Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...амоуважения.
Посол:
- Вы забываете о благочестивых отцах ордена иезуитов.
Королева громко засмеялась, отчего у нее всколыхнулся
живот. И тут же она ощутила первые признаки беременности,
на сей раз она была обязана ею своему красавцу,
своему любимцу. Тем скорее должен исчезнуть король,
к чему тратить слова. Пусть убирается прочь лживый
убийца, что стоит позади письменного стола. Мне
дела нет до их происков. Я опять жду моего красавца.
Моего любимца навеки.
Посол, невозмутимо:
- Духовник Коттон чист сердцем. Этим он может
усыпить тревогу короля, и тот упустит время.
Королева:
- Ах вы, слизняк! Поищите уверток поудачнее. Коттон
так успел усыпить его, что старик сам уже не знает,
на каком он свете. Скоро увидит, на каком.
Теперь Мария Медичи сделала все, что могла, посол
тоже. Дальше они не пошли. Королева вынуждена была
присесть на корточки, колики потребовали на сей раз бурного
выхода. Вонь, которая вдруг наполнила комнату, вызвала
наконец наружу тошноту, томившую посла. Опер-
шись на руки, он загрязнил китайский письменный стол, подарок
генерала иезуитов. Оба идола одобрительно кивали. Всякий раз, как он
давился и блевал, все колокольчики на пагоде серебристо звенели.
Для чего было этим высоким особам надсаживать свои души и тела? Ведь
чердак чистильщика серебра существует все равно, а его соломенный тюфяк
тоже не пахнет розами. И тем не менее на нем сидят, поджав ноги, как
добрые приятели, герцог д'Эпернон, губернатор, генерал-полковник от инфантерии,
и бывший судейский писец, больной любострастной болезнью. Подагрик
сказал сифилитику:
- Свою болезнь ты можешь передать другому, если укусишь его. Малый,
которого мы ждем, не знает ни стыда, ни совести. Укуси его, как только
он взбунтуется.
Судейский писец с трудом пролаял глухому прямо в ухо, некоторые звуки
выпадали совсем.
- Он все сделает за деньги. Он, как и я, из судейских и не добронравней
меня, служит нашим и вашим, ворует у сторон суммы, которыми должен
подмазывать мне подобных. Дважды он уже отсидел, раз за убийство, которое
совершил другой, а второй - по заслугам, за долги.
Герцог сказал, что бессовестный прохвост получил указание свыше. Тот,
кто в огне очага видит, как виноградная лоза превращается в трубу архангела
и, сам трубит в нее, пока оттуда потоком не польются святые дары, -
такого сорта дурак может быть и полезен, но чаще всего он становится
опасным.
- Такие бывают в союзе с дьяволом, сами того не подозревая. Кусай,
говорю я.
- Высокочтимый господин, - отвечал сифилитик. -
Видно, что вы плохо знаете судейских. Для дьявола их крючкотворство
слишком замысловато, он с ними не связывается. А наш приятель, кроме того,
изучал богословие. Когда я искал для вас подходящего человека, я нашел
его у госпожи Эскоман, жрицы Венеры, ныне в большом упадке. Она отдает
комнаты внаем. Там-то сидел наш приятель за трактатами иезуитов.
Прежде всего я купил для него все, что только сочинили святые отцы об
убийстве королей. Его как раз на это очень тянуло, только денег у него
не было. Кстати, позволю себе напомнить господину герцогу, что мне до
сих пор не выплачены расходы, издержки и вознаграждение.
- Что? Как? - спросил д'Эпернон. Так как один из них был глух, а другому
не повиновалась поврежденная глотка, то по этому пункту они не могли
столковаться. В конце концов судейский писец все-таки выдавил из себя:
- Высокочтимому господину не следовало бы допускать, чтобы связь отбросов
человечества с его сиятельством была разглашена и доведена до сведения
суда.
Это Эпернон расслышал точно и безошибочно.
- Ты собираешься заговорить, негодяй? При первом нее слове тебе
забьют в глотку кол и тебя колесуют.
- Но письменные улики все-таки останутся, - пригрозил приятель. -
Госпожа Эскоман дала мне письма для передачи высоким особам, ибо она
что-то пронюхала и хочет спасти короля. Она по этому поводу совсем обезумела,
старая сводня.
Про себя герцог на всякий случай отметил имя Эскоман. Своему приятелю
он пояснил со всем величием, какое не покидает вельможу и приличествует
ему даже на соломенном тюфяке чистильщика серебра:
- Ты сам и тот человек, которого ты выбрал, извольте просто исполнять
свои обязанности. Служба, больше я знать ничего не желаю, - заявил генерал-полковник.
Он принял гордую осанку, что причинило ему изрядную боль.
Следствием было то, что убийца Равальяк, когда судейский писец впустил
его в мансарду, застал герцога д'Эпернона на ногах.
Тут судейский писец еще раз пошел оглядеть все кругом, не подслушивает
ли кто. Герцог тем временем созерцал убийцу, который показался ему
пригодным для дела. Рост у него был высокий, костяк как у зверя и огромные
руки. Его зловещее лицо вполне подошло бы к случаю, если бы не выделяло
его так резко из толпы. Волосы, борода - они, собственно, не рыжие,
скорее темные с огненным отливом, тоже необычные для людей. При этом надо
заметить, что зловещее лицо вовсе не обличает будущего убийцу. Оно
может быть коварным, а не бессмысленно кровожадным. Оно может носить на
себе много следов, - но злодейство не запечатлевается, ни до, ни после
свершения. Следы же остаются от привычек, порочных или низменных. Сутяжник
из самых мелких, самоистязатель и духовидец по причине нечистой совести,
словом, слабый человек под ложной личиной - нет, этот малый не
пригоден для прямого честного дела, если можно так выразиться.
Судейский писец вернулся в комнату, но остался у притворенной двери,
наблюдения ради. К убийце он обратился с несколькими подходящими словами,
меж тем как герцог д'Эпернон размышлял, не благоразумнее ли немедленно
передать обоих полицейскому офицеру. Король поставил во главе своих
армий трех протестантских генералов. Д'Эпернон должен остаться в Париже,
он даже подозревает, что король отрешит его от должности. Со всеми
почестями, только из-за подагры - генерал-полковник от инфантерии должен
быть крепок здоровьем. А на самом деле король его уничтожит после первой
же победоносной битвы, иначе он не может поступить, несмотря на свое
отвращение к палачу. Я избавлю короля от необходимости меня казнить, я
ему выдам его убийцу при условии, что сам получу командование армией. Об
убийце говорит весь город и наблюдает, одет ли он в фиолетовый или зеленый
цвет.
- Мэтр Равальяк, - сказал герцог. - Вы родом из Ангулема. Вы себя
считаете, как мне говорили, избранником. Это меня радует.
Равальяк, глухо, грозно:
- Высокочтимый господин, память изменяет вам. Меня вы знали давно,
еще до того, как я стал знаменитым цареубийцей, на которого оглядывается
вся улица. Вы отрекомендовали меня отцам ордена Иисуса, которым я и доверился,
дабы они помогли мне умиротворить мою чувствительную совесть.
Никто не хочет понять меня. А теперь высокочтимый господин представляется
глухим.
Д'Эпернон:
- Что? Как? Не ослышался ли я? Ты знаменит, у тебя есть совесть? На
колени сию минуту!
Равальяк, падая ниц:
- Я отброс. Что пользы, если архангел дал мне потрубить в свою трубу?
Д'Эпернон:
- Зачем?
Равальяк:
- До этого я должен додуматься сам. Никто не изречет решающего слова,
ни архангел, ни высокочтимый господин, ни каноник в Ангулеме, который
дал мне ватное сердце, а в нем кусочек святого креста.
Д'Эпернон:
- Так он говорит. Тебя никто всерьез не принимает, приятель. Ты напускаешь
на себя важность. Всему городу известный цареубийца! Выдохся
ты, ничего из тебя не получится, ступай домой.
Равальяк вытаскивает нож:
- Тогда я сейчас же заколюсь у вас на глазах.
Судейский писец:
- Нож без острия. А он собирается им заколоться.
Равальяк вскакивает:
- Что ты, мразь, знаешь о борьбе с незримым? Нож похищен. На постоялом
дворе мне был голос: твой нож должен быть похищен. По дороге, когда
я шел за какой-то повозкой, другой голос повелел: сломай его о повозку.
Третий голос, в Париже в монастыре Невинных младенцев...
- Невинных, - повторил судейский писец.
Равальяк:
- После третьего голоса я жалостно воззвал к королю, когда он проходил
мимо, дабы предостеречь его. Было бы дурно убить его, не предупредив.
Королевские жандармы оттолкнули меня.
Судейкий писец:
- Ты был в фиолетовом или в зеленом? В следующий раз надень, пожалуйста,
другой кафтан, в котором ты еще не попадался на глаза королю.
При этом судейский писец тоже вытащил нож, но с острием. Он стоял позади
Равальяка, по знаку высокочтимого господина он не замедлил бы пронзить
им сзади сердце преступника с беспокойной совестью. Это, по человеческому
разумению, единственный способ помешать раскрытию убийства,
прежде чем оно совершено.
Герцог безмолвно остановил его, судейский писец спрятал нож - не без
сожаления. За этого покойника он бы уж стребовал должную мзду. Если же
будет убит король, кто заплатит тогда? На горе судейскому писцу, у высокочтимого
господина были те же мысли. "Лучше идти наверняка, - думал д'-
Эпернон. - Короля надо убрать. Только что у меня самого вдруг заговорила
совесть. У нее скверная привычка выставлять разумные доводы". Он спросил
убийцу:
- Твое решение по-прежнему неизменно? Отвечай прямо. А ты, писец,
следи за дверью. Тут дело идет не о богословии, а о политике. Что ты хотел
спросить у короля подле монастыря Невинных младенцев?
- Во-первых, мне надо было предостеречь его, - повторил Равальяк. -
Он не должен умереть без предупреждения.
Д'Эпернон:
- Тщетные старания. Все предостерегают его понапрасну. Он сам этого
хочет.
Равальяк:
- А затем спросить его, правда ли, что он намерен воевать против папы.
Д'Эпернон:
- Спроси его солдат, они только этого и ждут.
Равальяк:
- И, наконец, верно ли, что гугеноты собираются изрубить всех истинных
католиков.
Д'Эпернон:
- Отточи снова свой нож.
Равальяк, пылая жаждой деятельности:
- Сию минуту, высокочтимый господин. Распятие, которое я видел, повелело
мне это.
Д'Эпернон:
- Стой! Куда ты? Сначала нужно, чтобы было объявлено регентство и
чтобы короновали королеву. Вспомни о королевстве. День после коронации -
твой.
Равальяк:
- Как я не подумал об этом, когда все мои чувства и помыслы о королевстве!
Да здравствует благочестивая регентша, смерть еретику, виновнику
наших бед!
Они поочередно прибегали к тону посредственных актеров, обсуждающих
государственное дело.
- У вас есть ватное сердце, храбрый Равальяк, с вами ничего не может
случиться. Вы обессмертите свое имя и войдете в историю.
Жалкое чудовище познало наконец уважение, которого вследствие отталкивающей
наружности было всегда лишено. Сбылась его мечта! Вытянувшись
во весь рост, Равальяк приветствовал собеседника поднятой рукой. Д'Эпернон
попытался ответить ему тем же, но подагра, подагра...
Судейский писец переусердствовал, подражая их жестам, отчего у него
на лице лопнул нарыв, и содержимое залило глаз. С проклятиями отправился
он проводить убийцу. Несмотря на своей злой недуг, он еще надеется пожить
на свете. А здоровенный малый скоро будет колесован.
Герцог Д'Эпернон подождал, пока они оба покинули дом. У него было
горько на душе, по причине его ничтожной роли - нечем блеснуть перед
всем миром, нельзя покичиться смертью монарха, хотя бы и столь замечательного.
Слава есть слава, и в историю попадает какой-то Равальяк. Кому
будут известны прежние убийцы, те восемнадцать или даже больше, чьи попытки
не удались? Среди них были отважные солдаты, были фанатики, не обладавшие
робкой или лукавой совестью. Кто вспомнит о склонных к мистике
юношах, почти непорочных, которые думали, что убив его, они уступят свое
место в аду большему грешнику. Все забыто, все затеряно, останется один
лишь ничтожный хвастун, потому что он последний. Грязные дела, отжившие
суеверия, последыш соединяет в себе накипь целого столетия пагубных привычек.
Низок и бессмертен - вот каков последний.
ТОЛЬКО ДОСТУП
Эскоман - дама легких нравов, целый год старалась спасти жизнь короля
Генриха. Он много любил, его последний, ему неведомый друг-женщина, тоже
много любившая.
Она оставалась белокурой, не без помощи искусства, ее прелести держались
довольно стойко. Некоторым юнцам она нравилась, ради нее они прибегали
к ростовщикам. Жить на средства несовершеннолетних нелегко. Она решилась
сдавать свою квартиру для встреч других женщин с их случайными
спутниками. Самое оживление начиналось под утро, когда танцевальные и
игорные залы закрывались и по различным причинам парочки оставались без
крова. Эскоман по большей части возвращалась домой одна; если же ей удавалось
привести с собой чету платных гостей для своей собственной
спальни, то сама она сидела это время с видом важной дамы у себя на кухне.
Она ни на что не жаловалась. Она находила, что жизнь, в общем, устроена
правильно.
Иногда милость случая этим не ограничивалась. Кто-нибудь стучался у
входной двери, когда уже светало. Эскоман кричала вниз, чтобы подождали.
Поспешно будила она своего жильца, занимавшего вторую спальню, чтобы он
из постели перекочевал на кухню. Человек, живший у нее в прошлом году,
не заставлял себя долго просить. Он был уступчив, услужлив, больше читал,
чем спал. Он брал с собой свои книги. В то время как посетители
пользовались его ложем, жилец был занят серьезными вопросами. Присутствие
особы женского пола с неприкрытыми прелестями не отвлекало его
никогда. Все происходящее в ее квартире ничуть не занимало его. Опыт научил
Эскоман различать притворное равнодушие от настоящего; в его равнодушии
она не сомневалась. Он был необычайно высок и силен; тем не менее
эта порода более целомудренна, чем люди маленькие, хилые. Так как он не
проявлял никакого любопытства к ее делам, она заинтересовалась его делами.
Во время его отсутствия она обследовала предметы его прилежных занятий.
Это были главным образом сочинения некоего Марианы из ордена Иисуса.
Латыни она не знала; однажды, когда они оба очутились ночью на кухне,
она стала задавать осторожные вопросы. Он отвечал с готовностью; казалось,
у него давно назрела потребность высказаться. Во всем, что он
читал, обсуждалось право на убийство тирана. Эскоман, со своей стороны,
не была убеждена в этом праве и не верила, чтобы какой угодно благочестивый
отец мог дать нам его. Тирана же она знала по имени; проповедники
часто его называли. Египетский тиран - странным образом говорили они,
хотя подразумевали короля Франции. Он же, напротив, показывал свободомыслие,
он не карал их. Эскоман стояла за свободу, так как и ее промысел
требовал свободыс большим основанием, казалось ей, чем ремесло злобствующих
проповедников или ораторов на перекрестках. Родственники легконравной
дамы были крестьяне. Одному из ее братьев король купил корову; двоюродному
брату, который некогда был ее женихом, он помог наличными
деньгами.
Она считала короля хорошим. Но это не значило, что жилец ее плох.
Ошибка его в том, что он принимает близко к сердцу чужие распри, словно
они касаются его самого, а не выходят далеко за пределы его заурядной
личности. Легконравная особа тотчас же разгадала его и не раз пыталась
обратить к женщинам, на беду - тщетно. Если бы его полнокровное тело было
удовлетворено, она не сомневалась, что и разум его не замедлил бы отрешиться
от вредоносных идей. Но он вместо этого отказался от комнаты и
пояснил почему. Он решил ехать к себе на родину, чтобы открыться святым
отцам в своем сверхъестественном назначении. Пусть одобрят его намерение.
Он нуждался в поддержке и доверился не только своей хозяйке. По
всей округе на него указывали пальцем: этот убьет короля. Говорили, а
сами пожимали плечами - почему именно он? Однако предпочитали толковать
об этом шепотом, потому что, кто знает, можно, чего доброго, самим впутаться.
Эскоман гордилась тем, что бывает в доме, который иногда посещает король:
у богача Цамета. Тот охотно пользовался дамами легких нравов как
украшением и приманкой своих игорных зал, когда там собиралось смешанное
общество. Но стоило появиться важным господам, не говоря уж о его величестве,
как особы вроде Эскоман удалялись с черного хода. Ей никогда и в
голову не приходило предстать перед королем. Зато она неутомимо,
бесстрашно, невзирая ни на какую опасность, старалась приблизиться ко
всем, кто помог бы ей спасти жизнь короля. Его же самого она никогда не
подкарауливала и никогда не направляла к нему ни одного из своих бесчисленных
писем, так он был для нее свят.
Она открыла все, что знала, бывшему сапожнику, который по происхождению
был ей ровней. Цамет немедленно провел ее в уединенный покой, где
некогда отдыхала Габриель д'Эстре, отдыхала напоследок перед тем, как
для нее наступили все ужасы конца. Сапожник и легконравная дама вместе
повздыхали над участью короля.
- Вот пробил и его час, - шептал богач. Бедная женщина в мишурном
стеклярусном платье пылала страстным упованием.
- Он узнает и примет меры. Только бы получить доступ к нему! Цамет,
ты должен поговорить с ним.
- Эскоман, ты преувеличиваешь мое значение. Одно лишнее слово, и меня
самого отправят туда же.
- Цамет, чего ты боишься? Ведь он король, ты будешь под его защитой,
если скажешь ему, что объявился новый убийца.
- Эскоман, во-первых, король уж не таков, каким был раньше. Он очень
раздражителен, по причине тяжких забот. Прибавь к этому: он всегда хотел
быть любимым. Теперь его осаждает ненависть, я давно его знаю, жизнь под
таким гнетом ненависти не может быть ему дорога.
- Цамет, я люблю его. Мы оба любим его. Всякий, кто знает, что
объявился новый убийца, из любви скажет ему правду.
- Эскоман, много ли людей без утайки сообщили ему правду, после того
как ты им открыла ее? А сами-то они разве нуждались в разоблачениях?
- Цамет, этого я от тебя не ожидала. Ты намекаешь, что королева знает
об убийстве и тоже ответственна за него.
- Эскоман, замолчи, Христа ради; иначе мне придется для нашей общей
безопасности запереть тебя в самый глубокий подвал.
- Туда, Цамет, где твои мешки с золотом? Но там ли они еще? Многих из
прежних ценностей я не вижу у тебя в доме. Неужто ты уже готовишься к
бегству?
- Эскоман, замечай только дозволенное, не слушай того, что запрещено.
Королева не помнит себя от жажды мести, ибо ее Кончини был высечен королевскими
судьями и целый день просидел под стражей за свою наглость; король
радуется. Это скрепляет его смертный приговор.
- Цамет, королеве сказала одна из ее прислужниц, что я должна сообщить
ей нечто чрезвычайно важное для блага короля. Королева согласилась
меня выслушать, как и следовало ожидать. Завтра она примет меня.
- Эскоман, королева сегодня отбыла в загородный замок.
- Цамет, не скажи это ты, я бы не поверила. Нет и нет, королева завтра
вернется. Я предложила ей перехватить письма, которые завтра будут
отправлены в Испанию.
- Эскоман, сделай милость, извини меня. Я ничего не пожалею, если ты
сохранишь в тайне то, о чем говорилось в этой комнате.
- Цамет, твои деньги не дадут мне счастья. Тебе самому они не помогут.
- Эскоман, я с самого начала думаю об одной особе, которая выслушала
бы тебя. Ваши намерения, вероятно, сходятся, но это не значит, что она
больше может противостоять судьбе, нежели ты. Однако ты встретишься с
ней у меня в доме, - я не скажу, когда и что это за особа. Ты должна
угадать сама. Ну, а теперь довольно: сделай милость, извини меня.
У легконравной дамы был знакомый юноша в министерстве, который воровал
для нее письма. Юношей было двое; однако первый, который рассказал
ей об ужасных письмах, дабы его объятия приобрели большую ценность, потом
отказался доставить их. На все ее пылкие речи о страшном преступлении,
которое он может предотвратить, юный чиновник отвечал:
- Хлеб везде сладок, любезная госпожа.
Его приятель, на которого она не обращала внимания, однажды в уличной
сутолоке сунул ей что-то в руку, а сам при этом глядел в сторону и тут
же исчез. Открыв дома сверток, она так и упала на постель, сердце ее готово
было разорваться от безмерной радости. Она уже видела короля спасенным.
Но еще не видела, каким образом. Что за неожиданная удача! Она
сама себе не верила и поминутно ощупывала письма; однако дальнейшие шаги
стали ей еще менее ясны. Не пойти ли в арсенал к господину де Сюлли?
Она, разумеется, давно уже ему написала, но не получила никакого ответа.
Показать ему теперь украденные письма? Она считала его жестоким человеком
и отложила посещение.
Она зашила письма в нижнюю юбку, отправилась к иезуитам на Сент-Антуанскую
улицу и пожелала видеть отца Коттона. Но об одном она забыла: если
цареубийцу короля знает весь город, то и спасительница его вряд ли
неизвестна. Ее встретили очень грубо. Коттон даже не вышел. Принял ее
отец прокуратор, дал ей высказаться, о зашитых письмах она, к счастью,
умолчала. Ее взволнованный рассказ он выслушал, как самое обыкновенное
дело. После чего с ледяной холодностью отпустил ее, даже пожелал ей идти
с миром. Это окончательно вывело ее из себя, она выкрикнула:
- Королю вы даете умереть, а ты, пес, будешь жить.
Она ударила преподобного отца по лицу, после чего он сразу стал кроток
и обходителен. Что она предполагает делать, пожелал он узнать.
Эскоман:
- Стать на перекрестке. Поднять народ против вас, убийцы, убийцы! -
кричала она за толстыми стенами, которые не пропускали ничего.
- Успокойся, дочь моя. Я сам поеду в Фонтенбло к королю.
- Это правда? - спросила она; ей очень хотелось ему поверить. Невозможно,
чтобы люди были страшнее лютых зверей. Надо только подхлестнуть
их вялое сердце, хотя бы пощечиной.
Итак, она ушла и не заметила, что кто-то следовал за ней по пятам,
целый день. Другой поспешил из дома ордена Иисуса в дом герцога д'Эпернона.
Произошло это восьмого мая. Короля не было в Фонтенбло; в этот час
он бродил с дофином между высоких шпалер своего сада, а королева и посол
занимались каждый своим делом. На пересечении двух улиц Эскоман столкнулась
со своим прежним жильцом.
Он не дал удивленной женщине слова вымолвить. Как будто они расстались
вчера, он продолжал разговор с того, на чем тогда остановился. Его
великое дело назначено на ближайшее время, ему дано повеление, ему даны
полномочия. Его чуткая совесть наконец-то успокоилась. Случилось это
после того, как у себя на родине он увидел свою благочестивую мать, причащавшуюся
святых тайн. Ему, цареубийце, отказано в святом причастии. Но
он матери своей, пребывающей в состоянии полной безгрешности, передоверил
свое преступление, теперь оно уже исчезло из мира, и ему нечего бояться
ада. А если даже и не так, все равно он встретится там с себе подобными
прославленными личностями.
Она отвечала, что он, видимо, научился на кляузных делах, как спихивать
на другого свою вину.
- Однако берегись! Ты узнаешь, что тебя опередили.
- Уж не ты ли? Повсюду говорят, что ты за это время повредилась в
уме. - С этим он удалился.
По ее лицу вдруг потекли слезы. К ней приближались пустые носилки.
Она села в них и указала свой дом. Она нарядилась и прикрасилась, как
только могла: вечером она решила быть у Цамета.
И королева Наваррская помышляла сегодня об игорных столах финансиста.
Он довел до ее сведения: если у нее нет денег на игру, он будет иметь
честь приготовить для нее кошелек. Но это меньше всего интересует ее,
хотя она, как обычно, израсходовала свои средства преждевременно, а к
королю, своему бывшему супругу, более не имела доступа. Между тем она
знает: его смерть решена.
О! Она знает это, как и другие. То, что так широко известно, надо думать,
не дойдет до осуществления. Посылая некогда убийцу к королю, сама
она приняла все нужные меры, а дело все-таки сорвалось. Божественным
промыслом он был спасен. Только бы и на сей раз покушение не удалось!
Своему капеллану она велела читать мессы о спасении одного смертного,
чьего имени не назвала. А про себя меде тем твердила: "Господи, еще раз!
Еще на этот раз!" Марго молилась в сердце своем, чтобы, после того как
вымер ее род, ей был сохранен спутник ее юности, чтобы она не утратила
всех до последнего. Двадцатилетнего юношу, которого она недавно выписала
из провинции, она отсылает прочь. Все ее мысли и чувства принадлежат одному
Генриху.
"Он не допускает меня к себе, да и как бы он поверил мне после того,
что сама я посягала на него. Марго, какое бессилие! Генрих, друг мой,
неужто ты не распознаешь своих врагов? Ведь каждый может тебе их перечислить,
но все молчат, это заговор молчания, а что могу я, единственная,
кто хочет говорить! Написать ему, что королева, его жена... Он это
знает. Если бы только человек верил всему, что знает! Впрочем, моего
письма он все равно ведь не получил бы. Он окружил себя своими королевскими
жандармами. Ранее его хранила одна лишь воля к жизни. Он страстно
хотел жить. Генрих, я тебя не узнаю.
Они не посмеют убить его. Весь город посвящен в тайну, он не потерпит
злодеяния, поднимется возмущение. На убийцу пальцами показывают. И какая-то
женщина суется повсюду, она хочет спасти жизнь короля. Я опережу
ее, и это право, мое последнее право, никто не смеет у меня отнять. Почему
она бросается ко всем, а ко мне не идет?"
Мадам Маргарита Валуа поехала на дом к Эскоман, даме легких нравов.
Эскоман у Цамета, сказали ей. Она направила свой путь туда же, была,
принята с особыми почестями, и сам хозяин дома, вручив ей кошелек, провел
ее в залу для высокопоставленных гостей. Ее партнерами были господа
д'Эпернон и де Монбазон - четвертой была какая-то дама, которой никто не
знал. Герцог д'Эпернон по секрету сообщил королеве Наваррской, что это
чужестранка и очень богатая. Может быть, он услышал это от хозяина дома
и поверил ему. Марго нашла, что кошелек, из которого та вынимала деньги,
весьма схож с ее собственным. Д'Эпернон,
...Закладка в соц.сетях
