Жанр: История
Персидские письма
...тям, которые угрожают их жизни, а мы каждое мгновение страшимся
потерять либо жизнь, либо добродетель. Прощай, бесценный Узбек. Я буду
обожать тебя вечно.
Из сераля Фатимы, месяца Рамазана 2-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XLVIII. Узбек к Реди в Венецию
Кто любит учиться, тот никогда не проводит время в праздности. Хотя мне
не поручено никакого важного дела, я тем не менее постоянно занят. Я провожу
жизнь в наблюдениях; по вечерам я записываю то, что заметил, видел, слышал
днем. Все меня интересует, все приводит в изумление: я как ребенок, чье еще
нежное восприятие поражают даже самые незначительные предметы.
Ты, пожалуй, не поверишь: нам оказывают весьма радушный прием во всех
кружках и во всех обществах. Думаю, что тут я многим обязан живому уму и
природной веселости Рики, благодаря которым он всегда ищет общества и самого
его все охотно принимают. Наш чужеземный вид никого уже не смущает: мы имеем
даже удовольствие вызывать некоторое удивление нашею благовоспитанностью,
ибо парижане и не подозревают, что в нашем климате родятся настоящие люди.
Однако признаюсь: стоит постараться, чтобы опровергнуть это предубеждение.
Я провел несколько дней на даче под Парижем у одного почтенного
человека, который очень любит принимать гостей. Его жена весьма любезная
женщина, сочетающая большую скромность с веселостью, которой лишены наши
персидские дамы вследствие затворнического образа жизни.
Мне в качестве иностранца не оставалось ничего лучшего, как изучать эту
толпу беспрестанно приезжавших людей, каждый из которых представлял для меня
что-нибудь новое. С самого начала я обратил внимание на одного человека, чья
простота мне очень понравилась; я привязался к нему, он - ко мне, так что мы
постоянно оказывались друг подле друга.
Однажды, в большом обществе, мы беседовали с ним в сторонке, не
принимая участия в общем разговоре. Я сказал ему: "Вы найдете, может быть,
что я более любопытен, чем учтив; все же покорнейше прошу вас разрешить
задать вам несколько вопросов, а то мне скучно ни в чем не принимать участия
и жить с людьми, в которых я никак не могу разобраться. Вот уже целых два
дня мой ум занят мыслями о каждом из присутствующих здесь, но я и в тысячу
лет их не разгадаю: они для меня непроницаемы, как невидимы жены нашего
великого монарха". - "Спрашивайте, - ответил он мне, - и я расскажу вам обо
всем, чего бы вы ни пожелали, тем более что считаю вас человеком сдержанным
и думаю, что вы не злоупотребите моей откровенностью".
"Кто тот человек, - спросил я, - который столько рассказывал нам, какие
обеды он задает вельможам, как он близок с вашими герцогами, как часто
беседует с вашими министрами, хотя доступ к ним, говорили мне, весьма
труден? По-видимому, он человек знатный, но у него такая пошлая физиономия,
что он решительно не делает чести знатным людям; кроме того, я не нахожу в
нем и следов воспитания. Я иностранец, но мне кажется, что существует некая
учтивость, свойственная всем нациям; у него я ее совсем не замечаю; неужели
ваша знать воспитана хуже других людей?" - "Этот человек - откупщик, -
отвечал он смеясь. - Он стоит настолько же выше других благодаря своему
богатству, насколько ниже всех - по своему рождению: если бы он решил
никогда не обедать дома, он всегда обедал бы в самом блестящем обществе. Как
видите, он большой нахал, но у него отличный повар и он очень многим ему
обязан: вы сами слышали, как он его расхваливал сегодня весь день".
"А толстяк в черном, которого та дама усадила возле себя? - спросил я.
- Почему он носит столь мрачную одежду, в то время как у него такой веселый
вид и цветущее лицо? Когда с ним заговоришь, он мило улыбается; одежда его
скромнее, но изящнее одежды ваших дам". - "Это, - отвечал он, - проповедник
и, что еще хуже, духовник. Он знает про женщин больше, чем их мужья, знает
все их слабости; ну, да и они знают его слабую струнку". - "Как! - сказал я,
- а ведь он постоянно твердит о чем-то, что называет благодатью!" - "Не
всегда, - возразил он, - на ушко красивой женщине он охотнее шепчет о ее
грехе; на людях он громит пороки, но в частной жизни покладист, как агнец".
- "Мне кажется, что его очень уважают, - заметил я, - и весьма с ним
считаются". - "Еще бы его не уважали! Это человек прямо-таки необходимый: он
услаждает домашнюю жизнь, подает советы, оказывает мелкие услуги,
развлекает; он лучше всякого светского щеголя умеет прогнать головную боль;
это превосходный человек!"
"Если я не очень докучаю вам, скажите: кто это сидит напротив нас? Он
плохо одет, время от времени гримасничает, выражается не так, как другие;
речь его не остроумна, но он явно хочет казаться остроумным". - "Это поэт и
посмешище рода человеческого, - отвечал мой собеседник. - Эти люди уверяют,
что такими родились; это правда, как правда и то, что такими они и останутся
всю жизнь, то есть самыми нелепыми из людей. Зато их никто и не щадит, и
презрение изливается на них пригоршнями. Этого завел сюда голод; он хорошо
принят хозяином и хозяйкой, ибо доброта и вежливость их неизменны по
отношению ко всем. Он написал эпиталаму по случаю их свадьбы, и это лучшее,
что он сделал в жизни, ибо брак оказался счастливым, как он и пророчил. Вы с
вашими восточными предрассудками, - добавил он, - может быть, и не поверите,
что у нас встречаются счастливые браки и женщины, добродетель которых
является строгим стражем. Чета, о которой мы с вами говорим, наслаждается
невозмутимым миром; ее все любят и уважают. Плохо только то, что, по доброте
своей, наши хозяева принимают у себя людей всякого сорта, так что здесь
собирается порою и сомнительное общество. Это не значит, что я их осуждаю:
надо брать людей такими, какие они есть. Люди, которых считают
принадлежащими к избранному обществу, отличаются от остальных лишь тем, что
обладают более утонченными пороками, и, пожалуй, дело обстоит здесь так же,
как с ядами: чем тоньше они, тем опаснее".
"А этот старик с таким печальным лицом? - спросил я тихонько. - Я
принял было его за иностранца, так как, не говоря уже о том, что он одет
иначе, чем другие, он критикует все, что делается во Франции, и
неодобрительно отзывается о вашем правительстве". - "Это старый вояка, -
отвечал мой собеседник, - который остается в памяти всех своих слушателей
благодаря тому, что без конца рассказывает о совершенных им подвигах. Он не
может примириться с тем, что Франция выигрывает битвы, в которых он не
участвует, или что восхваляют атаку, при которой не он ворвался в
неприятельские окопы. Он считает себя настолько необходимым для нашей
истории, что воображает, будто она остановилась на том месте, где
остановился он; несколько полученных им ран он считает ранами, нанесенными
королевству, и в отличие от тех философов, которые утверждают, что можно
наслаждаться только настоящим, ибо прошедшее - прах, он наслаждается только
прошлым и живет только своими былыми походами; он и дышит-то только
минувшими временами, подобно тому как герои живут в грядущем". - "Но почему
же он оставил службу?" - возразил я. "Он ее вовсе и не оставлял, - ответил
мой собеседник, - это она его оставила: его назначили на маленькую
должность, и он только может до конца дней рассказывать о своих
приключениях; дальше этого он не пойдет: дорога к почестям для него
закрыта". - "Почему же?" - говорю я. "У нас во Франции существует правило:
не производить в высшие чины офицеров, засидевшихся на низших должностях; мы
полагаем, что повседневные мелочи иссушили их ум, и, привыкнув к этим
мелочам, они стали не способны к крупному делу. Мы считаем, что человек, у
которого к тридцати годам нет качеств, нужных для генерала, никогда их не
приобретет; кто не умеет одним взглядом окинуть пространство в несколько
миль со всеми его разнообразными особенностями, кто не обладает присутствием
духа, не умеет при победе использовать все выгоды положения, а при неудаче -
все средства к спасению, тот никогда не разовьет в себе этих талантов.
Поэтому-то у нас есть блестящие должности, предназначенные для великих и
выдающихся людей, которых небо наделило не только героическим сердцем, но и
талантами, и должности второстепенные, предназначенные для тех, у кого
таланты не велики. К числу последних принадлежат все, кто состарился в
безвестных войнах: в лучшем случае они продолжают делать то, что делали всю
жизнь, и не следует поручать им ответственное дело, когда они дряхлеют".
Минуту спустя мною снова овладело любопытство, и я сказал: "Обещаю не
задавать вам больше вопросов если вы ответите мне еще на один Кто тот
высокий молодой человек, у которого пышные кудри, мало ума и много
нахальства? Почему он говорит громче других и так самодоволен?" - "Это
человек, пользующийся успехом у женщин", - услышал я в ответ. В это время
вошли новые гости, некоторые ушли, все поднялись, кто-то подошел к моему
собеседнику, и я остался ни при чем. Но немного погодя, не знаю уж по какому
случаю, этот молодой человек очутился подле меня и обратился ко мне со
словами: "Погода отличная; не угодно ли вам пройтись со мною по цветнику?" Я
отвечал как только умел учтивее, и мы вместе вышли. "Я приехал на дачу, -
сказал он, - чтобы доставить удовольствие хозяйке дома, с которой я в
недурных отношениях. Правда, некая светская дама будет этим недовольна, но
что поделаешь? Я встречаюсь с самыми красивыми женщинами Парижа, но не могу
остановиться ни на одной и доставляю им немало огорчений, потому что, говоря
между нами, я ведь порядочный шалопай". - "Вероятно, сударь, - сказал ему я,
- у вас есть какая-нибудь важная обязанность или должность, которая мешает
вам быть к ним внимательнее?" - "Нет, сударь; у меня только и дела, что
бесить мужей да приводить в отчаяние отцов; я люблю дразнить женщину,
воображающую, что она завладела мною, и пугать ее, что она вот-вот меня
лишится. Нас несколько таких молодых людей: мы разделили между собою весь
Париж, и он интересуется малейшим нашим шагом". - "Насколько я понимаю, -
ответил я, - вы поднимаете больше шуму, чем самый доблестный полководец, и к
вам относятся с большим почтением, чем к иному важному сановнику. Если бы вы
жили в Персии, вам бы не пришлось пользоваться такими преимуществами: вам бы
больше подошло стеречь наших дам, чем нравиться им". Лицо мое запылало, и
поговори я еще немного, я, кажется, наговорил бы ему резкостей.
Что скажешь ты о стране, где терпят таких людей и позволяют человеку
заниматься подобным ремеслом; где неверность, насилие, измена, вероломство и
несправедливость доставляют людям почет; где уважают человека за то, что он
похищает дочь у отца, жену у мужа и разрывает самые нежные и священные узы?
Блаженны дети Али, защищающие свои семьи от осквернения и соблазна! Свет
дневной не чище огня, пылающего в сердцах наших жен; наши дочери не иначе
как с трепетом помышляют о дне, когда они лишатся чистоты, уподобляющей их
ангелам и силам бесплотным. Родная, возлюбленная страна, на которую солнце
бросает свои первые взоры, ты не осквернена отвратительными преступлениями,
от которых великое светило отворачивается, лишь только взглянет оно на
мрачный Запад!
Из Парижа, месяца Рамазана 5-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XLIX. Рика к Узбеку в ***
На днях, когда я сидел у себя в комнате, ко мне вошел весьма странно
одетый дервиш. Борода, его отросла до пояса, сплетенного из веревок, ноги
были босы, одежда серая, грубая и кое-где в лохмотьях. Все это мне
показалось настолько чудным, что первой моей мыслью было послать за
живописцем, чтобы запечатлеть моего гостя.
Сначала незнакомец обратился ко мне с пышным приветствием, в котором
поведал мне, что человек он заслуженный и сверх того капуцин. "Мне сказали,
- прибавил он, - что вы, сударь, вскоре возвратитесь к персидскому двору,
где занимаете важный пост. Я пришел просить вашего покровительства и
ходатайствовать перед вами, чтобы вы испросили у вашего государя соизволения
отвести нам небольшой домик близ Казвина{264} для двух-трех монахов". - "Так
вы хотите переселиться в Персию, отец мой?" - спросил я. "Я, сударь? -
отвечал он. - Ну нет, от этого я воздержусь. Я здесь провинциал{264} и не
поменялся бы положением ни с одним капуцином в мире". - "Так зачем же вы
меня просите?" - "Да потому, - отвечал он, - что если бы у нас была там
обитель, наши итальянские отцы капуцины послали бы туда двух-трех своих
монахов". - "Очевидно, это ваши знакомые?" - спросил я. "Нет, сударь, я с
ними незнаком". - "Фу ты, пропасть! Так зачем же вам хлопотать, чтобы они
поехали в Персию? Подумаешь, какая чудесная мысль предоставить двум
капуцинам дышать воздухом Казвина! Очень это будет полезно для Европы и
Азии! Совершенно необходимо заинтересовать этим делом монархов! Это-то и
называется прекрасной колонией! Убирайтесь вон: вы и вам подобные вовсе не
созданы для того, чтобы вас пересаживать в другие места, и вы прекрасно
сделаете, если будете по-прежнему пресмыкаться там, где родились".
Из Парижа, месяца Рамазана 15-го дня, 1713 года
ПИСЬМО L. Рика к ***
Мне приходилось встречать людей, добродетель которых столь естественна,
что даже не ощущается; они исполняют свой долг, не испытывая никакой
тягости, и их влечет к этому как бы инстинктивно; они никогда не хвастаются
своими редкостными качествами и, кажется, даже не сознают их в себе. Вот
такие люди мне нравятся, а не те праведники, которые как будто сами
удивляются собственной праведности и считают доброе дело чудом, рассказ о
котором должен всех изумлять.
Если скромность - необходимая добродетель для тех, кого небо одарило
великими талантами, то что же сказать о козявках, смеющих проявлять такую
гордыню, которая была бы позорна даже в величайших людях?
Я повсюду встречаю людей, беспрерывно говорящих о себе: их разговоры -
зеркало, в котором постоянно отражается их наглая физиономия; они толкуют
вам о мельчайших пустяках, приключившихся с ними, и хотят при этом, чтобы
значение, которое они придают этим пустякам, возвеличивало их в ваших
глазах; они все делали, все видели, все сказали, все обдумали; они - образец
для всех, мерило для бесконечных сравнений, неиссякаемый кладезь примеров.
О, какая пошлость - похвала, когда она возвращается к собственному
источнику!
Намедни один подобный субъект часа два докучал присутствующим своей
особой, своими заслугами, своими талантами; но, так как в мире нет
беспрерывного движения, он в конце концов умолк. Нить беседы снова перешла к
нам, и мы этим с удовольствием воспользовались.
Некий человек, довольно печальный на вид, принялся жаловаться на то,
что здесь ведутся очень скучные разговоры: "Подумайте только! Везде и всюду
дураки расписывают себя перед вами и все разговоры переводят на собственную
особу!" - "Вы совершенно правы, - горячо подхватил наш оратор, - нужно брать
пример, с меня: я никогда не хвалюсь, я богат, я хорошего происхождения, я
много трачу, друзья уверяют, что я не лишен ума, но я никогда не говорю об
этом, и если у меня есть кое-какие достоинства, то из всех из них я больше
всего ценю свою скромность".
Я с удивлением смотрел на этого нахала и в то время, как он громко
разглагольствовал, тихонько сказал: "Счастлив тот, кто достаточно самолюбив,
чтобы никогда не хвалить самого себя, кто остерегается слушающих его и не
подвергает опасности свои хорошие качества, бросая вызов чужой гордости!"
Из Парижа, месяца Рамазана 20-го дня, 1713 года
ПИСЬМО LI. Наргум, персидский посол в Московии, к Узбеку в Париж
Мне пишут из Испагани, что ты уехал из Персии и в настоящее время
находишься в Париже. Как досадно, что я получаю известие о тебе от других, а
не от тебя самого!
По повелению царя царей{266} я уже пять лет живу в этой стране, где
занят кое-какими важными переговорами.
Тебе известно, что царь{266} - единственный из христианских государей,
чьи интересы имеют общее с интересами Персии, потому что он такой же враг
турок, как и мы.
Его государство больше нашего, ибо от Москвы до последней его крепости,
расположенной в стороне Китая, насчитывают тысячу миль.
Он полный властелин над жизнью и имуществом своих подданных, которые
все рабы за исключением четырех семейств. Наместник пророков, царь царей,
кому небо служит балдахином, а земля - подножием, не так страшен в
проявлениях своей власти.
Принимая во внимание ужасный климат Московии, трудно поверить, что
изгнание из нее может служить карою, и, однако, когда какой-нибудь вельможа
попадает в опалу, его ссылают в Сибирь.
Подобно тому как наш пророк запрещает нам пить вино, так царь запрещает
его московитам.
У них отнюдь не персидская манера принимать гостей. Как только
посторонний придет в дом, муж представляет ему свою жену; гость целует ее, и
это считается вежливостью, оказанной мужу.
Хотя отцы невест при заключении брачного договора требуют обычно, чтобы
муж не стегал жену плетью, тем не менее просто невозможно поверить, до чего
москвитянки любят, чтобы их били*. Жена не верит, что сердце мужа
принадлежит ей, если он ее не колотит. Тогда его поведение считается
свидетельством непростительного равнодушия. Вот письмо, которое одна
москвитянка написала недавно своей матери:
______________
* Эти нравы теперь переменились.
"Любезная матушка!
Я самая несчастная женщина на свете; чего я только не делала, чтобы муж
полюбил меня, а мне это так и не удалось. Вчера у меня дома была пропасть
дел, а я ушла со двора на весь день, надеясь, что по возвращении он меня
здорово отколотит, а он не сказал мне ни слова. Вот у сестры совсем не так:
муж бьет ее всякий день; она не может взглянуть на мужчину, чтобы муж тотчас
же ее не оттрепал; они крепко любят друг друга и живут в полном согласии.
Она очень чванится этим, но я-то уж не дам ей долго надо мной
куражиться. Я решилась любой ценой заслужить любовь мужа: я так буду его
бесить, что ему волей-неволей придется проявить свои чувства. Про меня не
будут говорить, что меня не бьют и что дома меня никто даже не замечает. При
малейшем щелчке по носу, который он мне даст, я примусь голосить изо всех
сил, чтобы подумали, что он бьет меня по-настоящему, а если кто-нибудь из
соседей прибежит на помощь, я его, ей-ей, задушу. Умоляю вас, любезная
матушка, растолкуйте вы моему благоверному, что он обращается со мной дурно.
Ведь вот батюшка, такой хороший человек, поступал совсем иначе: помнится,
мне иногда казалось, когда я была маленькой, что он даже слишком вас любит.
Обнимаю вас, милая матушка".
Московитам запрещено выезжать из своего государства, хотя бы даже для
путешествия. Таким образом, будучи отделены от других народов законами своей
страны, они сохранили древние обычаи и привержены к ним тем сильнее, что и
не предполагают, что могут быть другие.
Но царствующий ныне государь решил все переменить. У него вышла большая
распря с ними по поводу бород, а духовенство и монахи немало боролись,
отстаивая свое невежество.
Он стремится к тому, чтобы процветали искусства, и ничем не
пренебрегает, чтобы прославить в Европе и Азии свой народ, до сих пор всеми
забытый и известный только у себя на родине. Беспокойный и стремительный,
этот монарх разъезжает по своим обширным владениям, всюду проявляя свою
природную суровость.
Он покидает родную страну, словно она тесна для него, и отправляется в
Европу искать новых областей и новых царств.
Обнимаю тебя, дражайший Узбек. Извести меня о себе, заклинаю тебя.
Из Москвы, месяца Шальвала 2-го дня, 1713 года.
ПИСЬМО LII. Рика к Узбеку в ***
На днях я был в обществе, где довольно интересно провел время. Среди
гостей были женщины всех возрастов: одна восьмидесятилетняя, одна
шестидесяти лет, одна - сорока, а с нею племянница лет двадцати - двадцати
двух. Какой-то инстинкт побудил меня подойти к последней, и она шепнула мне
на ухо: "Что скажете вы о моей тетушке, которая в таком возрасте еще мечтает
о поклонниках и воображает себя красавицей?" - "Она неправа, - ответил я, -
такие замыслы под стать только вам". Минуту спустя я очутился возле ее
тетки; тетка сказала мне: "Что вы скажете о той женщине? Ей по меньшей мере
шестьдесят лет, а она сегодня больше часу провела за туалетом". -
"Потерянное время, - отвечал я ей, - нужно обладать вашими прелестями, чтобы
так заботиться о них". Я направился к этой несчастной старушке, жалея ее в
глубине души, как вдруг она мне сказала потихоньку: "Вот умора! Посмотрите
на эту женщину: ей восемьдесят лет, а она надевает ленты огненного цвета;
она хочет казаться молодой; впрочем, это ей и удается: она уж впадает в
детство".
"Ах ты, господи! - подумал я, - неужели мы замечаем смешное только в
других? Впрочем, это счастье, - решил я вслед за тем, - что мы находим
утешение в слабостях других". Однако я был в настроении позабавиться и
сказал себе: довольно подниматься от младшей к старшей, спущусь-ка вниз и
начну с верхушки - со старшей. "Сударыня, вы до такой степени похожи на ту
даму, с которой я только что беседовал, что кажется, будто вы сестры, должно
быть, вы почти ровесницы". - "Совершенно верно, сударь: когда одна из нас
умрет, другая сильно перепугается; между нами, вероятно, нет и двух дней
разницы". Подшутив над этой старухой, я направился к шестидесятилетней.
"Сударыня! Я держу пари и прошу вас разрешить его: я поспорил, что вы и та
дама (я указал на сорокалетнюю) - сверстницы". - "Право, я думаю, - отвечала
она, - что между нами нет и полгода разницы". Отлично! Так я и ожидал.
Продолжим. Я спустился на ступеньку ниже и пошел к сорокалетней. "Сударыня!
Сделайте милость, скажите: ведь вы только шутки ради называете барышню,
которая сидит за другим столом, вашей племянницей? Вы так же молоды, как и
она: у нее есть в лице даже что-то увядшее, чего у вас, конечно, нет, а
яркий румянец на ваших щеках..." - "Подождите, - ответила она мне, - я
действительно ей тетка, но ее мать была по крайней мере на двадцать лет
старше меня; мы от разных матерей, и я слышала от своей покойной сестры, что
ее дочь родилась в один год со мною". - "Это очевидно, сударыня, и, стало
быть, я удивлялся не без оснований".
Дорогой Узбек! Женщины, чувствуя заранее, что им приходит конец и что
прелести их увядают, желали бы вернуться назад, к юности. Эх! Как же им не
обманывать окружающих? Они напрягают все усилия, чтобы обмануть самих себя и
укрыться от прискорбнейшей из всех мыслей.
Из Парижа, месяца Шальвала 3-го дня, 1713 года
ПИСЬМО LIII. Зели к Узбеку в Париж
Не было еще в мире страсти более пылкой и живой, чем страсть белого
евнуха Косру к моей рабыне Зелиде: он так яростно домогается женитьбы на
ней, что я не могу ему отказать. Да и почему бы мне противиться, когда ее
мать не возражает, а самой Зелиде, по-видимому, приятна мысль об этом
обманном браке и о призраке, который ей предлагают?
На что ей этот несчастный? Из всех свойств мужа у него будет
проявляться одна только ревность; он будет выходить из состояния равнодушия
только для того, чтобы впадать в бесполезное отчаяние; он всегда будет
вспоминать о том, чем он был, и таким образом напоминать ей, что он уже не
тот; всегда готовый отдаться и никогда не отдаваясь, он будет беспрестанно
обманываться, обманывать ее и оживлять в ней сознание того, сколь прискорбно
ее положение.
Подумай только! Постоянно быть окруженной тенями и призраками! Жить
только воображением! Находиться всегда подле наслаждений и никогда не
испытывать их! Лежа в истоме в объятиях несчастного, отвечать только на его
жалобы, вместо того чтобы отвечать на его ласки!
Какое презрение должно испытывать по отношению к такого рода человеку,
созданному только для того, чтобы стеречь и никогда не обладать! Я ищу здесь
любви и не вижу ее.
Я говорю с тобою откровенно, потому что тебе нравится моя
непосредственность и ты предпочитаешь мое свободное обращение и мою любовь к
наслаждениям притворной стыдливости моих подруг.
Я тысячу раз слыхала от тебя, что евнухи вкушают с женщинами известного
рода сладострастие, неведомое нам, что природа вознаграждает себя за
утраченное, что у нее есть средства возместить их ущербность, что можно
перестать быть мужчиной и не терять при этом чувственности, что в этом
состоянии человек как бы превращается в существо третьего пола, которое, так
сказать, переменило вид наслаждений.
Когда бы это действительно так было, я бы меньше жалела Зелиду. Если
живешь не с таким уж несчастным человеком, то жить все-таки можно.
Дай мне распоряжения на этот счет и сообщи, желаешь ли ты, чтобы
свадьбу сыграли в серале. Прощай.
Из испаганского сераля, месяца Шальвала 5-го дня, 1713 года
ПИСЬМО LIV. Рика к Узбеку в ***
Сегодня утром я сидел в своей комнате, которая, как тебе известно,
отделена от других тонкой перегородкой, вдобавок продырявленной во многих
местах, так что слышно все, что делается рядом. Какой-то человек, расхаживая
большими шагами, говорил другому: "Не знаю, в чем тут дело, но мне
решительно не везет; вот уже три дня, как я не сказал ничего, что сделало бы
мне чест
...Закладка в соц.сетях
