что они становятся еще несостоятельнее: никогда мне не
удавалось получить с них хоть сто пистолей сразу. А вот если бы я задолжал
десять тысяч франков, мое имение описали бы и я бы пошел по миру".
Я ушел, не обратив особого внимания на его слова, но вчера, снова
очутившись около той кофейни, я вошел в нее и увидел там хмурого человека с
бледным и худым лицом, который, задумавшись, мрачно сидел в кругу пяти-шести
собеседников. Потом он вдруг заговорил. "Да, господа, - сказал он, возвысив
голос, - я разорен{363}; мне больше нечем жить, потому что у меня в
настоящее время двести тысяч ливров банковыми билетами и сто тысяч экю
серебром. Я в ужасном положении; считал себя богатым и вдруг оказался ни при
чем. Если бы по крайней мере у меня было именьице, куда я мог бы удалиться,
то я бы знал, на что жить; но у меня нет ни клочка земли".
Случайно я повернул голову и увидел другого человека, который дергался
как одержимый. "Кому же отныне можно доверять? - вскричал он. - Я считал его
лучшим своим другом и дал ему взаймы, а он, предатель, не вернул мне
долга{363}! Какое ужасное вероломство! Что он теперь ни делай, в моих глазах
он опозорен навеки".
Тут же находился какой-то бедно одетый человек, который говорил, подняв
взор к небу: "Да благословит господь планы наших министров! Пусть бы акции
поднялись до двух тысяч и все лакеи оказались бы богаче своих господ!" Я
полюбопытствовал узнать его имя. "Это чрезвычайно бедный человек, да и
ремесло у него мало прибыльное, - отвечали мне, - он составляет генеалогии и
надеется, что его искусство будет преуспевать, если люди станут богатеть;
тогда все новоявленные богачи будут нуждаться в нем, чтобы подправить свои
фамилии, подчистить предков и украсить гербами дверцы карет. Он рассчитывает
наделать столько родовитых людей, сколько ему вздумается, и трепещет от
радости, видя, что число заказчиков все растет".
Наконец вошел бледный, сухощавый старик, в котором - не успел он еще и
сесть - я сразу признал вестовщика. Он не принадлежал к числу тех, кто
победоносно опровергает все неудачи и неизменно предсказывает победы и
трофеи: это был, напротив, один из тех вечных нытиков, которые сообщают
только печальные новости. "Плохи наши дела в Испании, - сказал он, - у нас
на границе нет кавалерии; как бы князь Пио, у которого ее целый корпус, не
захватил, чего доброго, весь Лангедок"{364}.
Напротив меня сидел какой-то философ довольно потрепанного вида; он с
сожалением глядел на вестовщика и пожимал плечами, по мере того как тот
повышал голос. Я подошел к нему, и он шепнул мне на ухо: "Смотрите, какой
дурак! Час битый толкует нам о своих опасениях за Лангедок, а вот я заметил
вчера вечером пятно на солнце, которое, если оно увеличится, погрузит всю
природу в оцепенение, да и то я не проронил ни слова".
Из Парижа, месяца Рамазана 17-го дня, 1719 года.
ПИСЬМО CXXXIII. Рика к ***
На днях я осматривал большую монастырскую библиотеку; она дана дервишам
как бы на сохранение, но они обязаны в известные часы допускать в нее всех
желающих.
Войдя, я увидел важного человека, который прогуливался среди
бесчисленного множества томов. Я направился к нему и спросил, что
представляют собою книги, выделяющиеся среди других лучшими переплетами. "Я
здесь, сударь, - сказал он мне, - как в чужой стране, и никого тут не знаю.
Многие задают мне подобные вопросы, но, согласитесь сами, не могу же я
прочитать все эти книги, чтобы удовлетворить их любопытство. У меня есть
библиотекарь, он вам все объяснит, ведь он день и ночь только тем и занят,
что разбирает все, что вы здесь видите; это человек ни на что не пригодный и
очень для нас обременительный, так как для монастыря он ничего не делает.
Однако я слышу, что звонят к трапезе. Люди, стоящие подобно мне во главе
общины, должны быть первыми во всех трудах". С этими словами монах вытолкнул
меня на улицу, запер дверь и исчез из моих глаз с такой быстротой, точно
улетел.
Из Парижа, месяца Рамазана 21-го дня, 1719 года.
ПИСЬМО CXXXIV. Рика к нему же
На другой день я снова отправился в библиотеку, но нашел там человека,
совершенно не похожего на того, которого видел в первый раз: вид у него был
простой, лицо - одухотворенное, обращение весьма приветливое. Как только я
ему сообщил, что меня интересует, он счел долгом удовлетворить мое
любопытство и дать мне, как иностранцу, подробнейшие разъяснения.
"Отец мой! - сказал я ему, - что это за толстые книги, занимающие всю
эту сторону библиотеки?" - "Это все истолкования священного писания", -
ответил он. "Как их много, - воскликнул я, - значит, священное писание было
когда-то весьма непонятно, а теперь стало совершенно ясно. А остаются еще
какие-нибудь сомнения? Есть ли еще в нем спорные места?" - "Есть ли спорные
места, боже мой! Еще бы не быть! - отвечал он. - Там что ни строчка, то
спорное место". - "Неужели? - сказал я. - Так что же сделали все эти
толкователи?" - "Эти толкователи, - отвечал он, - искали в священном писании
вовсе не того, во что нужно верить, а то, во что они сами верят; они
отнеслись к нему отнюдь не как к книге, содержащей в себе догматы, которые
они должны принять, а как к произведению, которое может придать вес их
собственным суждениям. Потому-то они и извратили весь его смысл и исказили
все изречения. Это такая область, на которую совершают набеги и грабят как
только могут представители всех сект; это поле, на котором встречаются и
дают друг другу сражения враждующие народы, поле, где нападают друг на друга
и где происходят всевозможные потасовки.
Рядом с этими книгами вы видите аскетические произведения и
молитвенники, за ними стоят гораздо более полезные книги о морали, а там -
богословские, которые вдвойне непонятны - и по содержанию и по тому, как
изложено это содержание; наконец, произведения мистиков, то есть
благочестивых людей, наделенных нежным сердцем". - "Ах, отец мой! Одну
минуту, не спешите так, - сказал я, - расскажите мне о мистиках". - "Сударь!
- ответил он, - благочестие согревает сердце, расположенное к нежности, и
посылает из него в мозг соки, в свою очередь, согревающие его; отсюда
экстазы и восторги. Это - состояние исступленного благочестия. Подчас оно
совершенствуется или скорее вырождается в квиетизм{365}; как вы знаете,
квиетист не что иное, как человек сумасшедший, благочестивый и своевольный.
А вот и казуисты; они разоблачают ночные тайны, создают в своем
воображении все чудовища, какие может породить демон любви, собирают их,
сравнивают их и сосредоточивают на них все внимание. И счастье еще, если
сердце их не впутывается в это дело и не становится соучастником всех
заблуждений, которые они так наивно расписывают и так откровенно изображают.
Вы видите, сударь: я мыслю свободно и говорю вам все, что думаю. Я
откровенен по природе, а тем более с вами, с иностранцем, желающим узнать
все эти вещи, и притом узнать такими, каковы они есть. Если бы я хотел, я
говорил бы обо всем этом не иначе как с восхищением, твердил бы на все лады:
"Это божественно! Это достойно уважения! Это чудесно!" - и получилось бы
одно из двух: либо я вас обманул бы, либо унизил бы себя в ваших глазах".
На этом мы расстались: какое-то дело отвлекло дервиша, и мы отложили
наш разговор до завтра.
Из Парижа, месяца Рамазана 23-го дня, 1719 года
ПИСЬМО CXXXV. Рика к нему же
Я пришел в назначенный час, и мой руководитель привел меня к тому
самому месту, где мы расстались. "Вот, - сказал он, - грамматисты,
толкователи и комментаторы". - "Отец мой, - спросил я, - а нужен ли всем
этим людям здравый смысл? Не могут ли они обходиться без него?" - "Конечно,
могут, - ответил он, - и этого даже не заметишь; от отсутствия здравого
смысла их произведения не становятся хуже; и это представляет для них
большое удобство". - "Справедливое замечание, - сказал я. - Я знаю немало
философов, которым хорошо бы заняться такого рода науками". - "Вот, -
продолжал он, - ораторы, обладающие талантом убеждать вопреки логике, и
геометры, заставляющие человека убеждаться вопреки его воле и доказывающие
ему свои положения тираническими приемами.
Вот книги по метафизике, где рассуждают о столь высоких предметах и где
всюду встречаешься с бесконечным; книги физические, которые в устройстве
необъятной вселенной видят не более удивительного, чем в самой простой
машине, изготовленной нашими ремесленниками; медицинские книги, эти
свидетельства хрупкости природы и могущества науки; они приводят нас в
содрогание даже тогда, когда говорят о самых легких болезнях, - до того
близкой к нам представляют они смерть! - зато они сразу успокаивают нас,
когда говорят о действиях лекарств, так что нам кажется, будто мы стали
бессмертными.
Совсем рядом с ними стоят книги по анатомии; они содержат в себе не
столько описание частей человеческого тела, сколько варварские наименования,
которыми их наделили; это не излечивает ни больного от его болезни, ни врача
от его невежества.
Вот химия, живущая то в больнице, то в сумасшедшем доме, ибо эти жилища
ей одинаково подходят.
Вот книги по оккультным наукам, или вернее по оккультному невежеству:
это книги, содержащие какую-то чертовщину, книги, отвратительные, по мнению
большинства людей, а по-моему, просто жалкие. Таковы же и книги по
астрологии". - "Что вы говорите, отец мой? Книги по астрологии! - возразил я
с жаром. - А ведь мы в Персии придаем им огромное значение: ими определяются
все наши поступки, все предприятия. Астрологи в сущности истинные наши
руководители; больше того: они участвуют в управлении государством". - "Если
так, - сказал он мне, - то вы живете под ярмом, куда более тяжелым, чем ярмо
разума. Вот уж поистине странное государство! Я жалею семью и еще больше
жалею народ, который дает планетам такую власть над собою". - "Мы пользуемся
астрологией так же, как вы пользуетесь алгеброй, - возразил я ему. - У
каждого народа особая наука, сообразуясь с которой он направляет свою
политику. Все астрологи, вместе взятые, не наделали столько глупостей у нас
в Персии, сколько один алгебраист натворил их у вас. Неужели вы думаете, что
случайное расположение светил является менее надежным указанием, чем
рассуждения вашего сочинителя систем? Если бы спросить по этому поводу всех
жителей Франции и Персии, то на долю астрологии выпал бы недурной триумф;
вычислители были бы основательно посрамлены. Какой пришлось бы сделать о них
неблагоприятный вывод!" Наш спор был прерван, и пришлось расстаться.
Из Парижа, месяца Рамазана 26-го дня, 1719 года
ПИСЬМО CXXXVI. Рика к нему же
При следующем свидании мой ученый собеседник повел меня в соседнюю
комнату. "Вот книги по новой истории, - сказал он мне. - Во-первых,
взгляните на историков церкви и пап: я читаю эти книги для поучения, но они
часто оказывают на меня совершенно обратное действие.
Вот там стоят историки, писавшие о крушении огромной Римской империи,
образовавшейся на обломках стольких государств и на развалинах которой
создалось так много новых. Бесчисленное множество варварских народов, -
столь же неизвестных, как и страны, где они жили, - нежданно появилось,
наводнило Римскую империю, разграбило ее, раздробило на части и образовало
те королевства, какие вы сейчас видите в Европе. Эти народы не были в полном
смысле варварами, раз они были свободны; но они впали в варварство с тех
пор, как, подчинившись в большинстве абсолютной власти, утратили сладостную
свободу, столь согласную с разумом, человечностью и природой.
Здесь вы видите историков Германской империи, являющейся лишь тенью
Римской; но она, по-моему, представляет собою единственную державу в мире,
которую разграбление не ослабило; единственную, думается мне, которая
крепнет по мере того, как терпит поражения; она медленно пользуется своими
успехами, зато становится непобедимой благодаря поражениям.
Вот вам историки Франции, где мы видим сначала образование королевской
власти, потом два раза - ее смерть, новое ее возрождение, затем ее
прозябание в течение нескольких веков; наконец, вступление ее в последний
период, после того как она мало-помалу восстановила свои силы и
распространилась во все стороны; она подобна реке, которая то мелеет или
скрывается под землей, то, снова появившись и расширившись благодаря
притокам, быстро увлекает за собою все, что противится ее течению.
Вот тут вы видите испанский народ, родившийся среди гор; магометанских
государей, столь же незаметно покоренных, сколь быстро покорили они сами;
множество королевств, объединенных в обширную монархию, ставшую почти
единственной и остававшуюся такой до тех пор, пока, обремененная собственным
своим величием и ложным богатством, она не потеряла мощи и даже уважения,
так что ей осталось только гордиться своим былым могуществом.
А здесь английские историки; здесь мы видим страну, где свобода
развивается среди пламени раздоров и восстаний, где государь чувствует себя
нетвердо на незыблемом троне, где народ нетерпеливый, но мудрый в самом
своем неистовстве, стал повелителем морей (вещь, дотоле неслыханная) и
сочетает торговлю с властью.
Рядом с ними стоят историки другой царицы морей, Голландской
республики, столь уважаемой в Европе и столь грозной в Азии, где перед ее
купцами простирается во прахе столько царей.
Историки Италии представляют вам нацию, некогда повелительницу мира, а
ныне рабыню всех других народов, изображают ее разобщенных между собою и
слабых князей, сохранивших из всех атрибутов власти только бесплодные козни.
Вот вам историки республик: Швейцарской, этого образца свободы;
Венецианской, все богатство которой заключается в бережливости; Генуэзской,
блещущей только своими зданиями.
Вот северные республики, и среди них Польша, до того дурно пользующаяся
своей свободой и правом избрания королей, что она словно хочет утешить таким
образом соседние народы, утратившие и то и другое".
На этом мы расстались до следующего дня.
Из Парижа, месяца Шальвала 2-го числа, 1719 года
ПИСЬМО CXXXVII. Рика к нему же
На другой день он повел меня в соседнюю комнату. "Здесь, - сказал он, -
помещаются поэты, то есть писатели, назначение которых заключается в том,
чтобы ставить препоны здравому смыслу и так же обременять разум всякого рода
украшениями, как некогда обременяли женщин всевозможными уборами и нарядами.
Вы их знаете: они не редкость и у восточных народов, где солнце, еще более
жаркое, как бы распаляет самое воображение. Вот здесь эпические поэмы". - "А
что это такое - эпические поэмы?" - "По правде говоря, и сам не знаю;
знатоки утверждают, будто их только две и было то сочинено{368} и что
другие, которым придают это название, вовсе ими не являются; об этом тоже не
берусь судить. Знатоки говорят даже, что сочинить новую эпическую поэму
невозможно, а это еще того удивительнее.
Вот тут поэты драматические; по-моему, это - поэты по преимуществу и
властители страстей. Они бывают двух родов: комические, приятно нас
трогающие, и трагические, волнующие и потрясающие нас.
А вот лирики, которых я презираю в такой же степени, в какой уважаю
других; они превращают свое искусство в сладкозвучную чушь.
Далее вы видите сочинителей идиллий и эклог, которые нравятся даже
придворным, ибо, рисуя пастушескую жизнь, дают им представление о
безмятежном существовании, от которого придворные весьма далеки.
А вот и самые опасные из всех, каких мы с вами видели: это составители
эпиграмм, - маленьких отточенных стрелок, наносящих глубокие и неизлечимые
раны.
Вот тут романы, авторы которых являются разновидностью поэтов и,
подобно им, извращают язык и ума и сердца. Они всю жизнь охотятся за
естественностью, да все попадают мимо; их герои так же далеки от природы,
как далеки от нее крылатые драконы и кентавры".
"Я читал, - сказал я ему, - кое-какие из ваших романов, а если бы вы
прочитали наши, они
...Закладка в соц.сетях
