Жанр: История
Семья Тибо
...Вы ее обожжете! Давайте-ка сюда. Подумать только, мне
приходится вас учить, как надо завертывать грелку! - И, на этот раз
улыбаясь, он взял скатанную салфетку, валявшуюся на буфете, снял с нее
кольцо, отшвырнул его в сторону и, обернув салфеткой кувшин, плотно
приставил его к ногам девочки. А рыжеволосая все смотрела и смотрела на
него, удивленная юношеской улыбкой, от которой лицо его сразу помолодело.
- Девочка... спасена? - отважилась спросить она.
Он не решился дать утвердительный ответ и проворчал:
- Узнаете через час.
Она не поддалась на обман. И смело посмотрела на него, не скрывая
восхищения.
"Что же здесь делает эта красотка?" - В третий раз задался вопросом
Антуан и, указывая на дверь, спросил:
- А где все остальные?
Она чуть заметно усмехнулась:
- Ждут.
- Успокойте их немного, уговорите лечь. Пусть идут спать. Да и вам,
сударыня, тоже следует отдохнуть.
- О, я-то что... - шепнула она, уходя.
- Перенесем малютку на кровать, - предложил Антуан доктору. - Понесем
так же, как прежде, поддержите ее ногу. Уберите валик пусть голова лежит
вровень с телом. Ну а теперь самое время сделать одно приспособление.
Дайте-ка мне салфетку. И бечевку от свертка. Сейчас мы соорудим аппарат для
вытяжения. Протяните бечевку между перекладинами кровати. Так, хорошо.
Удобная штука - железные кровати. Теперь нам нужен груз - любой! Ну хотя бы
вот этот котелок. А еще лучше - вот тот утюг. Здесь есть все, что душе
угодно. Ну да, он самый, давайте-ка его сюда. Вот так! А завтра все
усовершенствуем, Для небольшого вытяжения пока довольно и этого... Согласны?
Врач не отвечал. Он во все глаза глядел на Антуана, - так, должно быть,
смотрела Марфа на Спасителя, когда Лазарь поднялся из гроба{346}. Он
приоткрыл было рот. Но сказал лишь одно:
- Можно... уложить вашу сумку? - И в робком его тоне сквозило такое
желание услужить, доказать свою преданность, что Антуан почувствовал упоение
властью. Они были одни в комнате. Он подошел к молодому человеку и заглянул
ему в глаза.
- Отличный вы парень, дружище.
У врача перехватило дыхание. Антуан, смущенный еще больше, чем его юный
коллега, не дал ему вымолвить ни слова.
- А теперь отправляйтесь домой, голубчик. Час уже поздний. Нам незачем
оставаться здесь вдвоем. - Тут он чуть поколебался: - Я полагаю, теперь уже
можно сказать, что она спасена. Так я полагаю. Однако на всякий случай я
останусь здесь на ночь, конечно, только с вашего разрешения... - продолжал
Антуан, - ибо помню, что это ваша больная. Именно так. Я вмешался по
необходимости, потому что этого потребовали показания. Не так ли? Но с
завтрашнего дня я передаю малютку в ваши руки. И совершенно спокойно - руки
эти отличные. - С этими словами он проводил врача до дверей. - Если можно,
загляните сюда к двенадцати часам, - добавил он. - Я приду прямо из
больницы. Вместе и обсудим, как лечить ее дальше.
- Метр, я... я так счастлив, что мог...
Антуана впервые величали "метром". И он, упиваясь воскуренным ему
фимиамом, в неудержимом порыве протянул молодому человеку обе руки. Но
тотчас же овладел собой.
- Да нет же, я не метр, - сказал он, и голос его дрогнул. - Нет,
голубчик мой, я ученик, подмастерье, простой подмастерье. Как вы. Как
другие. Как все. Пробуем, нащупываем... Делаем все, что в силах сделать и
то уже благо.
Антуан с каким-то нетерпением ждал, чтобы молодой врач ушел. Может
быть, ему хотелось остаться одному? Но лицо его оживилось, когда он услышал
шаги молодой женщины, возвращавшейся в комнату.
- А вы что же, не собираетесь отдыхать?
- Да нет, доктор.
Переубеждать ее он не стал.
Больная застонала она икнула, и ее стошнило.
- Умница ты, Дедетта! - сказал Антуан. - Очень хорошо! - Он пощупал ее
пульс: - Сто двадцать. Ей становится все лучше и лучше. - Он без улыбки
взглянул на женщину: - Теперь я уже твердо уверен, что мы одержали победу.
Она ничего не ответила, но он почувствовал, что она ему верит. Ему явно
хотелось поговорить с ней, но он по знал, с чего начать.
- Вы вели себя мужественно, - сказал он. И, как всегда, когда смущался,
дерзко пошел к цели: - А какое отношение вы имеете к этой семье?
- Я? Да никакого. Просто соседка. Даже не приятельница. Живу под ними,
на шестом этаже.
- Ну а кто же мать девочки? Ничего не понимаю.
- Ее мать, кажется, умерла. Это была сестра Алины.
- Алины?
- Ну да, служанки.
- Старухи, у которой дрожат пальцы?
- Да.
- Значит, девочка не родня Шалям?
- Нет. Она племянница Алины, ее воспитанница а живет, разумеется, на
средства господина Жюля.
Они разговаривали вполголоса, чуть наклонившись друг к другу, и Антуан
видел близко-близко ее губы, щеки, все ее яркое лицо, которому утомление
придавало особую прелесть. Он был разбит усталостью и в то же время
лихорадочно возбужден и не в силах был совладать со своими инстинктами.
Ребенок зашевелился во сне. Они вместе подошли к постели. Девочка
приоткрыла и снова закрыла глаза.
- Пожалуй, ей мешает свет, - проговорила молодая женщина и отнесла
лампу подальше от кровати. Потом она подошла к изголовью, обтерла девочке
лоб, покрытый каплями пота. И когда она наклонилась, Антуана, следившего за
ней глазами, словно что-то ударило: под тканью пеньюара китайской тенью
вырисовывалось тело молодой женщины, и он в смятении видел его так
отчетливо, как будто она предстала перед ним нагая. Он затаил дыхание с
таким ощущением, будто ему слепит глаза, он смотрел, как в полутьме плавно
подымается и опускается ее грудь, подчиняясь ритму дыхания. У Антуана вдруг
похолодели, судорожно сжались руки. Никогда еще так внезапно не налетала на
него такая неистовая страсть.
- Мадемуазель Рашель... - послышался чей-то шепот.
Она подняла голову, сказала:
- Это Алина, ей хочется побыть около малышки.
Она улыбнулась, словно поддерживая просьбу служанки. Ему стало досадно,
что появится третье лицо, но отказать он не решился.
- Так, значит, вас зовут Рашель? - пробормотал он. - Хорошо, хорошо,
пусть войдет.
Он мельком заметил, как старушка встала на колени у кровати. Он подошел
к открытому окну, в висках у него стучало с улицы не доносилось ни
малейшего дуновения порою вспыхивали далекие зарницы, и тогда небо над
крышами светлело. И только тут он почувствовал - до чего устал ведь он
простоял на ногах три-четыре часа подряд. Он поискал глазами, нельзя ли
присесть где-нибудь. В пролете между окнами прямо на полу, на кафеле, лежали
два детских матраса, уложенных наподобие дивана. Должно быть, тут обычно и
спала Дедетта, а комната, должно быть, отведена была Алине. Он тяжело
опустился на убогое ложе, прислонился спиной к стене, и необоримое
вожделение снова охватило его: только бы еще раз проникнуть взглядом сквозь
прозрачную ткань и увидеть очертания упругой трепещущей груди! Но теперь на
Рашель свет не падал.
- А что, не сдвинулась ли у девочки нога? - невнятно спросил он, не
поднимаясь с места. Она шагнула к кровати, и все ее тело колыхнулось под
тканью пеньюара.
- Нет.
Губы у Антуана пересохли, по-прежнему его не оставляло ощущение, будто
ему слепит глаза. Он ломал себе голову, как бы устроить так, чтобы Рашель
встала против света.
- Все такая же бледненькая?
- Чуть-чуть порозовела.
- Будьте добры, поломите ее голову попрямее. Пониже и попрямее...
Тогда она вступила в полосу света, быстро прошла между лампой и
Антуаном. И было довольно этой секунды, чтобы с новой силой его обуяло
вожделение. Он вынужден был зажмурить глаза и крепче прижаться к стене он
замер, стиснув зубы и стараясь подольше сохранить под сомкнутыми веками
заветное видение. Воздух, как всегда летом в больших городах, был насыщен
смрадным запахом дыма, конского навоза, асфальтовой пыли - и дышать было
нечем. Мухи, как пули, ударялись об абажур и облепляли влажное лицо Антуана.
Время от времени вдали, над окраиной города, еще погромыхивало.
Жара, нервное напряжение, смятение чувств мало-помалу осилили его
незаметно для себя он впал в забытье: мышцы расслабились, он привалился к
стене - и заснул.
Проснулся он от какого-то странного волнения, еще в полудремоте
почувствовал что-то приятное. Он долго нежился, испытывая непонятное ему
самому блаженство, пока не определил, с какой стороны, через какую точку на
внешней границе тела проникает в него живительное благодатное ощущение.
Проникало оно через бедро. И он тут же осознал, что кто-то сидит бок о бок с
ним, что проникающее в него тепло исходит от некой живой плоти и что эта
плоть, это горячее тело - ее, Рашели, а ощущает он чувственное удовольствие,
которое стало еще полнее, как только он определил источник. Молодая женщина
приникла к нему, вероятно, во сне. У него хватило самообладания не
шелохнуться. Весь сон как рукой сняло. Место, где их бедра соприкасались
сквозь ткань, было меньше ладони, но сейчас тут сосредоточилась вся
способность Антуана к восприятию. Он застыл, не двигаясь, задыхаясь,
поразительно ясно воспринимая, чувствуя, как сливается тепло их тел, и
испытывал более острое наслаждение, чем от самого упоительного поцелуя.
Вдруг Рашель открыла глаза, потянулась, не спеша отстранилась от него и
выпрямилась всем телом. Он сделал вид, будто она его разбудила. Улыбаясь,
она призналась:
- А я чуточку вздремнула.
- И я тоже.
- Уже совсем светло, - проговорила она, подняв руку и приглаживая
волосы.
Антуан взглянул на карманные часы - было около четырех.
Девочка спала довольно спокойно. Алина сложила руки, словно для
молитвы. Антуан подошел к кровати, откинул одеяло. "Ни капли крови, все в
порядке". Неотступно следя глазами за каждым движением Рашели, он стал
щупать пульс у девочки и насчитал сто десять ударов.
"До чего же горяча была ее нога", - подумал он.
Рашель смотрелась в обломок зеркала, прикрепленного к стене тремя
гвоздиками, и посмеивалась. Шапка рыжих волос, расстегнутый ворот, сильные
обнаженные руки, открытый, смелый, немного насмешливый взгляд - вся она
приводила на память аллегорическую фигуру "Марсельезы" на республиканских
баррикадах{351}.
"Нечего сказать, хороша!" - пробормотала она, сделав гримаску. Впрочем,
она отлично знала, что сохраняет и свежий цвет лица, и всю прелесть
молодости даже в час пробуждения. Она ясно прочла это и на физиономии
Антуана, когда он подошел и взглянул на ее отражение в зеркале. Она тотчас
же заметила, что мужской взгляд ищет не глаза ее, а губы.
Антуан увидел в зеркале и себя - рукава, засученные по локоть, руки,
задубленные йодом, измятая и запятнанная кровью рубашка.
- А я-то! Ведь меня ждали к обеду в баре Пакмель! - сказал он.
На ее лице мелькнула странная улыбка:
- Ах, вот как? Значит, иногда вы бываете у Пакмель?
Их глаза смеялись. Антуан развеселился: весь свой опыт он черпал из
встреч с женщинами легкого поведения. И вдруг ему показалось, что Рашель не
так уж неподатлива.
- Ну, я иду домой, - сказала она, обернувшись к служанке, наблюдавшей
за ними. - Если я смогу быть вам полезна, не стесняйтесь, позовите меня.
И, не попрощавшись с Антуаном, она запахнула полы пеньюара и быстро
вышла легкой своей поступью.
Как только она исчезла, ему тоже захотелось уйти. "Надо подышать свежим
воздухом, - подумал он, поглядев на утреннее небо, раскинувшееся над
крышами. - А потом заехать домой, все объяснить Жаку... А сюда я приеду,
покончив с делами в больнице. Помоюсь, обрету представительный вид. Пожалуй,
можно будет ее вызвать, пусть поможет сделать перевязку. А может быть,
предупредить ее по дороге, когда буду подниматься сюда? Впрочем, ведь я даже
не знаю, одна ли она живет..."
Он дал ряд указаний Алине на тот случай, если больная девочка проснется
до его возвращения. Перед самым уходом он вдруг почувствовал угрызения
совести, подумав, а не стряслось ли что-нибудь с г-ном Шалем.
- Дверь в его спальню выходит в прихожую, она у самой печки, - сказала
служанка.
И в самом деле, у печки он увидел дверь, смахивавшую на дверцу стенного
шкафа, - она вела в длинную и узкую комнату, которая расширялась наподобие
треугольника и освещена была оконцем, пробитым в перегородке, отделяющей ее
от лестницы. Искомое было найдено. Г-н Шаль во всей амуниции лежал на
железной койке с открытым ртом и мирно похрапывал.
"Вот болван. Набил уши ватой!" - отметил Антуан.
Он решил немного подождать, надеясь, что старый чудак проснется. Стены
были увешаны благочестивыми картинками, наклеенными на цветной картон.
Книги, тоже благочестивые, украшали этажерку, а на верхней ее полке, между
двумя рядами пустых флаконов из-под духов, возвышался глобус.
"Случай Шаля... - рассуждал Антуан. - Дались мне все эти трудные
случаи. А ведь все гораздо проще: невзрачное лицо, бездарная жизнь. Когда я
делаю попытки добраться до сути, я все искажаю, преувеличиваю. Нужна
осмотрительность. А то будет, как с той служанкой в Тулузе... Да при чем тут
она? Не потому ли вспомнилось, что оконце в ее каморке тоже выходило на
лестницу? Нет, пожалуй, дело тут в запахе туалетного мыла... Прелюбопытная
штука - ассоциация идей..." И тут он отметил, что с приятным чувством рисует
в воображении образ горничной из отеля, в мансарду которой он, совсем еще
тогда юнец, прокрался однажды ночью, когда сопровождал отца в его поездке на
какой-то конгресс. Дорого бы он дал сейчас, чтобы снова овладеть пухлым
телом этой девушки, как в ту ночь, когда она лежала на грубых своих
простынях.
Господин Шаль все похрапывал. Антуан решил больше не ждать и вышел в
коридор, ведущий на лестничную площадку.
Только он начал спускаться по ступенькам, как вспомнил, что Рашель
живет этажом ниже, и на повороте стал искать глазами дверь она была
приоткрыта! Ну конечно, это ее дверь, другой тут и нет. Отчего же она
отворена?
Искать ответа не было времени: он спускался, не решаясь замедлить шаги,
и вот уже очутился на ее этаже.
Рашель стояла у себя в прихожей и случайно обернулась, услышав, что
кто-то идет. Она была свежа, причесана, переоделась - вместо розового
пеньюара на ней было кимоно из белого шелка. Рыжие волосы, пылавшие над этой
белизной, представлялись пламенем восковой свечи.
Он сказал:
- До свидания, мадемуазель.
Она подалась вперед, встала в дверях.
- Может быть, доктор, вы закусите перед уходом? Я как раз сварила
шоколад.
- Нет, ведь я весь перепачкан. Право, не стоит. До свидания!
И он протянул ей руку. Она чуть улыбнулась, но своей руки не подала.
- До свидания! - повторил он.
Она все улыбалась и не брала его руки, поэтому он сказал:
- Вы не хотите пожать мне руку?
Улыбка застыла на губах молодой женщины, и взгляд ее вдруг стал
жестким. Она, в свою очередь, протянула ему руку. Но пожать ее он не успел:
сильным рывком Рашель затащила его в прихожую и захлопнула за его спиной
дверь. Они стояли друг против друга. Она уже не улыбалась, но губ не
сомкнула, и он видел, как поблескивают ее зубы. Его дурманил запах ее волос.
Он представил себе ее обнаженную грудь и словно опять ощутил тепло ее ноги.
Он резко приблизил к ней лицо и погрузил взгляд в глаза Рашели, - широко
открытые глаза были тут, совсем близко. Она не отступила он только
почувствовал, как вся она податливо изогнулась, когда он обвил рукой ее
талию, и сама жадно прильнула ртом к его губам. И тут же с трудом вырвалась
из его объятий, потупилась, снова улыбнулась и шепнула:
- Проведешь такую ночь и теряешь самообладание...
В глубине комнаты через открытые двери он увидел постель под розовым
шелковым пологом, и восходящее солнце освещало этот альков, такой далекий и
такой близкий, словно превращая его в чашечку громадного цветка, всю в
отблесках утренней зари.
В то же утро около половины двенадцатого Рашель постучалась в дверь
квартиры г-на Шаля.
- Войдите, - раздался скрипучий голос.
Госпожа Шаль уже заняла свое место у открытого окна в столовой она
сидела выпрямившись, поставив ноги на скамеечку, и, как всегда, ровным
счетом ничего не делала. "Стыдно мне, что я бездельничаю, - случалось,
говорила она, - но в определенном возрасте уже нечего убивать свое здоровье
ради других".
- Как малышка? - спросила Рашель.
- Проснулась, попила и снова заснула.
- А что, господина Жюля нет дома?
- Да, ушел, - отвечала г-жа Шаль, со смиренным видом пожимая плечами.
Рашель почувствовала разочарование.
А старуха продолжала унылым голосом:
- Целое утро он места себе найти не мог. Ох, воскресенье ужасный день,
когда в доме есть мужчины. Я все надеялась, что беда с девочкой его
образумит, он покладистее станет. Да куда там! Уже сегодня с утра что-то
надумал, а что, господь ведает! Ходит с кислой рожей - я эту рожу
давным-давно знаю, пятьдесят лет с гаком с сынком своим мучаюсь. К обедне
отправился за час, а то и побольше до начала. Ну, как по-вашему, разве это
дело? И все домой не возвращается. Погодите-ка, - сказала она, вдруг поджав
губы, - вот и он. На ловца и зверь бежит... Заклинаю тебя, Жюль, -
продолжала она, оборачиваясь к сыну, который вошел на цыпочках, - не хлопай
ты так дверями. Подумай не только о моем больном сердце, Дедетту пощади:
ведь она так и помереть может.
Господин Шаль и не пытался оправдываться. Он был рассеян, явно чем-то
озабочен.
- Пойдемте, взглянем на малютку, - предложила ему Рашель. И как только
они очутились у постели девочки, которая снова уснула, Рашель тотчас же
спросила: - Вы давно знакомы с доктором Тибо?
- Что? - переспросил Шаль.
В его глазах появилось испуганное выражение, но он улыбнулся с
проницательным видом, повторил: "Что?" - и тут же умолк. Затем, как человек,
решившийся доверить тайну, он круто повернулся к ней и сказал:
- Послушайте, мадемуазель Рашель, вы были так добры к Дедетте, что я
осмеливаюсь попросить вас об одной услуге. Я просто убит всем этим и сегодня
утром прямо голову потерял право, следует еще разок туда сходить... И
медлить нечего. Но так-так страшно во второй раз подойти к этому окошечку
совсем одному! Не отказывайте мне, - говорил он умоляющим толом. - Честное
слово, мадемуазель Рашель, это отнимет у вас не больше десяти минут.
Она, улыбаясь, дала согласие, так ровно ничего и не поняв из его
разглагольствований, и заранее готова была позабавиться чудачествами этого
юродивого, к тому же она не прочь была остаться с ним с глазу на глаз и
расспросить об Антуане. Но за всю дорогу он, казалось, так и не услышал ни
одного ее вопроса и не раскрыл рта. Было уже далеко за полдень, когда они
пришли в полицейскую часть. Комиссар только что ушел. У г-на Шаля до того
вытянулось лицо, что дежурный полицейский чин даже озлился:
- Поскольку я нахожусь здесь, значит, я его заменяю. Что вам угодно?
Господин Шаль боязливо взглянул на него и, уже не осмеливаясь уйти,
пустился в объяснения:
- Я, знаете ли, все обдумал. И мне надо кое-что добавить к своему
заявлению.
- К какому еще заявлению?
- Да я уже приходил утром и все передал - вон в то окошечко.
- Ваша фамилия? Сейчас найду дело.
Любопытство Рашели было возбуждено, и она подошла поближе. Полицейский
чин быстро вернулся с папкой в руках и осмотрел посетителя с ног до головы.
- Шаль? Жюль-Огюст? Это вы и есть? О чем идет речь?
- Да я, знаете ли, опасаюсь, что господин комиссар не совсем ясно
понял, где я нашел деньги.
- "Улица Риволи", - сказал полицейский, заглянув в какой-то листок.
Господин Шаль усмехнулся с таким видом, будто выиграл пари.
- Так и есть! Нет, это не совсем точно. Я снова там побывал и, ей-богу,
на месте мне вспомнились такие подробности, которые следовало бы для пользы
дела отметить, чтобы до конца быть порядочным. - Он кашлянул в кулак и
продолжал: - В общем-то, не смею утверждать, что... это было на улице,
скорее в Тюильри. Да-да. Я был в Тюильрийском саду, понятно? Я даже посидел
на каменной скамейке - она вторая от газетного киоска, когда идешь от
площади Согласия к Лувру. Значит, так: сидел и держал в руке тросточку.
Сейчас сами увидите, отчего я так настаиваю именно на этой подробности.
Вижу: мимо проходит господин с дамой, а за ними тащится мальчишка. А они
между собой разговаривают, и я даже подумал - вот ведь пара какая, сумели и
семью свою создать, и сына имеют, и все такое прочее... Видите, я вам все
говорю. И тут мальчишка проходит мимо скамьи, на которой я сижу, и падает. И
вопит. Не в моем обыкновении проявлять душевную слабость - сижу себе, не
двигаюсь. А мамаша кидается к нему. Становится на колени перед мальчишкой,
прямо против меня, почти у моих ног - я тут при чем, не правда ли? Ну и
вытаскивает из своей дамской сумочки, которую в руках держит, носовой платок
или какую-нибудь там тряпицу, чтобы утереть лицо мальчишке. А я все сижу
себе и сижу. И тут, значит, когда они ушли, - говоря это, он поднял вверх
указательный палец, - я стал ворошить тростью, кончиком трости, песок и
вдруг вижу - деньги. Припомнил все это я уже после. Я всегда был, как
говорится, человек щепетильный. Мадемуазель может это засвидетельствовать:
прожил я пятьдесят два года, и упрекнуть мне себя как есть не в чем это
надо учесть. И, значит, зря я не болтаю. Ну вот и появилась у меня такая
мысль: может, эта дама и ее сумочка имеют какое-то отношение к деньгам, и я
вам это со всей прямотой и высказываю.
- А догнать их было нельзя? - спросила Рашель.
- Да нет, ушли далеко.
Полицейский чин отвел глаза от бумаг.
- А можете ли вы, по крайней мере, описать их приметы?
- Про господина ничего сказать не могу. А дама была одета в темное,
дать ей можно лет тридцать. У мальчишки был паровоз. Да, точно вам говорю,
такая подробность - паровозик. Именно паровозик, так его и назовем я хочу
сказать - вот такой величины. Мальчишка тащил его за собой. Вы записываете?
- Будьте покойны. Вы все сказали?
- Все.
- Благодарю вас.
Рашель уже подошла к двери, собираясь выйти. А г-н Шаль и не думал
уходить. Он облокотился на подставку и наклонился к самому окошку.
- И еще одна крохотная подробность, - произнес он негромко и весь
побагровел. - Весьма возможно, что, сдавая деньги на хранение, я допустил
маленькую ошибочку. Именно так. - Он умолк и вытер пот со лба. - Помнится, я
сдал два кредитных билета, верно ведь? Два билета по пятьсот франков. Да,
да, теперь я в этом уверен. Ошибка с моей стороны, или, скорее, оплошность.
Потому что... поскольку я нашел... не совсем то: нашел-то я один билет...
один билет в тысячу франков. Понятно?.. - Пот струился по его лицу, и он
снова обтер его. - Отметьте это, раз я вспомнил хотя, по существу, это одно
и то же.
- Отнюдь не одно и то же, - возразил полицейский чин. - И, уж поверьте,
имеет немаловажное значение! Господин, потерявший кредитный билет в тысячу
франков, может приходить сюда хоть сто раз, ему так и не отдадут ваши два
пятисотенных билета. Вот в чем загвоздка! - Он смерил г-на Шаля недовольным
взглядом: - Есть у вас при себе хоть документ, удостоверяющий личность?
Господин Шаль пошарил в карманах.
- Ничего нет.
- Этого еще не хватало, - заметил полицейский чин. - К сожалению, так
просто вас отпустить нельзя. Вас будет сопровождать полицейский до самого
дома, и пусть консьерж засвидетельствует, что ваша фамилия и место
жительства не являются вашим измышлением.
Господину Шалю, казалось, все вдруг стало безразлично. Он то и дело
вытирал пот, впрочем, лицо его сделалось каким-то просветленным, почти
радостным.
- Я к вашим услугам, - вежливо сказал он.
Рашель рассмеялась. Г-н Шаль с тоской посмотрел на нее, о чем-то
поразмыслил, наконец решился подойти к ней и, чуть заикаясь, произнес:
- Случается, мадемуазель Рашель, что под курткой никому не известного
простого человека бьется более благородное сердце, да, именно так, более
благородное и, присовокуплю, более честное сердце, чем под цилиндром
господина такого-то и такого-то, который пользуется всеобщим уважением и
даже осыпан всяческими почестями. - Подбородок его дрожал. Он тотчас же
пожалел о своей горячности. - Вас это не касается, мадемуазель Рашель. Да и
вас также, сударь, - добавил он, безбоязненно глядя на полицейского,
вошедшего в комнату.
Рашель не стала заходить в каморку консьержа, у которого полицейский
выяснял личность г-на Шаля, и поднялась к себе.
Антуан ждал ее на лестничной площадке.
Она не думала, что встретит его здесь. И, увидев, почувствовала прилив
такой бурной радости, что на миг закрыла глаза, хотя на лице ее радость
почти не отразилась.
- А я звонил, звонил... И уже совсем отчаялся.
Они весело смотрели друг на друга, улыбаясь, как заговорщики.
- Как вы собираетесь провести утро? - спросил ем, восхищенный ее
элегантностью к ней так шел светлый полотняный костюм и шляпка, украшенная
цветами.
- Утро? Да ведь уже второй час. А я еще и не завтракала.
- И я тоже. - Он тут же решился: - Давайте позавтракаем вместе. Ну,
пожалуйста! Согласны?
Она улыбалась, покоренная выражением его лица - лица ненасытного
мальчишки, не умеющего скрывать свои желания.
- Скажите "да"!
- Ну хорошо, да!
...Поділитися у соцмережах
