Жанр: История
Семья Тибо
...от час, когда вам, мой друг, быть может,
предстоит заплатить долг свой, какая же это неблагодарность вступать в
торг...
______________
* Прах еси...{142} (лат.).
Больной приоткрыл веки и устремил на священника взгляд, полный злобы.
Потом глаза его неторопливо обежали спальню, задерживаясь на всех этих
вещах, которые он прекрасно различал даже в темноте и которые столько лет
были его собственностью, которые он видел каждый день и каждый день владел
ими.
- Покинуть все это, - пробормотал он. - Не хочу. - По телу его внезапно
прошла дрожь. - Боюсь! - повторил он.
Священник, охваченный жалостью, еще ниже нагнулся над больным.
- Божественный наш учитель тоже познал все пытки агонии и кровавый пот.
И он тоже на мгновение, всего на краткое мгновение, усомнился в доброте Отца
своего. "Eli, Eli, lamma a actha i?.." - "Отец отец, зачем ты покинул
меня?.." Поразмыслите, друг мой, разве не существует между вашими муками и
муками Иисуса Христа трогательное сходство? Но он, Иисус, тут же вновь
укрепил себя молитвой и воскликнул в великом порыве любви: "Отец! Я здесь!
Отец, я верую в тебя! Отец, предаю дух свой в руки твои! Да свершится воля
твоя, а не моя!"
Аббат почувствовал, как под его пальцами дрогнула эта отекшая кисть. Он
помолчал, затем заговорил снова, не повышая голоса:
- А подумали ли вы о том, что вот уже века, тысячи веков бедное
человечество исполняет на сей земле удел свой? - Но тут же понял, что этот
довольно расплывчатый аргумент не достиг цели. - Подумайте хотя бы о вашей
семье, - уточнил он, - о вашем отце, о вашем деде, о ваших предках, о всех
людях, подобных вам, которые были до вас, жили на этой земле, боролись,
страдали, надеялись, как и вы, и которые один за другим в час, назначенный
со дня сотворения, возвращались к своему исходу... Reverti u de ve eri ,
quid grave e t?..* Разве не приносит спокойствия, друг мой, мысль об этом
возвращении всего сущего в лоно нашего всемогущего Отца?
______________
* Вернуться туда, откуда ты пришел, что в этом трудного?.. (лат.).
- Да... но... еще не сейчас, - вздохнул г-н Тибо.
- И вы еще жалуетесь! И, однако, скольким людям было отказано в такой
участи, как ваша! Вам была дарована милость достичь возраста, какой не был
дан многим и многим. Господь осыпал вас дарами, послав жизнь долгую, дабы вы
успели спастись.
Господин Тибо вздрогнул.
- Аббат, - пробормотал он, - это же самое страшное.
- Да, страшное. Но вы меньше, чем кто-либо другой, имеете право
страшиться, ведь вы...
Больной резким движением вырвал свою руку из рук аббата.
- Нет, - отрезал он.
- Нет да, нет да, - настойчиво, но мягко проговорил аббат. - Я сам
свидетель ваших деяний. Высшая цель была для вас важнее всех земных благ. Из
любви к ближнему вы боролись против нищеты, против морального падения. Такая
жизнь, как ваша, друг мой, - это жизнь человека достойного. И именно она
должна привести вас к мирной кончине.
- Нет, - глухо повторил больной. И так как аббат снова потянулся взять
его руку, Оскар Тибо запальчиво отдернул свою.
Каждое слово священника ранило его до крови. Нет, никогда не подымался
он над земными благами. Просто умело всех обманывал. И аббата в том числе. И
себя почти все время обманывал. А в действительности он всем пожертвовал
ради того, чтобы добиться людского почета. А у самого были только низкие,
Самые, самые низкие чувства, и он их скрывал! Эгоизм, тщеславие! Жажда
богатства, власти! Благодеяния напоказ, чтобы быть в чести, играть первую
роль! Грязь, притворство, ложь, ложь!.. Если бы только он мог стереть былое,
начать все сызнова! Ах, как же ему сейчас стыдно этой жизни достойного
человека! Наконец-то он увидел ее такой, какая она была в действительности.
Слишком поздно. Настал час подведения счетов.
- Такой христианин, как вы...
Господин Тибо взорвался:
- Да замолчите вы наконец! Христианин?.. Нет. Никакой я не христианин.
Всю свою жизнь я... я хотел... Любовь к ближнему? Да замолчите! Я не умел
любить. Никогда, никого!
- Друг мой, друг мой, - твердил аббат.
Он ждал, что г-н Тибо сейчас начнет, по обыкновению, обвинять себя в
том, что довел Жака до самоубийства. Но нет: в эти последние дни отец ни
разу не вспомнил о своем пропавшем сыне. Теперь память подсказывала ему лишь
давно минувшие куски жизни: юность, сжигаемую тщеславием, вступление в свет,
первые битвы, первые отличия, подчас почести зрелого возраста но последние
десять лет уже исчезли в сумрачной дымке.
Преодолевая боль, г-н Тибо поднял руку.
- Это ваша вина, - вдруг бросил он в лицо аббата. - Почему вы мне,
когда еще было время, ничего не сказали?
Но тут же отчаяние возобладало над злобой, и он залился слезами.
Рыдания сотрясали все его тело, как взрывы смеха.
Аббат нагнулся к больному.
- В жизни каждого человека наступает такой день, такой час, краткий
миг, когда господь бог в неизреченной милости своей вдруг является перед
нами в яви и протягивает длань свою. Иной раз протягивает ее нечестивцу,
иной раз тому, кто прожил долгую жизнь и считался христианином... Как знать,
друг мой? Быть может, именно сегодня вечером впервые вам протянута длань
божия.
Господин Тибо открыл глаза. Его усталый мозг уже не слишком ясно
отличал божью длань от руки священника - такой живой, близкой от него руки.
Он приподнялся, схватил эту руку и пробормотал, задыхаясь:
- Как же быть? Как же быть?
Говорил он не так, как раньше: в голосе уже не звучал панический ужас
перед лицом смерти в нем звучал вопрос, на который можно получить ответ,
звучал страх, уже проникнутый раскаянием, тот страх, что может развеяться
после того, как будет получено отпущение грехов.
Час господень пробил.
Но для аббата это был самый трудный час. Он сосредоточился на минуту,
как обычно перед началом проповеди, уже взойдя на кафедру. Хотя на лице
священника не отразилось ничего, упрек г-на Тибо больно его задел. Сколь
действенно было его влияние на эту натуру, исполненную гордыни, на того,
кого вел он вот уже столько лет? Как выполнил он свою миссию? Еще было время
исправить упущения, - упущения кающегося, упущения духовника, - надо было
завладеть этой трепещущей ныне душой и отвести ее к Стопам Христовым.
И тут, как опытный сердцевед, аббат ловко прибег к благочестивому ходу.
- Вот о чем надо сокрушаться, - проговорил он, - не о том вовсе, что
кончается ваше земное существование, а о том, что было оно не таково, каким
должно... Но ежели ваша жизнь была недостаточно назидательным уроком, ну что
ж, смиренно приняв кончину, как подобает истинному христианину, вы, по
крайней мере, оставите после себя прекрасный пример! Пусть ваше поведение в
минуту смерти станет образцом, поучением для всех тех, кто вас знал.
Больной беспокойно шевельнулся и высвободил свою руку. Эти слова
священника нашли в нем отклик. Да! Да! Пусть о нем говорят: "Оскар Тибо
скончался как святой", Он с трудом сложил пальцы и закрыл глаза. Аббат
заметил, как ходит его подбородок больной молил господа даровать ему
милость назидательной кончины.
То, что испытывал он сейчас, было уже не так страхом, как
пришибленностью: он чувствовал себя жалкой вещью среди стольких других
тленных вещей и в этой жалости к самому себе, сменившей приступы ужаса,
было даже что-то сладостное.
Аббат вскинул голову:
- Апостол Павел сказал: "Не скорбите, подобно тем, у кого нет надежды".
Это относится также и к вам, мой бедный друг. И в этот решающий час вашей
жизни вы, оказывается, утратили надежду! Забыли, что господь бог прежде
всего ваш Отец, а затем уже судия и вы оскорбляете вашего Отца, усомнившись
в его милосердии.
Больной бросил на аббата смутный взгляд и вздохнул.
- Ну, ну, приободритесь, друг мой, - продолжал аббат - Уверуйте в
божественное всепрощение. Вспомните, что, покаявшись чистосердечно и
всецело, можно получить в последнюю минуту прощение, и его окажется
достаточно, дабы стереть грехи целой жизни. Вы творение божие: разве господь
не знает лучше, чем знаем мы, из какой грязи сотворил он человека? Что ж, он
возлюбил нас такими, каковы мы есть, и вот это-то убеждение должно стать
основополагающим принципом нашего мужества, нашего упования. Да, да, именно
упования, вся тайна кончины доброго христианина, друг мой, заключается в
этом слове. I te, Domi e, eravi...* Вера в бога, в его доброту, в его
бесконечное милосердие!
______________
* На тебя, господи, уповаю (лат.).
У аббата была своя манера спокойно и веско выделять голосом отдельные
слова, и в такие минуты он чуть приподымал руку убедительно-настойчивым
жестом. Однако ни его длинноносое бесстрастное лицо, ни монотонная речь не
излучали тепла. И если они, эти священные словеса, действовали столь быстро,
столь неукоснительно подавляли боязнь и бунт, то, значит, велика была их
сила, велика их способность, данная вековым опытом приноравливаться к
умопомрачению агонии.
Господин Тибо уронил голову, бородка его уперлась в грудь. Какое-то
новое чувство украдкой просочилось ему в душу, не столь бесплодное, как
жалость к себе или отчаяние. Иные слезы покатились по его щекам. Внутренний
порыв уже возносил его к этой Всеутешительной силе, он жаждал лишь одного -
отдаться ей в руки, отречься от самого себя.
Но внезапно он стиснул зубы: давно знакомая боль вгрызлась в ногу от
самого бедра до лодыжки. Он уже перестал слушать, весь сжался через
мгновение боли ослабли.
А священник продолжал:
- ...подобно путнику, достигшему вершины и оборачивающемуся, дабы
обозреть пройденный им путь. Какое жалкое зрелище - человеческая жизнь! Изо
дня в день, опять и опять, начинать все заново на смехотворно малом поле
действия! Иллюзорная суета, ничтожные радости, жажда счастья, никогда не
утоляемая и втуне мучающая нас! Разве есть в моих славах преувеличение? Вот
каково было ваше существование на сей земле, друг мой. Вот поистине каково
любое существование на сей земле. Разве подобная жизнь может удовлетворить
создание божие? Разве есть в ней хоть что-то, что заслуживает нашего
сожаления? А раз так, чем же, в сущности, вы можете так сильно дорожить?
Скажите! Вашей страдающей плотью, постепенно разрушающейся, жалкой вашей
плотью, каковая уже не способна служить вам как должно и каковую ничто не
может уберечь от мук, от увядания? Давайте же возрадуемся, что она смертна!
Какое же это благодеяние, прожив столь долго ее рабом, ее узником, получить
наконец возможность отбросить ее, совлечь с себя, ускользнуть от нее,
оставить на краю дороги, как ненужную ветошь!
Каждое слово священника было насыщено для умирающего таким
непосредственным, таким реальным смыслом, что мысль об этом грядущем
исчезновении вдруг улыбнулась ему, как некий посул. И, однако, чем была эта
услада, уже сходившая на душу его, - как не сменивший свое обличье надеждой
жить, единственной и упорной надеждой жить? Мысль эта пронеслась в голове
аббата. Надежда на мир иной, надежда жить вечно в боге, надежда, столь же
необходимая в час смерти, как необходима нам при жизни надежда жить каждую
следующую минуту...
Помолчав немного, аббат заговорил снова:
- А теперь, друг мой, обратите взор свой к небесам. Взвесив то малое,
что вы покидаете, посмотрите, что ждет вас там. Конец убожеству,
неравенству, несправедливости! Конец испытаниям, тяжкой ответственности!
Конец каждодневным нашим заблуждениям и нескончаемой череде укоров совести.
Конец мукам грешника, раздираемого между добром и злом! А обретаете вы
покой, устойчивость, высший порядок, царствие божье! Сбросьте с себя все то,
что эфемерно и бренно, дабы причалить к незыблемому, вечному! Вы поняли
меня, друг мой? Dimitte tra itoria, et quaere aeter a...* Вы страшились
смерти, ваше воображение рисовало вам что-то ужасное, тьму, а ведь напротив
- смерть сулит христианину нечто лучезарное. Она покой, покой отдохновения,
покой отдохновения вечного Да что я говорю! Куда там! Это расцвет Жизни, это
завершение Единения с бытием! Ego um re urrectio et vita..** Не только
освобождение, забвение, сон, но и пробуждение, расцветение! Умереть - значит
возродиться! Умереть - значит воскреснуть в жизни новой, в абсолютном
познании, в блаженстве избранных. Смерть, друг мой, это не только вечерняя
награда после трудов дневных: она взлет в лучезарность, в зори вечные!
______________
* Отстраните преходящее и ищите вечное (лат.).
** Я есмь воскресение и жизнь (лат.).
Господин Тибо, опустив веки, несколько раз кивал головой в знак
согласия. На его губах бродила улыбка. В ярком свете памяти возникли
минувшие, самые лучезарные часы его жизни. Вот он, совсем крошка, сверкающим
летним утром стоит, преклонив колена, у материнской постели, у той самой
постели, на которой теперь лежит он, распростертый и умирающий, - вот он
вкладывает свои детские ручонки в ладони матери и повторяет вслед за ней
первую свою молитву, открывавшую ему небеса: "Добрый Иисусе, иже еси в раю."
Вспомнил первое причастие в часовне, когда он дрожал от волнения перед
святыми дарами, впервые приблизившимися к его устам... Увидел даже себя
женихом в утро троицына дня, после мессы, на обсаженной пионами аллее
Дарнетальского сада... Он улыбнулся всей этой свежести. Он забыл свое
бренное тело.
В эту минуту он не только не боялся смерти, напротив, тревожила его
необходимость жить еще на этой земле, как бы мало ни было отпущено ему
времени. Он уже не мог больше дышать земным воздухом. Еще чуточку терпения,
и все будет кончено. Ему чудилось, будто он обрел свой истинный центр
тяжести, находится в самом средоточии себя, наконец проник в глубины своего
доподлинного "я", своей личности И именно благодаря этому он испытал такое
душевное благорастворение, какого никогда раньше не ведал. А ведь силы его
словно распадались, рассеивались и, если так можно выразиться, лежали прахом
вокруг него. Ну и что ж? Теперь он уже больше не принадлежит им: они просто
останки того земного существа, с каким он окончательно разлучен и
перспектива еще большего распада, уже близкая, доставила ему неизъяснимый
восторг, на какой он был еще способен.
Святой дух витал над ним. Аббат поднялся со стула. Он хотел
возблагодарить господа бога. К его благочестивому делу примешивалась чисто
человеческая гордость, он чувствовал то же удовлетворение, что и адвокат,
выигравший процесс. Он отчетливо это сознавал и одновременно угрызался. Но
сейчас не время было заниматься своими переживаниями: грешник предстанет
пред судом божьим.
Он опустил голову, сложил руки, поднес их к подбородку и от всей души
стал молиться вслух:
- О великий боже, настал час! Распростершись ниц перед тобой, о боже
правый, боже благий, Отец милосердный, молю тебя о последней милости. О
великий боже, настал час! Разреши мне умереть в любви твоей. De rofu di *,
из глубины мрака, из глубины бездны, где трепетал я от страха, clamavi ad
te, Domi e!** Господи, взывал к тебе, к тебе обращал крик свой!.. Настал
час! На рубеже твоей вечности скоро узрю я лик твой, всемогущий боже. Воззри
на раскаяние мое, прими моление мое, не отвергай меня, недостойного! Опусти
на меня взгляд твой, и будет он мне прощением. I te, Domi e, comme do!***
Вручаю дух свой в руци твои, отдаюсь во власть твою... Настал час! Отец мой,
Отец мой, не оставь меня.
______________
* Из бездны... (лат.).
** Взываю к тебе, господи! (лат.).
*** Вручаю себя тебе, господи! (лат.).
И, как эхо, больной повторил:
- Не оставь меня!
Наступило долгое молчание. Затем аббат нагнулся над постелью.
- Завтра утром я принесу святое мирро... А сейчас, друг мой, вам
надлежит исповедоваться, дабы я мог дать вам отпущение грехов.
И когда г-н Тибо, с трудом шевеля набрякшими губами, с еще неведомым
ему пылом, пробормотал несколько фраз, не так перечисляя грехи свои, как
самозабвенно раскаиваясь в них, - священник, склонившись к больному, поднял
руки и пробормотал уже давно стершиеся слова:
- Ego te a olvo a eccati tui ... I omi e atri , et Filii, et
iritu a cti...*
______________
* Отпускаю тебе грехи твои... Во имя отца, и сына, и святого духа...
(лат.).
Больной замолк. Глаза его были открыты так, словно им суждено было
остаться открытыми во веки веков, - в них еще смутно мерцал вопрос, вернее,
изумление, они лучились такой чистотой, что Оскар Тибо вдруг стал похож на
пастель, висевшую на стене над лампой и изображавшую Жака ребенком.
Он чувствовал, как спадают с него последние узы, еще удерживавшие его
душу на этой земле, но он упивался этим изнеможением, собственной своей
бренностью. Теперь он стал лишь дыханием, которое колеблется, прежде чем
замереть навеки. Жизнь продолжалась без него, как продолжает течь река для
купальщика, уже достигшего берега. И находился он сейчас не только за
пределами жизни, но и почти уже за пределами смерти: он воспарял, воспарял в
свете, бьющем оттуда...
Кто-то постучал.
Аббат, еще продолжавший молиться, осенил себя крестным знамением и
направился к двери.
Это оказалась сестра Селина, а с ней только что прибывший доктор.
- Продолжайте, продолжайте, господин аббат, - сказал Теривье, заметив
священника.
Взглянув на сестру Селину, аббат отстранился и пробормотал:
- Входите, доктор. Я уже кончил.
Теривье приблизился к больному. Он решил, как и всегда, взять в
разговоре с ним доверительный тон, напустить на себя сердечный вид:
- Ну как? Что у нас сегодня вечером не ладится? Небольшой жарок?
Ничего, ничего, это действие новой сыворотки. - Он потер руки, поворошил
бороду и сказал, беря сиделку в свидетели правоты своих слов. - Скоро
вернется Антуан. Ни о чем не беспокойтесь. Сейчас мы вам снимем боли... Эта
сыворотка, видите ли...
Господин Тибо, устремив глаза в одну точку, молча слушал, как лжет этот
человек.
Все вдруг стало для него прозрачным: и эти ребяческие объяснения, на
удочку которых он попадался столько раз, и попадался по собственной охоте, и
эта развязность - все было притворством. Он касался перстами всех и
всяческих масок, и он насквозь видел этот зловещий фарс, который с ним
разыгрывали столько месяцев подряд. Правда ли, что Антуан скоро вернется?
Ничему уже нельзя верить... Впрочем, ему-то что? Все стало безразличным:
окончательно, полностью безразличным.
Он даже не удивился своей способности так ясно читать чужие мысли.
Вселенная образовала некое единое целое, чуждое и герметически замкнутое, и
ему, умирающему, не было там места. Он был один. Наедине с тайной. Наедине с
богом. До того один, что даже присутствие бога не могло преодолеть этого
одиночества!
Он не заметил, как веки его смежились. Он не старался теперь отличать
явь ото сна. Некий покой, сродни музыке, овевал его. И он позволил себя
осмотреть, ощупать, не проявляя ни малейшего нетерпения, пассивный,
умиротворенный, отсутствующий - нездешний.
В поезде, увозящем в Париж братьев, уже давно отказавшихся от мысли
уснуть, оба они сидели каждый в своем углу, отяжелев от спертого воздуха
полутемного купе, и упорно делали вид, что спят, желая оградить, продлить
свою отъединенность.
Антуан не мог сомкнуть глаз. Тревога об оставленном больном отце сразу
ожила, как только они тронулись в обратный путь. Долгие ночные часы под
грохот колес, бессонница и усталость отдали его, беззащитного, в полную
власть самым страшным фантазиям. Но по мере того, как они приближались к
больному, тревога постепенно стихала: скоро он сам на месте сможет все
обдумать, сможет действовать. Теперь возникали трудности иного порядка. Как
сказать отцу о возвращении беглого сына? Как известить Жиз? Письмо, которое
он предполагал отправить сегодня же в Лондон, было не так-то легко написать:
надо сообщить Жиз, что Жак жив, что он нашелся, даже вернулся домой, и,
однако, помешать ей примчаться в Париж.
Когда в купе засуетились пассажиры, когда кто-то отдернул шторку с
фонаря, братьям волей-неволей пришлось открыть глаза. Их взгляды
встретились. У Антуана екнуло от жалости сердце, когда он увидел лицо Жака,
нервное, беспокойное и в то же время такое покорное.
- Плохо спал, а? - бросил Антуан, коснувшись колена брата.
Жак, даже не сделав над собой усилия ответить на вопрос улыбкой,
равнодушно пожал плечами потом, упершись лбом в вагонное стекло, он
погрузился в дремотное молчание и, казалось, не хочет и не может из него
выйти.
Ранний завтрак в вагоне-ресторане, пока поезд шел и шел через дальние
пригороды, окутанные предрассветным сумраком прибытие, выход на перрон,
навстречу холодной зимней ночи уже на исходе первые шаги по вокзальной
площади на буксире у Антуана, искавшего такси все эти чередующиеся
действия, лишь вполовину реальные, как бы затушеванные ночной дымкой, Жак
выполнял по необходимости, будто он был ни к чему не причастен.
Антуан говорил немного, как раз столько, чтобы избежать неловкости, но
говорил, как выражаются в театре, "в сторону", - так что Жаку не приходилось
отвечать. Всеми их маневрами Антуан руководил с такой непринужденностью, что
возвращение их под отчий кров в конце концов стало казаться самой
обыкновенной на свете вещью.
Жак очутился на тротуаре Университетской улицы, потом в вестибюле, не
слишком отдавая себе отчета во всем происходившем, даже в собственной своей
пассивности. И когда выскочивший на шум Леон открыл кухонную дверь, Антуан
со своей обычной естественно-невозмутимой манерой, не глядя на слугу,
нагнулся над столом, куда складывали почту, и бросил рассеянным голосом:
- Добрый день, Леон. А это господин Жак, он вернулся со мной. Надо
будет...
Но Леон прервал его:
- Сударь еще ничего не знает? Сударь не был наверху?
Антуан выпрямился и побледнел.
- Господину Тибо очень плохо... Доктор Теривье просидел здесь всю
ночь... прислуга говорила...
Но Антуан уже переступил порог. А Жак так и остался стоять посреди
прихожей: прежнее ощущение нереальности, кошмара усиливалось. Он помедлил в
нерешительности, потом бросился вдогонку за братом.
На лестнице было темно.
- Быстрее, - шепнул Антуан, вталкивая Жака в кабину лифта.
Стук металлической решетки, щелканье застекленной дверцы, гудение,
сопровождающее начало подъема, - все эти такие знакомые звуки, неизменно
идущие в одном и том же порядке, теперь снова, после целой вечности
забвения, один за другим, проникли в сознание Жака, погрузили его в прошлое.
И вдруг одно воспоминание, предельно четкое, обожгло его: уже было раз
пленение в этой застекленной клетке, бок о бок с Антуаном, уже была эта
молчаливая молитва: возвращение из Марселя после бегства с Даниэлем!
- Подожди меня на площадке, - шепнул Антуан.
Случай сделал ненужным эту меру предосторожности.
Мадемуазель де Вез, без передышки топтавшаяся по всей квартире,
услышала стук дверцы лифта. Антуан, наконец-то! Она бросилась в прихожую со
всей доступной при ее согбенной спине быстротой. Увидев две пары ног, она
замерла на месте и узнала Жака, только когда он нагнулся ее поцеловать.
- Боже ты мой, - ахнула она, но как-то вяло (уже третий день
Мадемуазель жила в таком смятении, что, случись любая неожиданность, она
ничего бы не добавила).
Вся квартира была освещена, все двери открыты. На пороге кабинета
возник г-н Шаль с растерянным лицом он с любопытством оглядел Жака,
захлопал ресницами и бросил свое вечное:
- А-а, это вы?
"На сей раз это более чем уместно", - не мог не подумать Антуан и,
оставив брата, торопливо направился в спальню.
Здесь было темно, тихо. Он толкнул приоткрытую дверь и в первое
мгновение увидел лишь свет ночника, потом на подушке лицо отца. Хотя глаза
были закрыты, хотя лежал он неподвижно, сомнений быть не могло: жив.
Антуан вошел.
И как только он вступил в спальню, он заметил, что у постели стоят с
таким видом, будто что-то сейчас лишь стряслось, Теривье, Селина, Адриенна и
еще одна, новая, пожилая, незнакомая ему монашенка.
Теривье шагнул ему навстречу из полумрака, приблизился и увел за собой
в ванную комнату.
- Я боялся, что ты вовремя не поспеешь, - стремительно заговорил он. -
Так вот, старина, произошла закупорка почки. Жидкость не выделяется.
Совершенно не выделяется... На беду, уремия приняла спастическую форму. Я
провел здесь ночь, не хотел оставлять женщин одних, но если бы ты не
приехал, уж совсем было собрался вызвать санитара. За ночь было три
приступа, и последний самый сильный.
- А когда почка отказала?
- Уже сутки. Во всяком случае, сестра заметила это вчера утром. И,
понятно, отменила уколы.
- Н-да, - протянул Антуан, покачав головой.
Они переглянулись. Теривье без труда прочел мысли Антуана: "Если в
течение двух месяцев подряд мы смело пичкали больного, у которого осталась
всего одна почка, разными ядами, почему же сейчас с запозданием мы стали
такие щепетильные..." Теривье нагнул голову и развел руками.
- Все-таки, старина, мы же не убийцы... При уремии морфий
противопоказан!
Ясно, противопоказан... Антуан, не отвечая, кивнул в знак согласия
головой.
- Ну,
...Поділитися у соцмережах
